Брайан Стейвли 
Последние узы смерти

Звезды новой фэнтези – 

Хроники Нетесаного трона – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68531966
«Хроники Нетесаного трона. Книга 3 : Последние узы смерти : роман / Брайан Стейвли»: Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2022
ISBN 978-5-389-22241-0
Аннотация

Двое братьев и сестра, потомки правящей династии, разобщены и растеряны, в то время как будущее Аннурской империи находится на острие клинка: к столице приближаются орды диких кочевников. Адер, провозгласившая себя императором, не сможет долго сдерживать их наступление без помощи гениального, нечеловечески жестокого полководца – кенаранга Рана ил Торньи. Но что, если он снова предаст Адер? Сумеет ли она противопоставить свою волю и разум его чудовищному интеллекту?..
Ее брат Каден, который должен был унаследовать Нетесаный трон после смерти своего отца от руки убийцы, отрекся от престола в пользу республики. Кадену известно, какая угроза исходит от кенаранга. Но ни один из советников принца не хочет поступиться своими амбициями ради общего дела…
Валин, брат Кадена и Адер, воин элитного подразделения, считается погибшим в схватке, хотя о том, что случилось на самом деле, знают только сестра и еще один свидетель. Она желает одного: чтобы эта правда никогда не выплыла наружу…
Принадлежать к династии правителей означает принять на себя весь груз истории. Тому, кто желает властвовать, придется сделать неоднозначный выбор: умереть ради империи или разрушить ее, чтобы спасти.
Впервые на русском! 

Брайан Стейвли
Последние узы смерти
Хроники Нетесаного трона. Книга 3

Brian Staveley
THE LAST MORTAL BOND
Copyright © 2016 by Brian Staveley
Map by Isaac Stewart
© Г. В. Соловьева, перевод, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022
Издательство АЗБУКА®

* * *

Моим друзьям, которые не так быстры, как кеттрал, не так смиренны, как хин, не так рассудительны, как кшештрим, но при этом вдохновили меня на все это

Пролог

Собаки настигали.
Акста закрыла глаза, расплела стягивающийся узел звуков на отдельные пряди собачьих голосов: три десятка псов в четверти мили от нее. Она мысленно проверила все изгибы и препятствия на пути – более полусотни, – по давней памяти сравнивая изгибы местности и представление о том, как распространяется на ней звук.
– Заглотили наживку, – сказала она. – Четыре группы.
Она указала в ту сторону, откуда они пришли: за расколотые валуны, за плотные и высокие ельники, за обомшелые стволы рухнувших могучих сосен.
– Там и там. И там, и там.
Сос не обернулся. Он не отрывал взгляда от просвета между деревьями, от надвое рассекавшей небо блестящей башни. Если Акста правильно расставила силки, охранять подножие осталось менее сорока смертных, а за спинами смертных внутри немыслимого сооружения укрывались их запертые в людских шкурах боги.
В ветвях над ними четырежды прострекотала сойка – и смолкла.
Акста натянула лук, приготовила последние стрелы. Знай она заранее, что произойдет, знай она, что людские боги сойдутся в одном месте в одно время, наладила бы ловушку понадежнее. Но откуда ей было знать? Они с Сосом – выйдя совсем по другому делу – случайно наткнулись на охрану. Не было времени возвратиться и известить жалкие остатки кшештрим. Не было времени даже заготовить побольше стрел.
– Ты атакуй, а я прикрою, – сказала она. – Но у них тоже луки.
– Я пройду между стрелами, – кивнул Сос.
Звучало это неправдоподобно, но Акста такое уже видела. Она лучше его брала след, лучше командовала войсками, лучше двигала фигуры на доске, но в лабиринте битвы никто не мог сравниться с Сосом. Он в одиночку перебил целый людской гарнизон в Пальян-Кваре. В темном лесу затянувшейся на целую зиму битвы у Первой Сосны он держал весь западный фланг кшештрим – скользил между стволами и тенями, день за днем, неделю за неделей прореживая силы людей, пока изнуренный враг не обратился в бегство. Сос вел сражение, как картограф следует собственной идеальной карте в мире слепых, растерянных, заблудших.
Два его меча выскользнули из ножен – Акста проследила лунные дуги их взмахов.
Сос, единственный из кшештрим, дал оружию имена. Один меч он назвал Ясностью, другой – Сомнением. Когда-то, тысячи лет назад, она видела, как он с этими самыми клинками выстоял против трех неббарим.
– Как ты их различаешь? – спросила она (мечи казались одинаковыми).
– Один тяжелее, другой острее.
В двух шагах от нее на резной лист папоротника опустилась бабочка, сложила иссиня-черные крылышки. Тысячу лет назад Акста уделила столетие изучению бабочек. Такой в ее каталоге не было.
– Который где? – спросила она, вновь повернувшись к воину.
– Я не решил.
– Странно: ты допускаешь существование имен без связи с миром?
Сос пожал плечами:
– Такова речь.
Акста уделила часть сознания размышлению над его словами. Будь у них больше времени, она бы поспорила с Сосом, но время кончилось. Сквозь собачий лай она слышала людей с оружием. Акста снова повернулась к башне.
– Если мы сегодня убьем их богов, то победим. Так считает Тан-из. Вместе с ними мы вырежем из мира гниль, испортившую наших детей.
Сос кивнул.
Бабочка сорвалась в полет.
– Что ты станешь делать, если война закончится? – спросила она.
Мечник никогда не занимал долгие годы жизни описанием бабочек.
– Готовиться.
– К чему?
– К новой войне.
Акста склонила голову к плечу, удивляясь, как он упустил из виду такой простой факт:
– Если мы сегодня победим, людей не останется.
Сос оглядел древние клинки, как оглядывают чужую вещь, изделие неведомого назначения – может быть, орудие земледельца или ремесленника.
– Война будет всегда.

Он мгновенно прорезал ошеломленный кордон людей, ступая из безопасности в безопасность, словно заранее изучил план битвы, словно неделю обдумывал свой курс сквозь кровавую схватку. Акста следовала за ним: перерезала горло женщине, подсекла колени бородатому мужчине – и вот они внутри.
Конечно, кшештрим изучили башню. Долгие годы до войны она стояла полой: несокрушимая сияющая скорлупа из неведомого историкам прошлого. Теперь она не пустовала. Люди застроили внутреннее пространство прочными деревянными лесами, врубая в лапу могучие сосновые бревна, а в их клети провели уходящую выше и выше к свету грубую винтовую лестницу.
За спиной Аксты в дверь хлынули солдаты – завывали, орали. Сос убивал их выверенными движениями работающего над шедевром мастера. Акста стала подниматься. Где-то наверху в ослепительном сиянии скрывались боги: Хекет и Кавераа, Эйра и Маат, Орелла и Орилон, чьи прикосновения загрязнили ее народ, чья порча обратила кшештрим в животных наподобие тех уродливых созданий, что теснились сейчас внизу, бились в оборону Соса, напарывались мягкими шеями на его клинки.
Акста ползла вверх, словно увязшее в солнечном янтаре насекомое, – казалось, ее непрерывное движение было равно неподвижности. Она не представляла, зачем собрались здесь боги, не знала, зачем люди так долго трудились над постройкой лесов и винтовой лестницы. Ее горячее сердце разгоняло кровь по жилам, а разум взвешивал вероятности. Рассудок пасовал перед преградой. Отказывали и логика, и дедукция. Знание только и может расти из корней факта, и потому она продолжала подъем.
Достигнув вершины, Акста шагнула из света в свет. Сос отставал от нее на шаг. Тучи затянули небо гладкой синей бронзой. На широкой верхней площадке боги – все шестеро: могучий, как бык, исполосованный шрамами Хекет; тонкий, как змеиное шипение, Маат; Орелла с Орилоном, одна белее кости, другой темнее бури; Кавераа с длинными ногтями; пышноволосая, хрупкая, как девочка, Эйра – лежали неподвижно, закрыв глаза.
Ветер порезался о нагие лезвия Соса.
Акста не шевельнулась.
Наконец мечник вложил один из клинков в ножны и, встав на колени, коснулся пальцем горла Хекета, а затем и других.
– Мертвы, – заключил он, вставая над трупами.
Мертвы… Акста поворочала в сознании эту мысль, испытывая ее, как весенний лед. Десятилетиями эти боги, избрав для себя человеческие оболочки, ходили по миру. Тан-из сумел захватить и убить двоих, но остальные выжили и не давались в руки. Благодаря этому выжили и смертные.
– Нет, – сказала Акста.
Сос вопросительно выгнул бровь.
– Это человеческие тела, – пояснила Акста, – жившие в них боги ушли.
Воин убрал в ножны и второй меч.
– Куда? – спросил он.
– Туда, откуда появились. – Она всмотрелась в безжизненные хрупкие тела. – Странно. Ведь они почти победили.
– Нет, они не почти победили, – покачал головой Сос.
Акста повернулась к нему:
– Они захватили все главные крепости, держат все дороги. Нас осталось несколько сотен. Кто-то из людей научился даже использовать кента.
– Они не почти победили, – сказал Сос. – Они уже победили. Вот почему ушли их боги.
Они победили.
Акста искала доводы против и не находила.
Уродливые тела у ее ног, носившие этих уродливых богов, просто мясные туши, уже подгнивали на ярком солнце.

1

Человек ростом с гору по пояс в воде пересекал Мировой океан. На солнце блестели начищенные клинки – каждый мог одним ударом сровнять с землей город. Сапоги крошили в щебень хрупкую линию побережья с рыбацкими поселениями, проминали кратеры в мякоти зеленых полей Сиа и Креша.
«Вот и конец света», – подумалось созерцавшему катастрофу с высоты Кадену.
Что ни говори, город – всего лишь камни, лес – пропитанная соком древесина. А что такое речные русла, как не порезы на земле? Приложи достаточное усилие – мир исказится. Хребты и долины ничего не значат. Приложи достаточное усилие, и ты расколешь утесы, снесешь горы, сорвешь и рассыплешь по волнам каменные основания материков. Наноси побольше воды – будет потоп. Потоки изменят линии берегов и те жалкие границы, которыми люди обозначают свои царства, свои крошечные империи; наводнения разом уничтожат целый свет.
«Нет, – тут же поправил себя Каден. – Это не целый свет. Просто карта».
Огромная карта, что правда, то правда – размером с небольшой воинский плац, – самая дорогая карта на свете, заказанная тщеславной Аннурской Республикой для палаты совета, но всего лишь карта. Легионы ремесленников круглосуточно трудились над ней долгие месяцы: каменщики обтесывали горы и прибрежные скалы, садовники высаживали бесчисленное множество трав и искусно искривленных крошечных деревьев, инженеры-гидравлики направляли по руслам реки, ювелиры гранили сапфиры для горных озер, стекло и алмазы для ледников.
Карта раскинулась на всю длину зала: около двухсот футов от края до края. Гранит для Костистых гор доставили из Костистых гор, красный камень для Анказа – из Анказа. Скрытые под поверхностью насосы наполняли великие реки Вашша и Эридрои – Ширван, Вену, Агавани и Черную – и еще десятки потоков, которых Каден не знал поименно, направляя их между высокими берегами, разгоняя по старицам, заполняя миниатюрные пропасти, заливая луга из мягких зеленых мхов и сливая наконец в маленькие моря и Мировой океан, воды которых хитроумное устройство заставляло вздыматься и отступать в такт движению луны.
Проходя по проложенным сверху мосткам, можно было разглядывать изумительные копии больших городов: Олона и Сиа, Домбанга и Изгиба. Сам Аннур растянулся на длину руки Кадена. Он различал искрящиеся грани храма Интарры, широкую дорогу Богов с фигурками изваяний, совсем крошечные канальные лодки в водах Пруда, крутые красные стены Рассветного дворца и копьем взметнувшуюся выше мостков, так что вершины можно было коснуться не нагибаясь, башню Интарры.
Карта напоминала людей, день ото дня сходившихся над ней: такая же роскошная и такая же мелкая. До сего дня она служила лишь одной цели – позволяла восседающим над ней почувствовать себя богами. Для того они и хранили ее, словно мир грез, не позволяя замарать знаками своих поражений.
На северных границах не ярились пожары. На юге не горели города. Никто не топтал копытами травы Гана и не блокировал изнемогающий порт Кеон-Канг. Крошечные фигурки, изображавшие легионы изменницы Адер и более многочисленную республиканскую гвардию, подчиненную совету, стояли, воздев мечи в позах вызова или торжества. Они, эти поддельные человечки, всегда держались на ногах. Они не истекали кровью. Бедствия войны не касались карты. Видно, не нашлось в Аннуре ремесленников, чтобы изобразить голод, опустошение и гибель.
«Не нужны нам ремесленники, – думал Каден. – Нам нужны солдаты в тяжелых сапогах в напоминание о том, что мы натворили, как втоптали в грязь наш маленький мир».
Внезапное вторжение сделало картину вернее и точнее, но солдаты не для того ворвались в зал, чтобы придать правдоподобия изысканнейшей из карт. Каден перевел взгляд с разрушений внизу на группу вооруженных людей, заполонивших мостки. Эдолийцы. Охрана властителей Аннура.
Монашеская выучка не помогла – у Кадена свело живот. Ясно, что-то стряслось. Иначе Маут Амут – первый щит гвардии – не приказал бы своим людям прервать закрытое заседание совета. Это не учения. На каждом солдате была сверкающая броня в половину его веса, и каждый обнажил широкий клинок. Гвардейцы, перекликаясь, растекались по залу, оцепляли его, загораживали двери, чтобы никто не ворвался… или не вырвался?
Половина членов совета вскочила на ноги, заполошно спотыкаясь о полы длинных мантий, заливая вином шелковые одеяния, громко вопрошая или испуганно вскрикивая. Другие приросли к креслам, округлив глаза и разинув рты в усилии найти смысл в разворачивающейся перед ними безумной картине. Каден не думал о них, следя за эдолийцами.
За этими воинами в памяти Кадена вставали другие эдолийцы: те, что беспощадно прорубали себе дорогу через Ашк-лан, убивали монахов, а самого Кадена гоняли по горам, как охотничью добычу. После возвращения в Рассветный дворец он несколько месяцев перебирал дела оставшихся гвардейцев, выискивая в их прошлом намек на измену, на связь с Адер или с ил Торньей. Всю гвардию отстранили от службы, пока сотни клерков вгрызались в историю тысяч солдат, и наконец совет, уволив более сотни, вернул доверие остальным. Каден напоминал себе об этих предосторожностях, но плечи все равно сводило от напряжения.
«Должно видеть мир, – напомнил он себе, медленно вдыхая и выдыхая воздух, – а не свое представление о мире».
Две дюжины эдолийцев, пробежав по мосткам, окружили стол совета.
Каден, вставая, усилием воли отстранил страх.
– Что происходит?
Голос, вопреки всему, прозвучал твердо.
Вперед выступил Маут Амут. Эдолийцы, яростным штурмом захватив зал, замерли по местам. У берегов на карте плескались волны – крошечные цунами. В высокие окна беззвучно вливались теплые солнечные лучи, играли на доспехах и на клинках. Члены совета разом замолчали, замерли статуями в тех позах, в которых их застали врасплох.
– Вторжение, первый оратор, – угрюмо ответил Амут, шаря глазами по дверям и стенам. – Вторжение во дворец!
Каден обвел глазами зал:
– Когда?
– Точно не знаем, – покачал головой Амут.
– Кто?
Первый щит поморщился:
– Кто-то быстрый. И опасный.
– Насколько опасный?
– Настолько, чтобы проникнуть во дворец, незамеченным пройти в Копье Интарры, справиться с тремя моими эдолийцами и бесследно скрыться.

2

Ночь – чужая страна.
Так всегда казалось Адер уй-Малкениан – мир после захода солнца становился другим. Тени стесывали острые углы, превращали привычные комнаты в незнакомые. Тьма высасывала краски из самых ярких шелков. Луна серебрила воды и стекло, зажигала холодным светом простую материю дня. В мерцании ламп – вот как эти две, что стояли перед нею на столе, – мир качался и метался вместе с запертыми в них огоньками. Ночь пугающе преображала самые знакомые места, а эти холодные палаты в каменной крепости на краю Эргада она едва ли могла назвать знакомыми. Адер прожила здесь почти год, но даже днем не чувствовала себя желанной гостьей под надежным кровом. Ночь уносила ее еще дальше в чужой, суровый варварский мир.
И голоса ночи требовали перевода. Утром шаги по коридору звучали обыденно: слуги и работники шли по своим делам. Крик в полдень – просто крик; крик в ночи мог возвещать об опасности, о катастрофе. Днем крепостной двор под окнами кишел людьми, а после закрытия ворот обычно затихал, потому, услышав стук подков по мостовой, подхваченную ветром отрывистую команду, Адер резко отставила письменный прибор, чтобы не залить листы чернилами, и с бьющимся сердцем шагнула к закрытому окну.
Гонец в полночь – совсем не то, что гонец в полдень.
Она задушила в себе страх, открывая ставни и подставляя холодному воздуху севера вспотевший лоб. Всадник в такой час мог означать все, что угодно: ургулы переправляются через Черную, ургулы уже перешли реку, дикари Длинного Кулака жгут приграничные селения или его безумный лич Балендин превращает ужас народа Адер в новый мерзкий кеннинг. Всадник мог возвещать о ее поражении. Мог нести весть, что все пропало.
Она окинула задумчивым взглядом реку – Хааг, прорезающий на пути к югу высокие городские стены. Она различала каменные арки единственного моста, но часовых в темноте не видела. Глубоко вдохнув, она расслабила опиравшиеся на подоконник руки. И поняла, что почти готова была увидеть ургулов, штурмующих мост в четверти мили от нее, увидеть осадное войско.
«Потому что дура», – угрюмо сказала она себе.
Если бы Балендин с ургулами взломали оборону Рана ил Торньи, стук копыт по мостовой был бы не единственным звуком. Адер перевела взгляд на двор под окном.
Эргад был стар – стар, как сам Аннур, а избранный ею замок служил резиденцией королей южного Ромсдаля задолго до возвышения империи. И замок, и городские стены выглядели на все свои годы. Строители хорошо знали свое дело, но Эргаду более века не приходилось обороняться, и сейчас Адер видела прогалы в рядах бастионных мерлонов, трещины от разъедавшего строительный раствор льда, пустоты на месте сорвавшихся в реку плит. Она приказала восстановить стены, но каменщиков недоставало, и они были нужнее ил Торнье на востоке, где кенаранг месяц за месяцем сдерживал напор ургулов.
Луна бросила на камни дворца зубчатую тень южной стены. В тени спешивался гонец – Адер различала его силуэт и силуэт лошади, но не видела ни лица, ни мундира. Она попыталась угадать что-то по его осанке, по развороту плеч понять, что сулит доставленное им сообщение.
Ночную тишину разбил тихий плач – младенец захныкал в задней комнате. Адер, поморщившись, повернулась к двери, за которой ворочался в колыбельке Санлитун уй-Малкениан – второй из носивших это имя. Его разбудил цокот подков или проникший в комнату холод. Адер торопливо подошла в надежде, что сын не совсем проснулся, что его угомонят ласка и несколько слов, что он снова задремлет, позволив ей спокойно встретить гонца.
– Ш-ш-ш, – зашептала она. – Все хорошо, малыш. Ш-ш-ш.
Иногда унять его удавалось легко. В хорошие ночи, нашептывая ребенку бессмысленные слова утешения, Адер воображала, что за нее говорит другая: старше, уравновешеннее, увереннее – другая мать, ничего не понимающая в политике и финансах, едва умеющая считать, зато сердцем чуявшая, как вылечить разболевшийся животик. Но много чаще она сознавала себя растерянной и неумелой, разрывалась между любовью к крошечному дитяти и ужасом от своего бессилия. Она прижимала его к себе, без конца шептала на ухо, и он, всхлипнув, затихал на время. Но стоило ей решить, что буря миновала, стоило заглянуть ему в лицо, как его грудь снова наполнялась воздухом, маленький рот раскрывался в крике и слезы опять лились ручьем.
У сына были ее глаза. Заглядывая в них, когда ребенок плакал, она будто смотрела в горное озеро и видела светящиеся под водой золотистые угли. Адер не знала, так ли выглядят ее глаза, когда она плачет. Она давно не плакала.
– Ш-ш-ш, мой маленький, – шептала она, тихонько поглаживая пальцами его щеку. – Все хорошо.
Санлитун наморщил личико, забился в пеленках, снова заорал и вскоре утих.
– Все хорошо, – повторила Адер.
И только вернувшись к окну, разглядев освещенного луной всадника, поняла, что ошиблась. Ничего хорошего. Может быть, сын раньше ее узнал этого человека. Может быть, его разбудил не ночной холодок; может быть, душа младенца узнала отца – кшештрим, кенаранга, полководца ее усыхающей империи, убийцу ее отца; может быть, смертельного врага и наверняка – единственного ее союзника. Ран ил Торнья шагал через двор, оставив запаленную лошадь конюху. Он поднял голову, встретил ее взгляд и небрежно, едва ли не пренебрежительно вскинул руку в воинском приветствии.
Его нежданное появление встревожило бы ее и днем, а сейчас был не день. Миновала полночь. Адер закрыла ставни, постаралась унять внезапную дрожь, выпрямила спину и повернулась лицом к двери, спеша до его появления совладать с лицом.

– Ты бы приказала выпороть стражников у ворот, – заговорил ил Торнья, едва закрыв за собой дверь. – Или казнить. Они убедились, что я – это я, а мою охрану пропустили не глядя.
Он рухнул на деревянный стул, каблук о каблук стянул с себя сапоги и откинулся, задрав ноги на стол. Ночная скачка, едва не сгубившая коня, кенаранга как будто ничуть не утомила. На сапогах засохло несколько пятнышек грязи, ветер растрепал темные волосы, но зеленый дорожный плащ и щеголеватый мундир остались безупречно чистыми. Блестела перевязь меча. Ярко, как ложь, перемигивались вделанные в рукоять оружия самоцветы. Адер встретила его взгляд.
– У нас солдат как грязи, потому мы можем выбивать их за мелкие провинности?
Ил Торнья вздернул бровь:
– Я не назвал бы мелкой провинностью небрежность в охране императорской резиденции. – Он покачал головой. – Тебе бы моих солдат вместо Сынов Пламени.
– Твои нужнее в войне с ургулами, – напомнила Адер. – Если только ты не решился вести войну в одиночку. Сыны – умелые стражи. Твоих людей пропустили, потому что узнали тебя. Тебе они доверяют.
– Мне и Санлитун доверял, – напомнил кенаранг. – Я воткнул ему нож в спину.
У Адер перехватило дыхание, словно крюк впился в горло. Щеки запылали.
«Это он об отце, – сказала она себе. – Он говорит о моем отце, не о сыне».
Пусть ил Торнья убил императора, но причин губить младенца, собственного сына, у него не было. И все же она осязаемо, как сжавшую тело руку, ощутила порыв оглянуться на дверь, за которой мирно спал ребенок. Она сдержалась.
– Когда ты заколол моего отца, тебя не держали на коротком поводке, – проговорила она, глядя ему в глаза.
Он улыбнулся и поднял руку к ключице, как бы пробуя на разрыв огненный ошейник, которым Нира обвила его шею. Адер было бы много спокойнее, если бы кеннинг, поцелуй его Кент, был виден глазу, но тогда его замечали бы и остальные, а у Адер и без того хватало сложностей, чтобы еще открыто признавать, что она выбрала мизран-советницей лича, а кенарангом – коварного убийцу и, сверх того, кшештрим. Будет с нее и слова Ниры, заверявшей, что кеннинг держится.
– Такой легкий воротничок, – сказал ил Торнья, – все время о нем забываю.
– Ты ничего не забываешь. Что тебя сюда привело?
– Помимо желания увидеть мою императрицу, моего сына и мать моего сына?
– Да. Помимо этого.
– Раньше, помнится, ты была сентиментальнее.
– Когда сантиментами можно будет накормить войска, я к ним вернусь. Зачем ты явился?
За спиной беспокойно шевельнулся Санлитун, захныкал, потревоженный громкими голосами. Ил Торнья взглянул Адер через плечо. В его взгляде на ребенка было что-то близкое к любопытству или усмешке.
– Он здоров?
Адер кивнула:
– Две недели назад кашлял – горные ветры, Шаэль их побери, – но все уже прошло.
– И ты все держишь его при себе, даже за работой?
Она опять кивнула. Приготовилась защищаться. Снова. Девять месяцев, как она прибыла в Эргад – изгнанница в собственной империи. Шесть месяцев, как родился Санлитун. Всего шесть месяцев, а уже кажется: она не спала год, целую жизнь. Санлитун, хоть и был назван по деду, не отличался его спокойствием и молчаливостью. Он вечно был голодным или мокрым, вечно его тошнило или он капризничал, цеплялся за нее, когда не спал, и лягался во сне.
– Кормилица… – заговорил ил Торнья.
– Обойдусь без кормилицы.
– Кому на пользу, что ты втаптываешь себя в грязь? – медленно проговорил он. – Ни тебе, ни ребенку, и уж наверняка не нашей империи.
– Моей империи.
– Твоей империи, – кивнул он с колючей усмешкой.
– Сколько женщин сами поднимают детей? Шестерых. Десятерых. Думаю, с одним мальчишкой я справлюсь.
– Пастушки растят по шесть детей. Рыбачки. Женщины, у которых только и забот, чтоб очаг горел и овцы были сыты. Ты – император Аннура, Адер. Ты пророчица. Мы ведем войну на два фронта и проигрываем. Рыбацкие жены могут себе позволить сами растить детей. Ты – нет.
Ил Торнья что-то проделал со своим голосом, сменил тембр или тон (она бы сказала, смягчил, если бы речь шла о другом мужчине) и добавил:
– Он и мой ребенок.
– Не напоминай мне о своих детях, – прорычала Адер, откидываясь в кресле, чтобы оказаться как можно дальше от него. – Я слишком хорошо помню, как вы их растили в былые времена.
Если бы она наделась пробить его броню, сорвать маску, ей пришлось бы разочароваться. Ил Торнья сложил лицо в виноватую улыбку и снова покачал головой:
– То было давно, Адер. Много тысяч лет назад. То была ошибка, и я долго трудился над ее исправлением. – Он протянул руку в сторону Санлитуна отеческим и безличным жестом. – Оттого что ты с ним так носишься, он не вырастет ни сильнее, ни мудрее. Если ты забросишь другие дела, он, может статься, вовсе не вырастет.
– Я не забрасываю другие дела! Разве ты застал меня спящей? Бормочущей глупые сказочки? Я каждое утро до рассвета сажусь за стол и, как видишь, все еще здесь. – Адер указала ему на бумаги. – Я поставлю печать на эти договоры, и наши люди еще на три месяца забудут о голоде. А после меня ждет кипа прошений из Раалте. Я в этой комнате живу, а если не здесь, то работаю над стратегией в южных областях с Лехавом, объезжаю войска или составляю письма.
– Наше счастье, что ты унаследовала ум отца, – гладко вставил ил Торнья. – Даже недосыпая, не отнимая от груди ребенка, ты мыслишь лучше большинства виденных мною аннурских императоров.
Адер пропустила комплимент мимо ушей. Похвала, как обычно, звучала искренне, и, как обычно, была фальшива, выверена до грана. Он ее отмерял, отвешивал и выдавал по мере надобности там, где считал полезными. Суть этих слов была в том, что она свое дело знает.
– Тогда что тебе надо? Я буду растить Санлитуна и…
– Нам мало того, что ты превосходишь большинство своих предков, Адер, – перебил ее кенаранг.
Он держал паузу, остановив на ней свой «генеральский» взгляд. Не настоящий, слава Интарре, – не тот непостижимый черный взгляд поглощенного размышлениями кшештрим, который она видела лишь однажды, при битве в Андт-Киле, – а другой, который он наверняка отрабатывал не одно поколение: жесткий, но человеческий.
– Нам нужно, чтобы ты превзошла всех. А для этого ты должна отдыхать. Отрываться от ребенка хотя бы иногда.
– Я сделаю все, что нужно, – пробормотала она, чувствуя, как распускается в груди болезненный цветок сомнения.
По правде сказать, последние шесть месяцев стали самыми мучительными за всю ее жизнь. Днем ей приходилось решать сложнейшие задачи, а ночи были нескончаемой пыткой: Санлитун вопил, она выпутывалась из одеяла, уносила ребенка к себе в постель, уговаривала, молясь Интарре и Бедисе, чтобы он еще хоть немножко поспал. Обычно он, взяв грудь, сосал жадно, но недолго, а потом отталкивал ее и снова разражался криком.
Конечно, у нее были служанки: с десяток сидели под дверью в готовности прилететь по первому зову с охапками пеленок и простынок. Такую помощь она принимала, но отослать от себя сына, допустить, чтобы он брал грудь чужой женщины… это было бы слишком для него. И для нее. Даже плача от изнеможения, даже с мутящим голову ядом бессонницы в крови она смотрела на младенца, на прижатую к ее набухшей груди пухлую щечку и сознавала, как сознают великую истину, что никогда его не отдаст.
Она видела, как умирает мать – выкашливает в мягчайшие шелка изодранные в клочья легкие. Сама Адер убила одного брата, а с другим сошлась в отчаянной, беспощадной войне. Из всех родных у нее осталось только это дитя. Она оглянулась на колыбельку, проследила, как дышит маленькая грудь, и повернулась к ил Торнье.
– Зачем ты здесь? – в третий раз спросила она срывающимся от усталости голосом. – Ты же не для того оставил фронт, чтобы обсудить тонкости материнства?
Ил Торнья покивал, сцепил пальцы, изучил их взглядом и снова кивнул.
– Появился шанс, – наконец сказал он.
– Если у меня нет времени на сына, – развела руками Адер, – то его тем более нет на разгадывание твоих поганых загадок.
– Республика предлагает соглашение.
Адер опешила.
– Мои люди перехватили гонца – он ждет внизу. Я хотел прежде сам с тобой переговорить.
«Не спеши, – приказала себе Адер. – Не спеши».
Она вгляделась в лицо ил Торньи, но ничего не сумела на нем прочесть.
– Гонца к кому?
– К тебе.
– А твои люди его перехватили. Это не назовешь образцом сотрудничества.
– Перехватили… столкнулись, сопроводили, – отмахнулся ил Торнья. – Его нашли…
– И доставили к тебе, – договорила Адер, старательно сдерживая гнев, – а не ко мне. И что вообще твои люди делали на юге? Сыны держат фронт.
– Тот, кто неотрывно смотрит в одну сторону, недолго проживет, Адер. Я не сомневаюсь в преданности Сынов своей богине и ее пророчице… – он слегка поклонился, – но давно научился не доверять войскам, которыми командую не я. Мои люди нашли гонца, доставили его ко мне, а я, узнав содержание послания, немедленно приехал к тебе. Нельзя во всем видеть заговор, Адер.
Ил Торнья покачал головой.
– Прости, но это звучит фальшиво. – Она откинулась на стуле, пригладила волосы, давая себе время сосредоточиться на главном. – Хорошо. Гонец. От республики.
– И они предлагают переговоры. Мирное соглашение. Судя по всему, начинают понимать, что их «народное правительство» провалилось.
– Какая проницательность! И им понадобилось всего девять месяцев, потеря двух атрепий, гибель десяти тысяч людей и голод по всей стране.
– Они хотят вернуть тебя. Хотят снова посадить на Нетесаный трон императора. Залечить раскол.
Адер прищурилась, стараясь выровнять дыхание и рассуждать хладнокровно. Звучало соблазнительно – о, как соблазнительно. И столь же невероятно.
– Невозможно, – покачала она головой. – Сорок пять самых богатых и злобных аннурских магнатов не способны уступить обретенной власти. Даже загорись вокруг них город, даже загорись сам дворец, они не свернут с пути. Слишком меня ненавидят.
– Ну… – протянул ил Торнья, пожимая плечами, будто извинялся за свои слова. – Они и не намерены отказываться от власти. Строго говоря, они хотят посадить тебя на трон, но по-прежнему принимать законы и определять политику. А ты чтоб послушно лаяла по их команде… Как-то так.
Адер ударила ладонью по столу – сильнее, чем намеревалась. Санлитун пискнул в колыбели, и она замерла, восстанавливая сорвавшееся дыхание.
– Их сраная политика, – прошипела она, – губит Аннур, выворачивает империю наизнанку. Их политика убивает. И они хотят, чтобы я одобряла такое дерьмо?
– Насколько я понял, они ждут от тебя не просто одобрения. Они хотят, чтобы ты улыбалась народу с этой навозной кучи.
– Не дождутся, – отрезала Адер.
Кенаранг поднял бровь:
– Было время – и с тех пор прошло не так уж много месяцев, – когда ты допускала переговоры с советом… и сама слала к ним гонцов.
– Которых они пленили. Я даже не знаю, живы ли эти добрые люди. Я тогда тоже думала, что раскол можно залечить. Больше не думаю. Поздно.
Ил Торнья поморщился, словно попробовал на вкус подпорченную пищу:
– С уст императора не должно срываться слово «поздно».
– А я думала, император должен смотреть правде в лицо, а не бежать от нее.
– Разумеется! Гляди в лицо жестокой правде – наедине с собой. Но не вселяй страх в сердца тех, кто за тобой идет.
– В твое сердце я не вселю страх, даже пропихивая лопатой.
– Не обо мне речь.
– Кроме тебя, здесь никого нет.
– Привыкай держать лицо, Адер, – сказал кенаранг. – Всегда.
Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже поднял руку:
– Я не ссориться пришел. Я здесь потому, что это наш шанс.
– Шанс на что? Отдать все, чего я добилась за эти девять месяцев? Позволить этим тупицам сгубить все, что осталось от Аннура?
– Аннур я и пытаюсь спасти, – вдруг посерьезнев, проговорил ил Торнья. – Мне нужно, чтобы ты вернулась. Залечила раскол между империей и республикой. Я бы не просил, не будь это необходимо.
Адер свела брови.
– Ты проигрываешь, – поняла она.
Кенаранг кивнул и тут же пожал плечами:
– Даже гений не всесилен. Мои войска растянуты жиже вчерашнего дыма. Ургулы превосходят нас числом, за них воюет эмоциональный лич, а во главе их бог.
– Ты еще веришь, что Длинный Кулак – это Мешкент? – спросила Адер, в сотый раз пытаясь уложить в голове эту мысль и в сотый раз не справляясь.
– Более, чем когда-либо.
– Откуда ты знаешь? Объясни.
– Ты не поймешь.
– А ты попробуй, – сдержав обиду, проговорила Адер.
Кенаранг развел руками:
– Его атаки… их рисунок, их ритм. – Он встал и шагнул к карте. – Он наносит удары здесь и здесь строго одновременно. А потом, полдня спустя, здесь, здесь и здесь. Все это время другой отряд несется на запад, чтобы оказаться у Ирфеского брода точно в момент отступления первого.
Адер разглядывала карту, силясь связать указанные ил Торньей позиции. Ход событий был вполне ясен, а вот смысла, если в них был смысл, она не видела. Кшештрим снисходительно махнул рукой.
– Человеческий мозг для такого непригоден.
Она уставилась на горы и реки, на леса, на стрелки, обозначающие войска и позиции, заставляя себя увидеть общее в этих атаках.
– Он действует с умом? – спросила она.
– Не сказал бы, – пожал плечами кенаранг.
Адер едва сдержалась, чтобы не зарычать:
– Тогда что же?
– Он действует… не по-человечески.
– Люди все разные, – покачала головой Адер. – Не существует единой «человеческой» стратегии. Сто генералов примут сто разных решений.
– Нет, не примут. – Ил Торнья широко, светло улыбнулся ей. – Ты иногда забываешь, Адер, что я сражался против тысяч человеческих военачальников. Против двух тысяч двух, если тебе нужно точное число. Вам хочется считать себя уникальными, отличными от всех, кто был до вас, но это не так. Во всех этих сражениях, во всех этих войнах я видел одно и то же, раз за разом: пару уловок, скудный набор тактических шагов, разыгрываемых снова и снова с незначительными изменениями. Я знаю, как атакуют люди. Не так. Длинный Кулак – Мешкент. Можешь мне поверить. Он хочет распространить свой кровавый культ на весь Вашш и всю Эридрою, и, как мне ни претит это признавать, он побеждает.
– По-моему, ты сам сказал, что он не блещет умом.
– Ему этого и не требуется при превосходстве двадцать к одному. Мне не хватает людей, Адер. Мне нужны Сыны Пламени. И нужен прочный южный фронт. Хотя бы до конца этой войны. – Он улыбнулся волчьей улыбкой.
Адер всмотрелась в своего генерала. У кенаранга был голодный вид. Взгляд устремлен на нее, за приоткрытыми губами виднеются зубы. Казалось, он готов и улыбнуться, и зарычать, а может, и укусить. Из многих тщательно взращенных им человеческих выражений этому верилось легче всего. Под легкомысленной болтовней и блестящими нарядами ил Торньи скрывался хищник, губитель, величайший полководец Аннура – и натянутая на его лицо маска убийцы казалась уместной и правдивой.
«Он никогда не покажет тебе истинного лица», – напомнила себе Адер.
Под одной его маской всегда скрывалась другая. Этот голод дикаря – всего лишь одна из многих личин, искусная актерская игра, которой хочется верить. Адер могла понять жесткую драку за власть. С ней она сладила бы. Но оскал ил Торньи являл не обычного зверя. Под всеми его масками таилось древнее зло, ужасающе нечеловеческое, непостижимое, как межзвездная пустота.
Страх прополз по коже, вздыбил тонкие волоски на предплечьях. С трудом подавив дрожь, она встретила его взгляд.
– А когда война закончится? – спросила Адер.
– Когда победим Мешкента и оттесним ургулов… – Ил Торнья улыбнулся еще шире и запрокинул стул на две ножки, балансируя между падением и падением. – Что ж, тогда и посмотрим… как у вас говорится?.. Насколько жизнеспособна республика.
– Под «посмотрим», – холодно заметила Адер, – ты подразумеваешь: «убьем всех, не желающих моего возвращения».
– Ну, – развел руками кенаранг, – можно убивать понемногу зараз, пока остальные не вспомнят золотой век правления Малкенианов.
– По-моему, это неправильно, – покачала головой Адер. – Великие аннурские властители, возглавлявшие мирную империю, наказывали изменников и вознаграждали верных. Я читала хроники. А ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на измену и идиотизм совета, поцелуй его Кент?
Кенаранг улыбнулся:
– Я есть в твоих хрониках, Адер. Две сам написал. Великие аннурские властители потому и великие, что делали то, что следовало. Что бы это ни было. Ты, конечно, можешь построить жизнь по образцу…
Адер махнула рукой. Риск он оценил верно. Нехитрое дело: прибыть в Аннур, представиться совету и позволить ему тут же отправить себя на казнь. От этой мысли у нее вспотели ладони, но задерживаться на ней не стоило. Она бывала на передовой, объезжала деревни после набегов ургулов, видела выпотрошенные тела, насаженные на колья трупы, обугленные останки мужчин, женщин и детей, то распростертых на сооруженном на скорую руку алтаре, то сваленных в неряшливые груды – ужасные следы того, что ургулы называли служением своему богу.
Аннур – все равно, имперский или республиканский, – весь Аннур завис над кровавой пропастью, а она правила империей. Она не для того приняла, вытребовала этот титул, чтобы мозолить зад на жестком троне перед льстивыми придворными. Она считала, что справится с делом – справится достойнее, чем убийца ее отца. Она приняла титул в уверенности, что сумеет сделать лучше жизнь миллионов граждан, защитить их, принести им мир и благополучие.
Пока ей этого не удалось.
И что с того, что Каден натворил еще больше глупостей? Что с того, что ей, первой за века империи, пришлось столкнуться с вторжением варваров? Что с того, что даже ее отец не предвидел захлестнувшего страну хаоса? Она приняла титул, ее дело навести порядок, заделать расколовшие страну трещины. Может, совет Кадена первым делом прикажет ее четвертовать – а может, и нет. Возвращение даст ей шанс – шанс спасти Аннур, спасти народ Аннура, оттеснить дикарей и в какой-то мере вернуть мир и порядок, – это стоило риска, даже если ее голова украсит собой шест.
– И еще кое-что тебе предстоит узнать в городе… – Кенаранг помолчал. – Твой брат завел друга.
– С нами такое случается, – ответила Адлер. – С людьми. Мы знакомимся, проникаемся друг к другу чувствами и тому подобное.
– Будь его друг человеком, он бы меня не заботил. Третий представитель Аннура в совете, известный под именем Киль, – не человек. Он моего рода.
Адер вылупила глаза:
– Каден держит при себе кшештрим?
Ил Торнья хихикнул:
– Киль не лошадь и не борзая, Адер. Я знаю его тысячу лет и заверяю тебя: если кто из них кого и держит, то Киль – твоего брата; владеет его разумом и отравляет волю.
– И ты молчал?
– Я сам только узнал. Имя третьего делегата оказалось мне незнакомо, и я запросил его портрет и описание. Увы, глупец, которому это было поручено, прислал мне варварски изрисованный пергамент с другим портретом – видимо, одного из делегатов Креша. Я лишь недавно обнаружил ошибку.
Адер пыталась осмыслить это открытие. Ил Торнья был оружием, оружием уничтожения. Она держала его в ошейнике, на поводке и все равно страшилась, не упустила ли чего-то из виду, не окажется ли однажды, что поводок оборван. А узнать, что в мире есть еще один кшештрим, что он в союзе с ее братом, а ей никак не подчинен… У нее свело живот.
– Это Киль написал проект конституции, – догадалась она.
Ил Торнья кивнул:
– Он никогда не жаловал вашу империю. Собственно говоря, он сотни лет готовил ее уничтожение. За всеми значительными переворотами, за всеми заговорами против власти Малкенианов стоял он.
– Кроме, конечно, одного. Кроме убийства моего отца.
– Да, – улыбнулся кенаранг, – кроме этого.
Адер вглядывалась, силясь прочитать что-нибудь в его непроницаемых глазах, рассмотреть в них блеск лжи или мрачный свет истины. Как всегда, увидела она многое. И как всегда, не могла доверять увиденному.
– Ты опасаешься, что Каден знает о тебе, – сказала она.
– Я уверен, что Каден обо мне знает. Киль ему рассказал.
За ее спиной шевельнулся и подал голос Санлитун. На миг перед Адер встало ужасное видение: ургулы валят через мост, светлокожие всадники проламывают стены замка, врываются в ее палаты, хватают ребенка…
Она вскочила, отвернулась, пряча от ил Торньи лицо, и шагнула к колыбели. Взглянула на сына, проследила за его дыханием, бережно подняла на руки. Уверившись, что снова владеет лицом, она повернулась к кенарангу.
– Я еду, – устало сказала она. – Попробую залатать эту дыру. Более того не обещаю.
Ил Торнья улыбнулся, блеснув зубами в отсвете лампы:
– Для начала – залатать. Впоследствии мы поищем более… долговременные решения.

3

– Они пришли за вами, – сказал Маут Амут. – Нападавшие искали вас.
Каден остановился на ступенях, оперся на перила, перевел дыхание и покачал головой:
– Наверняка вы этого не знаете.
Амут шагал через две ступени, не замечая тяжести блистающей эдолийской брони. Только на следующей площадке он заметил, что Каден отстал.
– Приношу извинения, первый оратор, – с поклоном проговорил он. – От стыда я сделался нетерпелив.
Стражник остановил взгляд на ступенях, положил кисть на рукоять большого меча и стал ждать. Как бы ни был взбудоражен, первый щит эдолийской гвардии оставался жестким, как мраморное изваяние, весь из прямых углов и приличий. Застывший в ожидании, пока Каден соберется с силами, он казался высеченным из камня или выкованным из стали.
– Не ваша вина, что я так раскис, – снова покачал головой Каден.
– Лестница Интарры тяжела даже для закаленных мужчин, – заметил Амут, не шелохнувшись.
– До моего кабинета всего тридцать этажей, – возразил Каден, принуждая ноги шевелиться.
Он одолевал этот подъем ежедневно, но всегда неторопливо. С каждым месяцем все медленнее, сообразил он сейчас. А Амут ни разу не дал себе передышки после выхода из палаты совета, и уже на десятом этаже у Кадена загорелись мышцы ног. Он угрюмо приказал себе на время забыть, что намеревался подняться куда выше тридцатого этажа.
– В те времена, когда я жил с монахами, – припомнил он, снова останавливаясь на площадке рядом с Амутом, – такой подъем был бы мне за передышку.
– Вы – первый оратор республики. У вас есть дела поважнее, нежели гонять себя по лестнице.
– Вы – первый щит эдолийской стражи, – возразил Каден, – однако находите время каждое утро взбежать снизу доверху.
Он несколько раз видел, как тренируется этот человек: всегда до рассвета, в полном доспехе и с мешком песка за плечами, он топал по ступеням с застывшим в решимости лицом.
– Ежеутренние пробежки не помогли мне исполнить свой долг, – мрачно возразил Амут.
Каден повернулся к нему и принял строгий вид:
– Довольно вам извиняться. Я жив. Совет в безопасности. Сколько вы ни корите себя, это не прольет свет на случившееся.
Амут бросил на него взгляд, скрипнул зубами и кивнул:
– Как скажете, первый оратор.
– Поговорим на ходу, – предложил Каден (до его кабинета оставалось еще пятнадцать этажей). – Только пойдемте медленнее. Что там произошло?
– Кто-то проник во дворец.
– Это несложно, – заметил Каден. – Во дворец что ни день входят, должно быть, тысячи людей: слуги, гонцы, купцы, носильщики…
– Они сумели пробраться в Копье.
Каден попробовал это обдумать. В Копье Интарры вела одна дверь – высокая арка, прожженная, прорезанная или пробитая в несокрушимом закаленном стекле стен. Ее день и ночь охраняли эдолийцы.
– Ваши люди у входа…
– Копье не назовешь неприступной крепостью. Дела импе… – Он покачал головой и поправился: – Дела республики ведутся внутри. Люди входят и выходят. Я приказываю охране у дверей предотвратить явную угрозу, но каждого они останавливать не могут, это привело бы к несказанному затору.
Каден покивал, начиная понимать.
Копье Интарры было древним сооружением. Ни люди, ни даже летописи кшештрим не запомнили его создания. Архитекторы Рассветного дворца окружили его крепостью, не ведая ни кто, ни как, ни зачем выстроил эту башню. Кадену смутно вспомнилось, как в детстве его сестра читала том за томом в поисках разгадки тайны и в каждой книге находила свою версию, свои доводы и даже подобие доказательств.
«Иногда, – сказал ей наконец Санлитун, – приходится смириться с тем, что наше знание ограниченно, Адер. Возможно, истории Копья нам никогда не узнать».
Сам-то он, конечно, знал.
– Я открыл тайну твоему отцу о назначении Копья, – поделился с Каденом Киль много месяцев назад после возвращения в Рассветный дворец, – и открою теперь тебе.
Они вдвоем – первый оратор новорожденной Аннурской Республики и бессмертный историк-кшештрим – сидели, поджав ноги, под кровоточащей ивой у пруда в саду Вдовца. Ветер рябил зеленовато-коричневую воду, на мелких волнах играли блики. По ним перебегали тени от свисающих ивовых ветвей. Каден ждал.
– Башня – ее вершина – это алтарь, святое место, где наш мир соприкасается с миром богов.
Каден тогда покачал головой:
– Я много раз стоял на вершине башни. И ничего не видел, кроме неба и облаков.
Киль указал ему на бегущую по поверхности воды узкотелую букашку. Гладь проминалась под ее легким весом. Насекомое, перебирая длинными ресничками ног, скользило из тени в свет и шмыгало обратно.
– Для этой бегуньи, – сказал кшештрим, – вода непроницаема. Она никогда не пробьет поверхности. Никогда не узнает истины.
– Истины?
– Что существует иной мир: темный, огромный, непостижимый – прямо под кожурой знакомого ей мира. Ее разум не создан для осознания этой истины. «Глубина» для нее ничего не значит. «Влага» – пустой звук. Глядя на воду, она видит отраженные в ней деревья, солнце, небо. Ей неведома тяжесть воды, неведомо, как она теснит уходящего в глубину.
Букашка скользнула по отражению Копья Интарры.
– Отражение башни не есть башня, – сказал Киль и отвернулся от пруда и невесомой бегуньи.
Каден проследил за его взглядом. Они долго всматривались в блистающую тайну в сердце Рассветного дворца.
– Так и эта башня, – изрек наконец Киль, указывая на просвеченную солнцем пику, разделившую небо, – только отражение.
Каден покачал головой:
– Что она отражает?
– Мир под нашим миром. Или над ним. Или рядом с ним. Наш язык не в силах выразить эту истину. Он – орудие, как молот или топор, и пригоден не для всякой работы.
Каден вновь повернулся к пруду. Водомерка скрылась.
– То есть сквозь эту башню боги могут проникнуть под поверхность?
Киль кивнул:
– Ведя великую войну с вашим родом, мы узнали об этом слишком поздно. Двое наших воинов случайно увидели обряд, но к тому времени, как добрались до вершины, боги уже ушли. Остались лишь человеческие оболочки.
– Люди – сосуды для младших богов, – подумав, заключил Каден.
Киль снова кивнул.
– Как это возможно? – спросил Каден.
– Обвиате. То, чего требовала Сьена, когда Тристе приставила нож к своей груди.
– Как оно проводится? – хмуро спросил Каден.
– Этого мой народ не сумел выяснить, – отвечал историк. – Мы знаем, что башня – это врата, но ключи от них, как видно, есть только у богов.
«Врата для богов», – угрюмо размышлял Каден, взбираясь по лестнице вслед за Маут Амутом и чувствуя, как обжигает легкие хриплое дыхание.
Ничто не указывало на то, что вломившиеся в Копье неизвестные знали эту истину. Ничто не указывало на то, что не знали.
Он старательно увел мысли с этой дороги и как наяву услышал спокойный тихий голос старого настоятеля Шьял Нина: «Думай о текущем деле, Каден. Чем больше стараешься увидеть, тем меньше заметишь».
– Они могли представиться рабами или священниками, – докладывал между тем Амут, – иностранными дипломатами… Да кем угодно.
Звучало разумно. Большая часть Копья была полой – несокрушимой блестящей скорлупой, – но первые императоры Аннура застроили нижнюю ее секцию тридцатью деревянными площадками (тридцать этажей там, где могло уместиться вдесятеро больше) и только потом сдались, оставив пространство выше гулкой пустоте. Нижние из этих людских построек были отданы будничным нуждам – там располагались кабинеты министров, приемные, большая круглая обеденная зала с видом на весь дворец. Целых три этажа отвели под покои приезжей знати. Возвратившись домой, путешественники хвалились, что ночевали в величайшем строении мира – в башне, воздвигнутой не иначе как самими богами. И еще, конечно, здесь располагались служебные помещения для поваров, рабов и слуг, трудившихся в Копье.
Амут скорее недооценивал, нежели преувеличивал: в Копье и из Копья шло непрестанное движение, и эдолийцы никакими силами не могли бы проверять каждого на каждом этаже. Впрочем, нападавшие не толклись на кухнях. Они сумели добраться до тридцатого этажа, считавшегося надежно защищенным.
– Что произошло в моем кабинете? – спросил Каден.
– Они сняли троих моих часовых, – вымученно признался Амут.
– Убили? – вскинулся Каден.
Амут коротко мотнул головой:
– Обездвижили. Все лишились чувств, но в остальном невредимы.
– Кто? – удивился Каден, замедляя шаг. – Кто мог пройти мимо троих часовых эдолийской гвардии?
– Не знаю, – сквозь зубы, словно не желавшие выпускать слов, ответил Амут. – Это я и намерен выяснить.
– Теперь я понимаю, – сказал Каден, оглянувшись на оставшиеся позади ступени, – почему вы сочли их опасными.
Добравшись наконец до кабинета, они нашли его полным эдолийцев. Каден заглянул в дверь. Гвардейцы, как видно, наводили порядок: раскладывали по полкам свитки, сворачивали карты, раскатывали тяжелый сайитский ковер.
– Все спокойно? – спросил он.
И заметил, что напрягает плечи и спину, будто в ожидании ножа в основание затылка или петли, которая вот-вот стянется на щиколотках. Он потратил мгновение, чтобы расслабиться.
«Ты должен видеть действительность, а не страх».
Кабинет не изменился – та же большая полукруглая комната, занявшая половину этажа. Изгиб стен закаленного стекла открывал несравненный вид на Аннур, и Санлитун старался не заслонять этого вида. Книжные полки выстроились вдоль внутренних перегородок, а тяжелые столы стояли посреди комнаты, и ничто не загораживало плавного изгиба стен – только столик с доской для ко и двумя креслами, простая подставка с окаменелостями да карликовая черная сосна с морщинистым, искривленным стволом.
– Мои люди десять раз все осмотрели, – сказал Амут.
Он вошел вслед за Каденом в комнату, бесшумно покинутую гвардейцами.
– Я проверил помещение на все известные мне виды ловушек. Собаки не учуяли яда. Мы перетряхнули все ящики столов, все свитки и тома в поисках взрывного заряда. – Амут покачал головой. – Ничего. Все чисто.
– Слишком чисто.
Обернувшись на голос, Каден увидел у дальнего стеллажа Киля. Кшештрим водил пальцем по деревянной раме.
– В поисках ловушек вы затоптали все следы, – сказал он.
Пальцы Амута стиснули рукоять меча.
– Следов не осталось, – отозвался гвардеец. – Кто бы это ни был, они хорошо знают свое дело. Превосходно.
Киль послал эдолийцу долгий взгляд и кивнул. Его лицо не выражало озабоченности, лишь одно любопытство. Таким оно было даже в Мертвом Сердце, где безумец, одержимый целью уничтожить последних сородичей историка, держал того в каменном подземелье забытой крепости. Киль недурно научился изображать эмоции, но редко давал себе такой труд. Люди считали его гениальным чудаком, а в Аннуре не было недостатка в гениях и чудаках.
Каден следил, как историк идет через комнату, чуть прихрамывая от неправильно зажившего перелома. Киль ходил по свету не первое тысячелетие, но его лицо, строгое и почти не тронутое морщинами, могло бы принадлежать мужчине на четвертом или пятом десятке лет. Настанет день, и ему придется покинуть совет и дворец, пока аннурцы не заметили, что он не меняется и не стареет.
«Если к тому времени кто-то из нас будет жив», – уточнил про себя Каден.
– Так зачем же они явились? – спросил историк.
– Кража, – сказал Амут. – Ничего другого не остается.
– Что-то пропало? – вздернул бровь Каден.
– Этого я не могу знать, первый оратор. Эдолийцы – стража. Наше место за дверью. Теперь, когда я убедился, что кабинет безопасен, надеюсь, вы прольете свет на то, что произошло внутри. Здесь чего-то недостает?
– Хорошо, – ответил Каден и, выйдя на середину комнаты, медленно повернулся вокруг себя. – Здесь, кажется, вполне безопасно. Никто меня пока не убил.
– В данный момент во всем дворце не найдется места безопаснее, – заверил Амут. – Ручаюсь жизнью.
Каден покачал головой.
– А насколько, – спросил он, – безопасно во дворце?

Каден дождался, когда Маут Амут покинет комнату, и вновь обратился к Килю:
– Что скажешь?
Кшештрим смотрел на закрывшиеся деревянные двери.
– Наблюдая за людьми, подобными этому эдолийцу, я понял значение человеческого слова «гордость».
– Я имел в виду кабинет. Ты согласен с Амутом? Все это – хитро задуманная кража?
– Ответить невозможно, – покачал головой историк. – Гвардейцы все здесь передвинули.
Каден кивнул. Он почти каждое утро бывал в кабинете и легко мог вызвать в памяти довольно точный образ полукруглого помещения, но не давал себе труда запечатлеть сама-ан. Корешки томов запомнились смутно, расположение свитков – не четко. Впрочем, и на такое воспоминание можно было бы опереться, если бы не похозяйничавшие в кабинете эдолийцы. Несколько мгновений Каден всматривался в мысленную картину, затем отпустил ее и сосредоточился на комнате.
Солнце клонилось к линии крыш на западном горизонте. Никто еще не подумал зажечь лампы, но для беглого осмотра света хватало. Однако Каден вместо того, чтобы повернуться к столам и полкам, шагнул к наружной стене – к участку пола, где красное дерево блестело ярче других половиц. Нетрудно было вообразить на этом месте Санлитуна: аннурского императора, сидящего, скрестив ноги, как приучили воспитавшие его монахи. Каден отпустил свои мысли, пытаясь проникнуть в разум убитого отца.
Аннур был величайшим городом величайшей в мире империи. Он насчитывал более двух миллионов жителей – мужчин, женщин и детей. Их дома и лавки, храмы и таверны теснились стена к стене. Люди здесь ели и ссорились, любили, лгали, умирали в двух шагах от соседа, отделенные лишь щелястой перегородкой от мук рожающей матери и слившихся в объятиях любовников. После уединения Ашк-лана, после простора и тишины все это было… слишком, даже в стенах Рассветного дворца. Каден мог ощутить в себе отцовское желание подняться над морем человеческих тел, выше их; мог представить, как Санлитун, оставив пустовать тяжелые деревянные кресла, садился прямо на пол, закрывал глаза на шумевший под ним за прозрачными несокрушимыми стенами людской прибой…
Каден отпустил бешра-ан.
Может быть, все было не так. Может быть, эти половицы выглажены до блеска чем-то иным, чем-то незначительным – бродившим по дворцу дымчато-серебристым котом или тысячу раз передвинутым при уборке столиком. Кадену привиделся отец, замерший здесь в молчании, как монах хин на краю гранитного уступа в Ашк-лане. Привиделся – но в действительности он отца не видел. Санлитун стал призраком, смутной тенью, отброшенной в настоящее оставшимися после него вещами.
Каден отвернулся от воспоминаний об отце, от раскинувшегося под стенами города, чтобы снова осмотреть кабинет. Эдолийцы при обыске соблюдали порядок: сложили на столах разбросанные бумаги, расставили на места книги и по линеечке выровняли корешки. Но солдаты не обладали памятью, как у Киля и Кадена. Каден со вздохом прошел к ближайшему столу, перебрал несколько листов и уронил обратно.
– Не знаю, было ли здесь что похищать, – сказал он.
– Записи о передвижении войск? – предположил Киль. – Перечни поставок?
Каден покачал головой:
– Эти сведения можно добыть более простым путем. Не было нужды пробираться за ними в самое Копье. И вступать в бой с тремя эдолийцами. – Он помолчал, соображая. – Тут что-то другое. Что-то… большее.
Он взглянул на дверь – трехдюймовые створки окованного сталью красного дерева и стража за ними. Только безумец мог решиться пройти все это. Безумец или человек, очень-очень упорный в достижении цели.
– Это был ил Торнья?
– Согласно надежным донесениям, кенаранг твоей сестры находится на севере, но у него длинные руки, – отозвался Киль.
Каден задумчиво кивнул:
– Он много раз бывал в этом кабинете. Если ему что-то понадобилось, он понимал, где искать, и у него есть люди, которым можно такое поручить. – Он долго молчал, прежде чем договорить: – И он, как и ты, знает правду о Копье. О его назначении.
Киль медленно склонил голову.
– Знает, – подтвердил он.
Грудь Кадену сдавила холодная тяжесть. Он поднял глаза, словно мог сквозь потолок, сквозь тысячи футов пустоты, сквозь стальной пол подвешенной в воздухе клетки увидеть ожидающую своей судьбы молодую женщину – в цепях, с черными волосами и фиалковыми глазами, женщину невероятной красоты, жрицу и убийцу, в чьем теле была заперта богиня.
– Надо вызволить Тристе, – заговорил он наконец. – Надо найти скорый и надежный способ ее вывести. Если ил Торнья добрался до этого кабинета, доберется и до тюрьмы.
– Однако совершить то, что ей предназначено, девушка может только на вершине этой башни, – возразил Киль.
– Она не знает как. А если бы и знала, не согласилась бы.
Каден все ей объяснил. Они десять раз об этом говорили – и все впустую.
– Незачем держать ее в Копье, если она не совершит обвиате, а она этого не сделает. О том, что она в тюрьме, известно всем, и если никто еще не пытался ее убить, то попытается.
– Все это так… – Взгляд Киля стал рассеянным.
После долгого молчания кшештрим развернулся, прошел к столику, на котором осталась доска для ко, сел в одно из стоящих перед ней кресел. Каден наблюдал за ним. За время после побега из Мертвого Сердца он привык к таким паузам. Даже прожив тысячи лет среди людей, спустя тысячи лет изучения их жизней, обычаев, истории Киль под неприметными манерами и личиной человека сохранил чуждый, непостижимый для смертного ритм речи и мысли. Каден приучил себя к терпению и сейчас молча смотрел, как кшештрим, сдвинув крышки одинаковых ящичков, начал игру – белые против черных. Только камешки щелкали по доске: черный, белый, черный, снова белый, и так раз за разом.
Кто не знал Киля, решил бы, что тот целиком ушел в игру. Каден знал иное. Ходы ко давались историку легко, как дыхание. Он мог за всю игру ни разу не взглянуть на доску и никогда, никогда не проигрывал. А та война, которую кшештрим вел сейчас сам с собой, не имела отношения к партии.
Сделав сорок ходов, он остановился, минуту изучал позицию, затем перевел взгляд на Кадена и продолжал, будто и не прерывал разговора:
– Возможно, ил Торнья и добивается ее перевода. Все это могло быть затеяно, чтобы вынудить тебя перевести ее в другое место.
Каден хмуро оглядел доску, словно искал ответа в сложном расположении фигур.
– Чтобы нанести удар, когда она выйдет из-под защиты стен тюрьмы?
– Сейчас Тристе стерегут, как никого во всей республике, – кивнул Киль. – Чтобы добраться до нее, даже проникшему в Рассветный дворец пришлось бы пройти пять запертых дверей и двадцать часовых. Такое препятствие не сбросишь со счетов.
– Сюда они прошли.
– Одна дверь, – напомнил Киль, – и трое стражников. Сегодняшнее вторжение могло быть лишь уловкой с целью напугать тебя. Позже придут и за Тристе, а если ты ее отпустишь, им не придется далеко ходить.
– А если мы оставим ее здесь, – возразил Каден, – ил Торнья, покончив с Длинным Кулаком на севере, доберется до нее вовсе без труда.
Киль кивнул.
От бессильной досады спокойствие Кадена дало трещину.
– Итак, переведи мы ее, мы проиграем, – выпалил он. – Оставь мы ее, проиграем.
– Все сводится к обвиате. Ты должен ее убедить. Возможно, она не знает способа, но его знает заключенная в ней богиня.
– Обряд ее убьет, – сказал Каден. – Разве не это обнаружили ваши воины тысячу лет назад?
Киль и глазом не моргнул:
– Она – тюрьма для Сьены.
– Она человек, а не тюрьма! Она не просила Сьену вселяться в ее тело и уж точно не вызывалась покончить с собой, чтобы выпустить богиню. Это убийство.
– Жертва, – поправил Киль. – Жертва богине. Богине.
– А откуда нам знать, – упорствовал Каден, – что гибель Тристе не покончит с присутствием богини в нашем мире? Ил Торнья ведь этого и добивается?
– Зависит от метода. Обвиате – не убийство, а обряд, в котором Тристе доброй волей соглашается отпустить свою богиню. Это не удар ножом в темноте. Обвиате даст Сьене время покинуть человеческую плоть целой и невредимой. Обвиате откроет ей безопасный путь из нашего мира.
– Это ты так думаешь, – сказал Каден, сверля кшештрим взглядом.
Киль небрежно кивнул:
– Я так думаю. Так было с младшими богами.
– А если ты ошибаешься?
– Значит, ошибаюсь. Мы действуем, исходя из доступных нам данных.
Каден отвернулся от историка, перевел взгляд на темные крыши Аннура и молча выскользнул из собственных эмоций в бесконечную пустоту ваниате. Теперь он проделывал это по желанию: на ходу, среди разговора. Сквозь прошедшие годы до него донеслись слова Шьял Нина: «Из тебя вышел бы хороший монах».
Внутри ваниате он стал недоступен давлению. Не осталось ни спешки, ни волнений – одни факты. Ил Торнья либо найдет способ убить Тристе – либо не найдет. Тристе согласится на обвиате – либо не согласится. Они отыщут способ освободить запертую богиню – либо не отыщут. А если они не справятся, если мир лишится наслаждений, разве это не будет похоже на великий покой ваниате?
– Выйди, Каден, – сказал Киль. – Не следует так надолго отрешаться от себя.
Каден медлил в неподвижности. Поначалу ваниате пугало его своей огромностью, равнодушием, холодным гладким совершенством.
«Такой страх, – думал он теперь, – должен испытывать выросший в гомоне и толкотне города аннурец, проснувшись ясным утром во льдах Костистых гор: ужас перед слишком большим пространством, слишком большим ничто, когда не хватает себя, чтобы заполнить пробел между снегом и небом».
Но Каден теперь был в этих льдах как дома. Он заметил за собой, что, когда мир становится слишком шумным и тесным, непроизвольно уходит в бесконечное ничто.
– Каден, – уже резче позвал Киль, – брось это.
Каден неохотно вышел из пустоты в камеру собственного раздражения.
– Ты так живешь все время, – напомнил он, старательно удалив из голоса всякое чувство.
Киль кивнул:
– Наши умы для этого созданы. Ваши – нет.
– Что это значит?
Кшештрим ответил не сразу. Вместо ответа он встал, зажег светильник, другой. Свет залил комнату – теплый, как вода, он словно раздвинул стены закаленного стекла. Кшештрим полностью осветил комнату и только потом вернулся в кресло, пристально изучив, прежде чем сесть, позицию на доске ко. Помедлив, он переставил белый камень, черный и снова белый. Каден не видел смысла в его ходах. Он уже подумал, что Киль забыл о вопросе или решил не отвечать, но историк наконец поднял взгляд.
– Ты видел, что сталось с ишшин, – негромко сказал он. – С некоторыми из них.
Каден задумчиво кивнул. Недели плена в сырой камере были не из того, что легко забывается даже теми, кто был лучше Кадена обучен забывать. Он как сейчас видел расширенные дикие глаза Транта, видел, как Экхард Матол мгновенно переходит от бешеных воплей к широкой страшной улыбке. Они были безумны – все. Они дважды пытались убить Кадена: раз в подземном лабиринте Мертвого Сердца и второй – на залитом солнцем островке с кольцом кента среди широкого моря. Очень может быть, они и теперь искали способ до него добраться. И все же…
– Ишшин – не хин. Их методы… – Каден запнулся, вспомнив шрамы, летопись самоистязаний. – Такие методы любого бы сломали.
– Да, – ответил Киль, подталкивая на место еще один камешек, – и нет. Учение хин тоньше и мягче, но их путь ведет к тому же концу. Ваниате подобно… морским глубинам. Ты можешь заплывать все глубже и глубже, но океан не станет тебе домом. Задержись слишком долго – и он тебя раздавит. Ты, конечно, слышал, как это бывает с монахами.
Каден не один месяц старался вытеснить из головы все связанное с Ашк-ланом. Память о тишине под небом слишком тесно переплелась с памятью об убийствах. Правда, он ничего не мог сделать для спасения Патера, Акйила, Шьял Нина, но рядом с этой правдой лежала другая – он ничего и не сделал. Ему легче было вспоминать свои поражения здесь, в Аннуре.
– Разве, пока ты жил среди хин, никто из них не отпускал себя? – спросил Киль.
Каден, не желая встречаться с ним взглядом, уставился на доску.
– Отпускал себя? – отозвался он.
– Мой народ говорил об этом: «айкс акма». Это означает: «Без себя. Без центра».
– Я думал, это и есть их цель, – удивился Каден. – Я сто тысяч раз повторял эту мантру: «Разум – огонь. Задуй его».
– Красиво сказано, но не точно. Огонь, если держаться этой метафоры, от дуновения колеблется, но не гаснет. Твои эмоции тебе необходимы. Они… связывают тебя с миром.
– Ты говоришь об уходе, – тихо сказал Каден.
Киль кивнул:
– Так это называлось, когда я в последний раз побывал в Ашак-лане.
Один из хин ушел, когда Каден не провел в горах и нескольких месяцев. Такое неприметное событие. Монах – Каден был еще слишком юн и необучен, чтобы запомнить его имя, – просто встал посреди медитации, кивнул всем и ушел в горы. Акйил с его неугомонным любопытством добивался ответа: что с ним сталось, когда он вернется? Шьял Нин только головой покачал: «Он не вернется». Уход не оплакивали и не праздновали. Человек, бывший одним из них, ушел, исчез, его келья опустела. Но хин давно сжились с пустотой.
– Я всегда думал, что уходящие – неудачники, – сказал Каден. – Те, кто не справился. Ты хочешь сказать, что только они по-настоящему овладели ваниате? Полностью ушли в него?
– Успех это или поражение, – разглядывая доску, ответил Киль, – зависит от того, какую ты ставил цель. Немногие из твоего рода сочтут успехом смерть от холода в горах, но ушедшие обрели то, чего искали. Они задули огонь.
– А остальные? Рампури Тан, Шьял Нин – все они?
Киль поднял глаза:
– Те – нет. Никто из вас, отсеченный от своих эмоций, долго не живет.
– Потому-то ил Торнья и хочет порвать эти узы? Потому добивается смерти Сьены и Мешкента?
Историк кивнул.
Каден медленно, протяжно выдохнул:
– Я поговорю с Тристе.
– Что ты ей скажешь?
Хороший вопрос. Главный вопрос. Каден только и смог, что безмолвно покачать головой.

4

Взгляд Ниры бил, как молот по наковальне.
– Ты мне скажи, – негодовала старуха, – на хрена взяла меня в советницы, если все равно не слушаешь советов?
– Я слушаю твои советы, – ответила Адер, стараясь не повышать голоса, говорить рассудительно и терпеливо.
Ей вдруг вспомнилось, как девочкой она ездила в отцовские охотничьи угодья к северо-востоку от Аннура. Санлитун не увлекался охотой, но псарню держал – собак дарили иностранные послы, другие плодились в поместье, и Адер любила зайти к ним с раннего утра, пока не встали рабы и слуги. Была там старая рыжая сука, слепая на один глаз, хромая и ужасно злобная. Адер сама не знала, за что ее полюбила. Она приносила старухе добытую на кухне кость, бросала в клеть и стояла рядом, пока сука уцелевшими зубами глодала подачку, кося на девочку свирепым глазом.
Та собака лет десять как умерла, но разговоры с Нирой воскрешали в Адер память о ней. Старуха, как та собака, не выпускала того, во что вцепилась зубами. И, как она, готова была укусить даже кормящую руку. Как та собака, она пережила немало битв, в которых погибли ее ровесники.
«Только в отличие от той суки, – невесело напомнила себе Адер, – Рошинира прожила больше тысячи лет и участвовала в разорении половины мира».
– Я бы рада взять тебя с собой в Аннур, – медленно заговорила она, думая, как бы отнять у Ниры эту кость, не пострадав от ее зубов. – Но ты нужнее мне здесь.
Она оглянулась на дверь кабинета. Закрыта, и на задвижку, но Адер все же понизила голос:
– У меня, Нира, есть союзники, а друзей, кроме тебя, нет.
– Ах, друзей! – рявкнула старуха. – Друзей!
Адер сделала вид, что ее не перебивали:
– Ты сейчас, помоги мне Интарра, единственная, кому я доверяю.
– Потому-то тебе, тупая корова, я и нужна рядом, когда ты попрешься в тот ублюдочный кретинский совет.
– Нет. Ты нужна мне здесь, чтобы глаз не спускать с ил Торньи.
При звуке этого имени лицо у Ниры застыло.
– Глаз не спускать – это для дураков. Будь у меня одни лишь глаза, он бы много месяцев как выскользнул из твоих мягких лапок, только его и видели.
– Не думаю, – медленно проговорила Адер, в сотый раз перебирая в памяти события последнего года. – Он не ради меня ведет эту войну, но и не только из-за невидимого поводка, на который ты его посадила. Он оказался здесь, на севере, за несколько недель до меня. У него есть свои причины биться с ургулами, с Длинным Кулаком.
– Это да, причины есть. Свои причины есть у каждой твари, даже у такого жалкого коварного ублюдка, как твой генерал. Особенно у такого, как он. Одна беда, что эти драные причины у него – свои. – Нира покачала головой, затем оскалила в усмешке потемневшие зубы. – Вот на то и нужен поводок.
– Но, уехав со мной, ты окажешься дальше от него и не сможешь…
– Чего это я не смогу? – вздернула бровь Нира. – Ты вдруг заделалась личем? Мало тебе титулов, еще и этот добавила?
Адер, с трудом сдерживая гнев, ответила:
– Я, разумеется, не лич.
Нира насмешливо заухала, морща лицо:
– Ты не лич? Неужто не лич? Неужто ты не сумеешь одной коротенькой мыслишкой обернуть вокруг пальца этот дерьмовый мир?
Не дожидаясь ответа, она склонилась к Адер, ткнула костлявым пальцем ей в грудь. Все ее веселье как рукой сняло.
– Ну так и не учи меня моим кеннингам. – Она убрала палец и ткнула им в сторону выходящего на север окна: – Я и сейчас знаю, где он есть. Поводок среди прочего дает мне еще и это, вбей себе в ту сиську, что у некоторых императоров вместо башки! Если он с утра решит ускакать на запад – я узнаю. Вернется – узнаю. Я знаю и буду знать – хоть здесь, хоть в хибарах, которые ты зовешь дворцом, хоть в куче свежего навоза на заднем дворе какого-нибудь раалтанского огородника. А вот тебе еще премудрость – могла бы продать, а тебе даром отдаю. Затянуть ошейник я могу откуда угодно. Буду загорать на палубе корабля у побережья Домбанга, подставив стоптанные пятки, чтобы голый мальчишка смазывал их маслом, и вздумается мне прикончить твоего генерала – так я только пальцами щелкну, почувствую, как он сдох, и повернусь к мальчишке дряблой задницей. Так что эти твои рассуждения, будто бы я нужна здесь присматривать за ил Торньей, либо тупость дохлого вола, либо вранье, и будь я проклята, если знаю, что мне меньше по вкусу.
Когда старуха умолкла, Адер заставила себя досчитать до трех. И еще до пяти. И до десяти.
– Ты все сказала? – спросила она наконец.
– Не все, – буркнула Нира. – Еще и об Оши не след забывать. Пусть ты не доверяешь моему поводку, но здесь мой братец, и он следит за каждым шагом ублюдка.
– Оши здесь не ради слежки, – покачала головой Адер. – Он ждет от кенаранга исцеления, возвращения памяти и рассудка. Сейчас он не помнит даже, кто такой ил Торнья.
– К счастью для поганого кшештрим, – фыркнула Нира. – Если вспомнит, Оши его враз испепелит.
Они сцепились взглядами. Адер еще не забыла времен, когда, всего несколько месяцев назад, такая отповедь, высказанная с таким жаром, смутила или устыдила бы ее. Теперь – нет. Она не первый месяц спорила с Лехавом о военных действиях на юге, с ил Торньей – о движении войск на севере, ругалась с местными купеческими гильдиями о ценах на зерно, с властями – о налогах, с бесконечными и беспомощными посольствами Шаэлем сплюнутой республики, с этими тупоголовыми идиотами, горстями разбрасывающими обещания и требования и не способными ничего изменить; она не первый месяц помнила, что одна ошибка, одна неудача может погубить народ, который она поклялась защищать; она месяц за месяцем слушала крик убаюкивающего себя плачем сына, и теперь запугать ее было не так просто, как ту робкую принцессу, что год назад бежала из Рассветного дворца. Но и бодаться с мизран-советницей не было смысла, тем более когда старуха права.
– Да, я лгала, – признала Адер. – Я хочу, чтобы ты осталась поближе к ил Торнье, но не это главное. Я хочу, чтобы ты стерегла Санлитуна, заботилась о нем, пока меня нет.
– А… – Нира покивала. – Вот в чем дело. Ты все же решилась разлучиться с ребенком.
– Мне ничего другого не остается, – выговорила Адер, всем сердцем желая, чтобы решение не оказалось ошибкой. – Я должна ехать в Аннур. В легионах не хватает людей, у них плохое снабжение, они измотаны. Если я их не спасу, они не сумеют спасти Аннур, не спасут людей Аннура, а тогда – какой с меня прок? Кому нужен император, позволяющий дикарской орде терзать положившийся на его защиту народ?
Помолчав, она угрюмо добавила:
– Возможно, совет, поцелуй его Кент, зовет меня только затем, чтобы легче было всадить мне нож под ребра, но на этот риск я готова. Я должна его принять. А мой сын нет. Ему будет безопаснее здесь.
Она вздрогнула, произнося эти слова. Безопаснее… Осталось ли безопасное место в мире, где с северо-востока наступают ургулы, Аннур в руках лжесовета из неумелых и жадных до власти продажных шлюх, легионы на юге готовы дрогнуть, в самом Аннуре некому поддерживать порядок, на дорогах расплодились воры и разбойники, в морях – пираты?.. Очень может быть, покидая Санлитуна, Адер оставляла его на смерть вдали от материнской груди.
Она выбросила из головы эту мысль.
Стены Эргада, хоть и побитые, еще держались. С востока протекал глубокий и быстрый Хааг, последняя преграда между городом и ургулами. За Хаагом вели отчаянные бои легионы ил Торньи. Опасно всюду, но Эргад надежнее того сомнительного гостеприимства, что ожидает ее в Аннуре.
– Послушай, Адер, – заговорила Нира и на этот раз обошлась без насмешек и злых упреков; даже голос у нее переменился, и жаргон городских низов ушел, дав место простой, древней и трезвой речи. – Оставить сына умно, и тому есть десяток причин, но не оставляй его мне.
– Именно тебе. Ты – моя мизран-советница.
– Советница, да. Но не кормилица. Эта грудь иссохла тысячу лет назад.
– Я не прошу тебя его кормить, – возразила Адер. – Ни менять подгузники, ни мыть, ни пеленать. Для этого у меня хватает женщин. Мне нужно, чтобы ты его стерегла. Охраняла.
Нира открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. Адер с изумлением увидела блеснувшие в глазах старой женщины слезы.
«У нее был ребенок!»
Понимание обрушилось на Адер, как удар кулака. За все время с их встречи на дороге Богов она не додумалась спросить об этом Ниру. В памяти всплыл том «Истории Атмани», но среди мрачных подробностей, описанных историком, детям не нашлось места. Насколько знала Адер, мужа у Ниры не было, но кому это мешало выносить ребенка?
– Не мне, девочка, – сказала старуха так, словно тяжесть веков разом легла ей на плечи, и голос ее был занозистым, как неструганое дерево. – Не мне беречь детей.
Адер обомлела. Она бы выстояла против брани и упреков, но от этой внезапной искренности потеряла дар речи.
– Как это было? – выговорила она наконец.
Нира покачала головой. Сцепила узловатые пальцы. Адер смотрела на нее, не в силах понять ее страшного бессловесного горя.
– Я не могу, девочка, – после долгого молчания ответила старуха. – Второй раз не смогу.
В этих немногих словах Адер услышала весь ужас своих ночей. С самого рождения Санлитуна она уверяла себя, что ночные кошмары и дневные страхи, бесконечные опасения за дитя – всего лишь плод усталости изнемогающего разума.
«Он здоров», – напоминала она себе, всматриваясь в пухлые смуглые щечки, в сильные пальчики, обхватившие ее палец.
«Ему ничто не грозит, – шептала она, глядя на городские стены за окном. – Бояться нечего».
Месяцами после рождения Санлитуна Адер возводила эти хлипкие перегородки между собой и диким, ужасающим внешним миром. Она почти убедила себя, что ее любовь, забота, бесконечное бдение сохранят от всех бед этого толстого капризного малыша – крошечное существо, что было ей дороже собственного сердца. Слезы в глазах Ниры, ее заломленные руки, несколько коротких слов – «я не могу, девочка» – пробили эти стены, как нож пробивает мокрую бумагу. Отчаяние схватило Адер за горло, и несколько ударов сердца она не могла дышать.
– Я не…
Голос дал трещину. Она перевела дыхание, остановила на Нире взгляд, всей душой желая, чтобы старуха увидела, поняла.
– Я знаю, это не совершенная защита, – снова заговорила Адер. – Ты не сможешь уберечь его от всего. Но у меня больше никого нет.
Нира молча покачала головой, и тогда Адер потянулась через стол, взяла ее руки в свои.
– Ты умная, – тихо сказала она. – Ты сильная. И я тебе доверяю.
– Однажды мне доверили целый континент, девочка, а я допустила его сожжение. Я сама его сожгла.
– Мы говорим не о континентах.
– Я знаю, о чем мы говорим. – В голос Ниры вернулась толика обычной сварливости. – У меня тоже был мальчик. Мой сын. Я не сумела его спасти.
Адер кивнула. Она представляла этот ужас. И не хотела представлять.
– Я тебя умоляю, Нира.
Старуха взглянула на нее сквозь слезы, отняла руку и утерла глаза:
– Императоры не умоляют. Императоры приказывают.
– Не сейчас, – покачала головой Адер.
Нира повернулась к ней:
– Всегда, дуреха. Это и значит быть императором.
– Так ты возьмешься?
– Это приказ?
Адер молча кивнула.
– Тогда возьмусь. – Нира прерывисто вздохнула. – Постерегу твоего плаксивого засранца, пока тебя нет.
Что-то, какое-то страшное внутреннее напряжение, внезапно отпустило Адер. Она чувствовала, что и сама готова расплакаться.
– Спасибо тебе, Нира.
– Императоры не благодарят подданных за повиновение.
– Ну а я все равно благодарю.
– Поблагодаришь, когда я сдам тебе маленького поганца с рук на руки, если он еще будет дышать, – невесело ответила Нира.

5

У Кадена горели легкие и сводило бедра, но он заставлял себя виток за витком одолевать лестницу. Маут Амут уверил его, что напавшие на Копье не поднимались выше кабинета, выше тридцатого и последнего из выстроенных людьми этажа древней башни, но он, в тревоге проведя бессонную ночь, понял, что должен увидеть Тристе – увидеть собственными глазами, убедиться, что та жива и в безопасности (насколько он мог обеспечить ей безопасность).
Дюжина ступеней от кабинета вывели его выше последнего этажа – из человеческих комнат и коридоров в немыслимое, божественное пространство над ними. Лестница, конечно, шла дальше – единственное творение человека в гулкой пустоте Копья, узкая спираль, поддерживаемая умно выстроенными лесами и спущенными с невообразимой высоты стальными канатами в руку толщиной. Кроме них, здесь были только воздух, пустота и свет – и, далеко-далеко вверху, самая высокая в мире тюрьма.
Кадену было пять лет, а Валину шесть, когда кому-то из них попала в руки книга «Устройство темниц». Он не помнил, откуда взялся старый фолиант, как и почему им вздумалось его открыть, но саму книгу помнил отлично: каждую страницу, каждый тщательно выведенный чертеж, все ужасающие истории плена, безумия, пыток, изложенные сухим и безличным ученым стилем. Автор, Юала Баскиец, за десять лет посетил не менее восьмидесяти четырех тюрем во всех пятнадцати аннурских атрепиях и за их пределами. Он видел каменную яму Уваши-Рамы, горячие карцеры Фрипорта и недоброй славы «Тысячу и одну комнату», где умирали враги антерских королей и королев. В почти бесконечном разнообразии заключевниц прослеживалась одна общая черта: все они были подземными, темными и строились из камня. Темница Рассветного дворца была исключением по всем трем пунктам.
Правда, под залом Правосудия имелось несколько камер – маленьких и надежно запиравшихся помещений для ожидающих суда или приговора, – но главная тюрьма Аннура была не грубой ямой в диком камне. И вовсе не ямой. Даже в камне можно пробить ход наружу, если хватает времени и есть инструмент. Но за всю историю Аннурской империи и более ранних времен никто не сумел оставить даже царапины на закаленном стекле Копья Интарры, и потому строители дворца выбрали его местом для содержания под стражей.
Конечно, они не заняли башню целиком. Во всем Копье могли бы уместиться сотни тысяч заключенных, целая нация шпионов, изменников и побежденных владык. Аннуру хватило одного этажа – вознесенного на сотни и сотни футов над землей, достижимого лишь по пронзающей светлую тишину винтовой лестнице, подвешенного на хитроумных распорках из стальных балок и цепей.
Издали Копье Интарры представлялось невероятно стройным. Казалось, башня слишком тонка, чтобы удержать свою высоту. Казалось, эту иглу переломит и дуновение ветерка, разобьет коснувшееся ее облачко. Но изнутри поднявшемуся над людскими этажами открывалась истинная ширина строения. Сильный человек мог бы добросить камень от лестницы посередине до прозрачной стены, но и то было не просто. После привычной людям тесноты первых этажей размер пустотелой колонны внушал трепет. Вьющаяся посреди лестница выглядела хрупкой – дерзкая и обреченная попытка одолеть неодолимое.
Каден насчитал тысячу ступеней и остановился на площадке, выравнивая дыхание. Этот подъем был не опаснее иных склонов в Костистых горах, не труднее Вороньего Круга, по которому он раза два или три взбегал по первому снегу, но, как напомнил ему Амут, Каден уже не был послушником хин. За год в Рассветном дворце мышцы ног обмякли, на ребрах нарос жирок. Теперь от усилия сердце у него колотилось в грудную клетку, досадуя на свою немощь.
Опершись на деревянные перила, Каден заглянул вниз. В воздухе кружили ласточки – сотни ласточек, гнездившихся среди опор, прорезали пустоту Копья, их темные силуэты ныряли и взмывали вверх в плотном сиянии. Каден поднял голову. Над ним, в нескольких сотнях шагов, ширину башни перехватывала еще одна созданная человеком площадка – стальная, с опорой на огромные железные и деревянные арки от стены к стене. Стеклянные стены не поддавались ни резцу, ни бураву, но Копье, как все знакомые Кадену утесы, обладало своими природными чертами: мелкими желобками и уступами, большими и малыми неровностями, как бы выточенными ветрами и дождями. Хотя в Копье не бывало ни ветра, ни дождей.
Что бы ни породило эти неровности, строители воспользовались ими, чтобы устроить внутри башни еще один этаж на двух третях высоты до вершины – единственную площадку на сводчатых арках. Каден подобрался уже достаточно близко, чтобы разглядеть свисающие с нее ящики – стальные клетки приговоренных, уродливые кулоны на толстых цепях. Он замедлил биение сердца, направил побольше крови в дрожащие ноги и стал подниматься дальше.
Еще сотня шагов, и лестница ввинтилась в металлическую оболочку, как штопор в горлышко стальной бутылки. Архитектор темницы Фрайн Первый обил деревянные опоры лестницы огромными стальными пластинами – каждая больше днища телеги, – отрезав от нее свет и лишив предполагаемого спасителя возможности перебросить заключенному веревку. Или сосуд с ядом.
Здесь Каден задержался – его одежда пропиталась потом, легкие тяжело раздувались, глаза еще не приспособились к наступившей внезапно темноте. Он передохнул и полез дальше, заставляя дрожащие ноги одолеть последние триста ступеней одним жестоким рывком. В чернильном мраке лестничного колодца он не мог судить, далеко ли еще до уровня тюрьмы. Вот под ногами ступени и под руками перила, а вот он выскакивает на освещенную площадку. Лестница вилась дальше, сквозь тюрьму, в такое же неизмеримо огромное пространство, выводя в конце концов на вершину. Каден уже забыл о подъеме, повернувшись к двум вооруженным стражникам – не эдолийцам, а надзирателям, – застывшим по сторонам стальной, с тяжелыми петлями двери.
– Первый оратор… – Ближайший из этих двоих низко поклонился.
Каден кивнул в ответ, глядя мимо стражника на закрытую дверь. Как видно, Амут не ошибался: нападавшие, кто бы они ни были, не сделали попытки пробиться в тюрьму.
– Добро пожаловать, – приветствовал охранник, отворачиваясь от Кадена к двери.
Створка на хорошо смазанных петлях открылась бесшумно.
Он поднимался долго, между тем приемная камера с тем же успехом могла располагаться под землей, в подвалах приземистой каменной крепости. Будь здесь потолочные люки, они пропускали бы много света, но Фрайн не допустил лишних отверстий в конструкции своей тюрьмы. Свет давали только подвесные лампы. Когда за спиной со стуком закрылась дверь, Каден остановился, оглядывая помещение и высматривая в нем перемены и странности. Под лампами склонялись над выстроенными в ряд столами полдюжины клерков. Шорох их перьев прерывался легким звоном, когда писцы обмакивали перо в чернильницу и стряхивали излишек, постукивая по стеклянной крышечке. Каден глубоко вздохнул и повел плечами. Здесь тоже все было спокойно.
Честно говоря, только вездесущая сталь – стальные стены, потолок, шершавый пол, три двери – отличала комнату от обычной министерской канцелярии. Сталь и еще то, что человек, сидящий у дальней двери – за таким же столом, как все, – был в полном доспехе.
При виде Кадена он поспешно вскочил и поклонился:
– Вы оказываете нам честь, первый оратор. Второй визит за месяц, если не ошибаюсь.
– Капитан Симит, – медленно отозвался Каден, вглядываясь в стражника.
Он взял за правило запечатлевать сама-ан стражников при каждом посещении и сравнивать их с видением прошлой недели, отыскивая отличия: изменившуюся складку губ, морщинку у глаз – все, что может стать предвестием измены. Капитану Хараму Симиту, одному из трех главных тюремщиков, он доверял больше других. Этот человек выглядел скорее ученым, нежели тюремщиком – с тонкими пальцами, сутуловатый, с облачком нестриженых седых волос, перехваченных платком под шлемом, – но выверенностью каждого действия, каждого взгляда он напоминал Кадену хин. Каден сравнил его лицо с сама-аном прошлого месяца. Если перемены и были, он их не нашел.
– Вы хотите видеть ту молодую женщину? – спросил Симит.
Он выражался осторожно: никогда не позволял себе таких слов, как: «лич», «девка» или хотя бы «заключенная», – только «молодая женщина».
Каден, тщательно следя за своим лицом, кивнул:
– Эдолийцы к вам заходили? Уведомили об атаке внизу?
Симит серьезно кивнул:
– Вчера, вскоре после третьего колокола. – Тюремщик замялся. – Может быть, я слишком многое себе позволяю, первый оратор, но что произошло?
– Кто-то напал на троих гвардейцев Амута. Потом они вломились в мой кабинет – и скрылись.
Симит помрачнел:
– Мало того, что внутри красных стен, так еще и в Копье… – Он оставил фразу висеть в воздухе и невесело покачал головой. – Будьте осторожны, первый оратор. Аннур теперь не тот, что прежде. Нужно быть очень осмотрительным.
Невзирая на предостережение, облегчение обдало Кадена, как проникший под одежду прохладный дождь.
«Она жива, – сказал он себе. – Невредима».
Ему вдруг стало трудно стоять. Ноги подкашивались – он не взялся бы сказать, от усталости или от облегчения.
Симит нахмурился:
– Надеюсь, вы не для того одолели подъем, чтобы все оглядеть. Заверяю вас, первый оратор, тюрьма надежна.
– Не сомневаюсь, – утирая лоб, кивнул Каден.
Симит присмотрелся к нему и указал на стул:
– Не хотите ли немного отдохнуть? Подъем утомителен, особенно для тех, кто одолевает его не каждый день.
– За два дня вы второй мне об этом говорите. – Каден покачал головой. – Лучше мне не садиться, не то вставать уже не захочется.
– Разумно, – улыбнулся тюремщик. – Я извещу клеточников, что вы хотите видеть молодую женщину.
– Спасибо, – кивнул Каден.
Симит подошел к вделанному в стену у двери звонку, раз десять дернул за шнур – то коротко, то продолжительнее – и дождался ответного подрагивания шнурка.
– Вы сменили пароль, – заметил Каден.
– Мало кто обращает внимание, – улыбнулся стражник.
– Как часто вы его меняете?
– Ежедневно.
– А что, если бы я попробовал пройти в эту дверь без пароля?
Симит насупился:
– Я не могу этого допустить.
– А что стало бы с теми, в клетках? Если бы, скажем, нападающие вместо моего кабинета поднялись сюда? И допустим, сумели бы пройти мимо вас?
– На такой случай приняты меры.
– Меры?
Тюремщик беспомощно развел руками:
– Я не волен о них говорить, первый оратор.
– Даже мне?
– Даже вам.
– Это хорошо, – кивнул Каден.

Главная дверь открывалась в длинный сумрачный коридор: стальные пол и потолок, стальные стены со стальными дверями на тяжелых стальных петлях. Легкие туфли Кадена почти бесшумно ступали по грубому металлу, зато тяжелые сапоги вошедшего с ним стражника – молодого пухлолицего и лопоухого Улли – звенели при каждом его шаге, превращая весь пол тюрьмы в огромный гонг. В ответ залязгали, загрохотали в глубине другие сапоги, распахнулись и захлопнулись двери, зазвенела тершаяся о стальную закраину цепь. Дважды им пришлось останавливаться, чтобы Улли мог отпереть тяжелые створки. Тюрьма была разбита на несколько отделений, из которых Тристе отвели дальнее, самое труднодоступное.
– Как она? – спросил Каден, когда они наконец подошли к двери ее камеры (на стали была выбита маленькая цифра 1).
Улли пожал плечами. Он всегда был неразговорчив. В отличие от привычного к дворцовому этикету Симита, молодой стражник держался, как неприветливый хозяин таверны, разносящий выпивку засидевшимся до ночи гостям. Других членов совета его манеры бы разъярили, но другие члены совета и не давали себе труда отсчитать тысячу ступеней до темницы. Кадену же легче было иметь дело с таким безразличием.
– Она ест? – наседал он.
– Перестань она есть, – ответил Улли, распахнув дверь, – она бы умерла, не так ли?
– У нее по-прежнему кошмары? Кричит во сне?
– Все кричат, – пожал плечами Улли. – Такое бывает, если запирать людей в клетки.
Каден, кивнув, шагнул в камеру. В первый раз, почти год назад, он был ошеломлен, увидев ее пустой: в узкой стальной коробке не было ни следа Тристе. Между тем этого следовало ожидать, потому что Тристе держали не в камере. Личам и убийцам полагалась высшая степень охраны.
Улли захлопнул за собой дверь, запер ее и указал на стоявшие на полу песочные часы:
– Адаманф ей давали в начале вахты. Тогда она выглядела достаточно здоровой.
– Достаточно?
– Не мне судить, сейчас сами увидите.
Улли кивнул на закрепленную в потолке цепь. К ее последнему звену была приделана горизонтальная балка толщиной в руку Кадена. Выглядело это как простые качели и служило почти той же цели. Каден подошел, обеими руками взялся за цепь и сел на перекладину, после чего обратился к стражнику:
– Готов.
– Вам привязь не нужна?
Каден покачал головой. Может, и глупо было отказываться от страховки. Усидеть на широкой перекладине нетрудно, на таких что ни день раскачивались тысячи детей по всей империи. Только их качели свисали с ветки или стропил амбара невысоко над землей. Им, в отличие от Кадена, не пришлось бы, сорвавшись, пролететь тысячу футов.
Не было никаких разумных причин рисковать, но Каден рисковал месяц за месяцем. Прежде, в горах, ему грозили сотни смертей: он мог сорваться с обледеневшего уступа, подвернуться под весеннюю лавину, столкнуться с голодным скалистым львом. А в оставшейся далеко внизу палате совета опасность стала смутной и абстрактной. Каден боялся забыть, что значит это слово. И напоминал себе, повисая на узкой перекладине – один и без страховки.
Открылся металлический люк. Каден заглянул вниз. Ему виден был угол клетки Тристе, подвешенной на другой, куда более толстой цепи – на несколько десятков шагов ниже и правее. Далеко под ней лениво кружила пара ласточек. Ниже был только воздух. Оглянувшись, Каден успел увидеть, как Улли поворачивает рычаг сложного устройства в углу камеры. Перекладина с рыком опустилась на полшага и зависла. Каден замедлил сердцебиение, выровнял дыхание, заставил себя ослабить судорожную хватку пальцев. А потом под лязг, под грохот стальной машины он стал опускаться ниже пола тюрьмы, в слепящую пустоту Копья.
Клетка Тристе была здесь не единственной. Их, свисающих каждая на своей цепи, подобно огромным угловатым ржавым плодам, насчитывалось не меньше двух десятков – для самых злобных и опасных заключенных. Каждая имела три глухие стены и забранную толстыми стальными прутьями четвертую. Подвешивали их на разной высоте, то под полом темницы, то ниже, но всегда лицом к стенам башни. Пленники смотрели на раскинувшийся внизу Аннур – каждый на ту часть города, к которой была обращена его клетка, – но друг друга не видели. Некоторые замечали Кадена. Его окликали, осыпали ругательствами, с мольбой тянули к нему руки, а кое-кто вперивался в него пустым бессмысленным взглядом, будто в спускающееся с небес неведомое создание.
Один несчастный вовсе не имел клетки. Он, с круглыми глазами бормоча бессмыслицу, ютился на подвешенной за четыре угла платформе не более шага в ширину. Симит называл ее просто «сиденьем». За непокорство, сопротивление, насилие пленников помещали на него на неделю. Наказанные срывались вниз, сходили с ума или выучивались послушанию. Кадену это служило ярким напоминанием: если ургулы открыто поклонялись Мешкенту, то аннурцы на свой лад умели выказать почтение богу страдания.
Он перевел взгляд на клетку под собой – на клетку Тристе, к которой опускал его Улли. Все это устройство – цепи в запястье толщиной, тяжелые стальные пластины, решетка – могло быть создано для легендарного чудовища, для невообразимого кошмара. Но когда перекладина, дернувшись, застыла совсем рядом с висячей клеткой, когда глаза привыкли к сумраку внутри, Каден увидел лишь Тристе – маленькую, бессильную, наполовину сломленную и даже здесь, в этом ужасном месте, почти невыносимо прекрасную.
В первый месяц заключения она забивалась в самую глубину стального ящика, как можно дальше от решетки. На посещавшего ее Кадена не смотрела, отворачивалась, словно свет жег глаза; вздрагивала при звуке его голоса и отвечала на все одними и теми же словами: «Ты меня здесь запер. Ты меня здесь запер».
Эти слова, допусти их Каден до себя, резали бы больно. Он, несмотря на бойню в Жасминовом дворе, несмотря на страшную истину о заключенной в ее теле богине, видел в девушке союзницу и больше того – друга. Потому, среди других причин, он и потребовал поместить ее в эту камеру. При всей жестокости содержания здесь было безопасно. Здесь ей не грозили ненависть совета и нападения извне, подобные вчерашнему. Он пробовал ей это объяснить, но Тристе не слышала доводов, она была слишком далеко – так далеко, что он из месяца в месяц боялся ее смерти. Никакие предосторожности тюремщиков не спасли бы ее от опустошающего отчаяния.
Но в последнее время она уже не жалась в углу, не припадала к стальному полу, а сидела со скрещенными ногами ровно посередине клетки, сложив руки на коленях и устремив взгляд за решетку. Кадену эта поза была знакома по многим годам медитации среди хин, но откуда переняла ее девушка, он не представлял. Теперь она выглядела не пленницей – королевой.
И, как пристало королеве, почти не замечала его во время последних посещений. Если верить Симиту, так действовал адаманф – или многомесячный прием адаманфа, необходимый, чтобы отрезать ее от колодца. Впрочем, сегодня Тристе медленно подняла взгляд, словно отметив сначала болтающиеся ноги Кадена, затем его грудь и лишь долгое время спустя – лицо. Каден вчитывался в ее черты, пытался перевести изгибы и плоскости кожи в мысли и чувства. Как всегда, безуспешно. Хин были великими знатоками природы, но жизнь среди монахов дала ему мало возможностей изучить людей.
– Прошлой ночью я насчитала десять тысяч огоньков, – заговорила Тристе негромким и хрипловатым, как бы истершимся, голосом. – Там, снаружи…
Она легчайшим движением подбородка обозначила мир за мрачными пределами своей клетки, за прозрачными стенами Копья.
– …фонарики, подвешенные на бамбуковых жердях. Камины в богатых кухнях, жаровни для рыбы на рынках, на улицах Ароматного квартала. Огни жертвоприношений на крышах тысячи храмов, а над ними еще звезды.
Каден покачал головой:
– Зачем ты считала огни?
Тристе опустила взгляд на свои ладони, потом оглядела стальные стены клетки.
– Мне все трудней верить, – тихо сказала она.
– Во что верить?
– В существование мира. Что каждый огонек кто-то поддерживает, готовит на нем, поет у него или просто греет руки. – Она подняла взгляд к небу. – Звезды, конечно, нет. А может быть, и звезды. Как ты думаешь, звезды горят?
– Не хочу гадать.
Тристе рассмеялась – слабым беспомощным смешком:
– Конечно, зачем тебе.
Каден ожидал от Тристе блуждания мысли, и все же ее бессвязные речи мешали ему поддерживать беседу. Он словно наблюдал за медленным распадом ее рассудка. Как будто слепленную из песка фигуру размывала большая невидимая река.
– Ты как, Тристе? – мягко спросил он.
Девушка снова рассмеялась:
– Зачем спрашиваешь, если тебе нет дела до ответа?
– Мне есть дело до ответа.
Она взглянула на него и как будто увидела: глаза ее на миг округлились, на губах возникла улыбка – и пропала.
– Нет, – возразила она, медленно качая головой (нарочитая отчетливость движения – взад-вперед, взад-вперед – напомнила Кадену полуприрученное животное, испытывающее оставленную ошейником и поводком свободу). – Нет-нет. Нет. Тебя только она заботит. Твоя драгоценная богиня.
До ближайшей клетки было несколько десятков шагов, подслушать невозможно, и все же Каден невольно оглянулся через плечо. Другие заключенные, если бы и уловили их разговор, вряд ли бы поняли, а если бы поняли – вряд ли поверили бы в богиню, заключенную в теле молодой пленницы. С другой стороны, разоблачение могло обернуться катастрофой. Каден понизил голос:
– Сьена – твоя богиня, Тристе. Не моя. Потому она тебя и избрала.
Девушка ответила пристальным взглядом:
– Ты ради нее приходишь. Поболтать с ней, опоив меня до беспамятства?
Каден покачал головой и спросил:
– Она молчит? Ни разу не… появлялась с того раза в Журавле, когда ты резала себе живот?
Тристе впервые подняла руку – пошарила перед собой, как шарят слепые – будто пробуя на ощупь старую рану.
– Надо было тогда и кончать, – тихо, но твердо выговорила она наконец.
Каден молча смотрел на нее. Казалось, целая жизнь миновала с тех пор, как Тарик Адив с сотней эдолийцев явился в горный Ашк-лан с известием о смерти императора на языке – и с Тристе. Тогда она была девочкой. Теперь уже не была.
Он знал ее неполный год, но за этот год для нее не прошло ни дня без боя или бегства, без тесной камеры или криков под ножами ишшин. Ни единого дня. Кадена выпавшая на его долю борьба измучила и закалила, а ведь она была ничто в сравнении с ее борьбой. Каден не сомневался: сейчас перед ним сидела не простодушная дочь лейны, захваченная течением, в котором ей не по силам ни выплыть, ни отвернуть к берегу. А вот чем она стала, во что превратили ее боль и страх, во что она сама себя превратила… этого Каден не знал.
– Если бы ты не остановила нож, то убила бы не только себя, но и богиню. Ты бы прервала ее связь с миром. Ты бы отрезала нашу способность чувствовать удовольствие, радость.
– Это если верить твоему кшештрим, – сплюнула Тристе. – Он и мне скармливал эту сказку.
– Я не ограничился словами Киля, – покачал головой Каден. – Далеко не ограничился. В Рассветном дворце хранится самое полное в мире собрание летописей – и человеческих, и кшештримских. Каждую свободную от препирательств с советом минуту я проводил в библиотеке. Все, что я читал, подтверждает рассказ Киля – и об истории богов, и о войнах с кшештрим.
– Думаю, он хотел меня убить, – сказала Тристе. – Это ведь единственный способ освободить его богиню?
– Она – твоя богиня, – повторил Каден.
– Нет, больше не моя. С тех пор, как насильно влезла мне в голову.
– Она избрала тебя, – возразил Каден, – за твою преданность.
– Это наверняка неправда. В храме много десятков лейн, с их искусством в служении Сьене мне никогда не сравниться, и они всецело преданы своей богине. – Тристе поморщилась. – А я… никто. Побочный отпрыск какого-то министра.
– У Тарика Адива были огненные глаза, – напомнил Каден. – Твой отец пусть в дальнем, но в родстве с моим. Значит, и ты тоже потомок Интарры.
Он сам удивился этой мысли. Сотни лет Малкенианы основывали свое право на власть на этих глазах, на божественном происхождении династии. Разветвление фамильного древа могло привести к гражданской войне, к гибели Аннура.
Тристе помотала головой:
– Не сходится.
– Вполне сходится, – настаивал Каден. – Только так и сходится. Легенда гласит, что Интарра выносила первого Малкениана тысячу лет назад. Семья должна была разрастись. Моя ветвь не может быть единственной.
– У меня не такие глаза, – возразила она.
– У Валина тоже.
Тристе оскалила зубы:
– Даже будь это правдой, что с того? Чего она стоит? Какое отношение имеет к засевшей у меня под черепом суке?
Каден только головой покачал. Даже Киль знал не все. Даже кшештрим не мог проникнуть в мысли богов.
– Мы знаем не все, – тихо ответил он. – Я знаю не все.
– И тем не менее хочешь меня убить.
В ее словах больше не было гнева. Что-то погасило его быстро и уверенно, как задувают свечу. У Тристе словно разом кончились силы. Каден и сам вымотался – изнемогал от долгого подъема и от страха, что кто-то прорвался в темницу, отыскал Тристе, причинил ей зло.
– Нет, – тихо проговорил он, не найдя другого слова, чтобы высказать свою тревогу.
Хин, на беду, совсем не научили его, как люди утешают друг друга. Если бы мог, он бы молча опустил ладонь ей на плечо, но сквозь решетку было не дотянуться. Остался лишь этот короткий слог, и он беспомощно повторил его:
– Нет.
– Прости, – ответила она. – Я оговорилась. Ты хочешь, чтобы я убила себя.
– Обвиате – не самоубийство. Это обряд. Ритуал. Без него богиня не сможет освободиться. Не сможет вознестись. – Он помолчал. – И это не то, чего я хочу.
– Не сможет вознестись, – повторила Тристе, словно не услышав его последних слов. – Не сможет вознестись!
Она вдруг расхохоталась звонко, как колокольчик, – и сразу замолкла.
– Что смешного?
Тристе покачала головой, указала на прутья решетки:
– Мне бы ее заботы! Что там – «вознестись», я бы счастлива была на одну ночь выбраться из этой клетки.
Они оба помолчали.
– Она… с тобой говорила? – спросил наконец Каден.
– Откуда мне знать? Каждый раз, как она берет верх, я ничего не помню. – Тристе устремила на Кадена жесткий, не допускающий возражений взгляд. – Откуда мне знать, может, вы все это выдумали про богиню. Может, я просто сумасшедшая.
– Ты же видела, что было в Жасминовом дворе, – серьезно сказал Каден. – Что ты наделала. Что сотворила через тебя Сьена.
Тристе протяжно, прерывисто вздохнула, открыла рот для ответа, но тут же отвернулась. Память о бойне – изуродованные тела, разбитые черепа – встала между ними невидимо и неумолимо.
– Я не согласна, – сказала она. – На твой ритуал.
– Это не мой ритуал, и я не уговаривать тебя пришел.
– Но ты этого хочешь. – Она не смотрела на него. – Надеешься – или что там заменяет надежду вам, монахам, – что я соглашусь, поддамся. Ну а я не хочу. Придется тебе ее из меня вырезать.
– Так нельзя, – покачал головой Каден. – Я ведь уже объяснял. Обвиате, если бы мы на него пошли, по-видимому, требует твоего согласия, твоего участия.
– Этого тебе не видать! – с внезапной яростью прорычала она. – Не видать, будь ты проклят! Мать выдала меня отцу, отец подарил тебе. В моей голове сидит Шаэлем сплюнутая богиня – влезла, меня не спросив, а ты вот хочешь принести меня в жертву. Ты это можешь. Запросто. Все вы можете меня дарить, продавать, выменивать, сколько вам угодно. Ты можешь меня ударить – ты и бил. Ты можешь сделать мне больно – и делал. Ты можешь сдать меня в тюрьму – эту или другую… – она повела рукой, – и запер. Ты можешь выдать меня Рампури, чтоб его, Тану, или ишшин, или своему совету…
Она обожгла его взглядом, в глазах горело закатное солнце.
– Я уже привыкла, что мной торгуют. Я к этому готова. Но я скажу тебе, чего я не сделаю. На это я не соглашусь. Не стану вам подыгрывать. Сначала, совсем недолго, я думала, ты другой, Каден. Я думала, мы с тобой в самом деле… – Она осеклась, мотнула головой, стряхивая слезы, а когда заговорила снова, в голосе звенела тихая ярость: – Все меня выменивают, как фишку в игре. Но я себя не продам.
– Я знаю, – кивнул Каден.
Она уставилась на него, хрипло дыша приоткрытым ртом.
– Тогда зачем пришел?
Каден запнулся, но не увидел смысла скрывать правду:
– Проверить, как ты. После вторжения.
– Какого вторжения? – опешила она. – В Рассветный дворец?
– В Копье Интарры.
Сквозь головокружительную пустоту он указал на людские этажи под собой.
– И тебе захотелось мне рассказать?
– Мне, – осторожно ответил Каден, – захотелось убедиться, что с тобой все хорошо.
Ему показалось, что Тристе тронута, но это выражение лица мгновенно растаяло.
– Убедиться, что с ней все хорошо… – упрямо повторила она. – Ты решил, это ил Торнья пытался добраться до богини.
– Я счел это возможным, – кивнул Каден.
– Ну так, раз уж ты спрашиваешь, со мной не все хорошо, Каден! – разразилась диким криком Тристе. – Давным-давно не хорошо.
Ее распахнувшиеся глаза стали пустыми. Они больше не смотрели на Кадена.
– Я уже не понимаю слова «хорошо». Нас всех ждет смерть. И почти всех наверняка ужасная. Может, нам только и остается выбирать, где умереть, как закончить все на своих условиях.
– Очень немногим выпадает удача жить на своих условиях, – покачал головой Каден. – Мне – нет.
– Но ты же не здесь? – Тристе впервые подняла руку, ухватилась за прут решетки. – Ты свободен.
Минуту Каден молча смотрел на нее.
– А будь ты свободна, Тристе, что бы ты сделала?
Она взглянула ему в глаза и вдруг поникла, словно согнулась под тяжестью самой мысли о свободе. И ответила тонким голосом, будто издалека:
– Ушла бы куда-нибудь. Как можно дальше от вашего дворца, поцелуй его Кент. Мать мне рассказывала о деревушке в оазисе под горами Анказа, на самом краю Мертвых солончаков. Дальше от мира и быть невозможно. Я бы добралась туда. В ту деревню. Вот куда…
Он не знал, принимать ли ее слова всерьез. Глаза Тристе смотрели в пустоту, речь от адаманфа стала немного невнятной. Взгляд был устремлен за плечо Кадена на что-то далекое и невидимое.
– Если бы я мог тебя вызволить, – медленно заговорил он. – Если бы сумел на время вывести из тюрьмы и из дворца в другое место, ты бы согласилась подумать над…
Она мгновенно вернулась из своего далека и с яростью обрушилась на него:
– Я уже сказала! Нет! Тому, кто захочет меня убить, – будь то ил Торнья, Киль или ты – придется потрудиться самому.
– А богиня…
– Очень надеюсь, эта сука почувствует, как режет нож.

Спуск с тюремного этажа занял немногим меньше времени, чем подъем. В отцовский кабинет он вошел на дрожащих ногах, а пальцы, всю дорогу цеплявшиеся за перила, скрючило, словно когти. Казалось бы, сам факт, что Тристе жива, должен был принести облегчение, но общая картина все равно выглядела неутешительно.
Ни один из образов будущего не радовал душу. Тристе убьет себя без соблюдения обвиате или будет убита. Наемники ил Торньи отрубят ей голову, или совет пошлет на костер, оправдав себя словами о законе и справедливости. В некоторых видениях ее убивал сам Каден – взяв нож потому, что больше никого не осталось. Он ощущал горячую кровь девушки на своих руках, встречал ее сердитый и беспомощный взгляд, пытаясь вырезать из ее тела богиню.
Вступая из сияющей пустоты Копья на людские этажи, он уже ничего другого не хотел, как запереться в кабинете, отстранить от себя все чувства, уплыть в ваниате.
Но в просторном кабинете он застал Киля. Тот неподвижно сидел в полутьме перед доской для ко, медленно переставлял фишки-камни – белую, черную, белую, черную, – воспроизводя древний поединок, впервые разыгранный людьми или кшештрим столетия назад. Каден молча наблюдал за ходами, не видя в них никакого смысла.
Выждав с десяток ходов, он тряхнул головой и отвернулся от непостижимой позиции на доске и неподвижного взгляда Киля. Минуту он рассматривал Аннур – город ошеломлял еще более, чем скопления камней в игре, так что один его вид был Кадену упреком. Каден пережил атаку на Ашк-лан, невредимым прошел кента и Мертвое Сердце, захватил Рассветный дворец, учредил республику, дал отпор Адер с ил Торньей… Зачем? Аннур рушился, а ил Торнья, по словам Киля, и будучи за сотни миль отсюда, обходил их на каждом повороте. Каден шумно выдохнул, прошел к большому деревянному столу, стал бездумно перебирать сваленные на нем пергаменты.
Видит Интарра, он пытался разобраться. Найти смысл. Приговоры, новые законы против разбоя и пиратства, новые налоги на необдуманные предприятия незадачливой республики. Он все это прочитывал, но много ли понимал? Зачем все это?..
Он замер, коснувшись листка, которого раньше не видел. Всего несколько слов чернилами. Простая подпись. Печати нет. Он не верил своим глазам.
– Что там? – спросил Киль.
Каден снова и снова перечитывал записку.
– Что? – повторил Киль.
– Это было не ограбление, – выговорил наконец Каден. – Они и не собирались ничего красть.
– Да? – Кшештрим поднял бровь.
– В мой кабинет вломились, – пояснил Каден, показывая ему лист пергамента, – чтобы оставить вот это.

6

Поначалу мерное «тук-тук-тук» стрел по дереву ее утешало. По крайней мере, звучало привычно: напоминало тысячи дней на Островах, когда снова и снова натягиваешь тетиву, пока не заноют плечи и не закровоточат стертые пальцы. Но длинный склад, где они обосновались, стоял не на Островах. Здесь было жарко, душно и от пыли становилось трудно дышать. Гвенна выбрала склад из тактических соображений: хороший обзор, много выходов, близко к воде (на случай, если все сорвется), – но теперь склад начинал походить на ловушку. Гребаную скучную ловушку, но все же ловушку, и безостановочное гудение тетивы с перестуком стрел не спасали от этого чувства. Уже не спасали.
– Анник, – пробурчала Гвенна. – Не хватит ли на сегодня?
Она кивнула на встопорщившийся стрелами деревянный столб:
– По-моему, он убит.
Лучница натянула тетиву и, удерживая ее, подняла взгляд:
– А чем еще скоротать время?
– Как насчет отдохнуть? Может, даже поспать. Мы пробились в Рассветный дворец. Заслужили, знаешь ли, передышку.
Анник, все еще глядя на нее, выпустила стрелу. Пока та была в воздухе, наложила и выпустила следующую и, пока летела вторая, еще одну.
Тук, тук, тук.
Как дятел – только не бывает таких упорных дятлов. И дятлы не убивают.
Анник, склонив голову к плечу, полюбовалась делом своих рук. Все стрелы теснились друг к другу на пространстве не больше глаза. Маленького глаза. Если снайпер была довольна, то умело это скрывала.
– Я не устала, – сказала она и по перекошенным половицам зашагала собирать стрелы.
Гвенна открыла было рот – и закрыла. Спорить с Анник – пустое дело. Не устала значит не устала. Сама Гвенна вымоталась до предела. Ей чудилось, что она не знала отдыха по меньшей мере с бегства с Кирин. Казалось бы, последние девять месяцев прошли спокойно. В андт-килском сражении досталось всем, и основательно. В бедре у Анник засела половина ургульского копья. У Талала были сломаны три пальца, три ребра. И еще трещина в лопатке – все, надо полгать, от последнего взрыва, подкосившего Балендина. При том же взрыве Гвенна получила камнем по голове, а еще один перебил ей кость над коленом.
Им всем полагалось погибнуть, кого другого такие ранения бы убили. Однако, согласно теории Талала, их спасли яйца сларнов – повысили жизнеспособность и ускорили заживление. Гвенна в себе никакой жизнеспособности не ощущала. После того сражения никто из них не мог одолеть и четверти мили, а Гвенна вырубалась даже от резкого движения. Они долго и безуспешно искали Валина. За месяц изрыскали все вокруг – разве что не осмотрели каждый клочок леса до самых Ромсдальских гор.
Юго-восточнее Андт-Кила они нашли пустую полусгнившую хижину – приют охотника или разбойничье логово. Забились в нее, и в ближайшие несколько месяцев им хватало дела – попросту выжить. Задача оказалась много труднее, чем они думали: месяцами останавливать кровь, промывать и перевязывать раны, перебиваться собранными у самой хижины грибами или редкими птицами, которых Анник умудрялась подбить из охотничьего лука… После нескольких месяцев такой жизни все трое были похожи не на воинов, а на мертвецов.
Все лето и осень ушли на выздоровление. Гвенна училась ходить, пока не научилась бегать; училась держаться на воде, пока не научилась плавать; училась не ронять гребаный меч, прежде чем замахнуться, пока не почувствовала себя хоть наполовину вправе снова называть себя кеттрал. Все лето и осень они и думать не могли о том, чтобы куда-то идти, кого-то убивать. Куда идти и кого убивать, Гвенна пока не представляла, но не сомневалась, что таких дел впереди хоть завались. К тому времени, как они ощутили в себе силы двинуться в путь, лес по нижние ветви завалило снегом. Они тратили полдня на полмили, и потому пришлось пересидеть в хижине еще и зиму – питаться олениной и сдерживаться, чтобы не поубивать друг друга.
Лишние месяцы, пожалуй, пошли им на пользу. На юг они двинулись здоровыми, столь же сильными и быстрыми, какими были на Островах, и раны, которые вовсе не должны были закрыться, совсем зажили. К сожалению, внешний мир за девять просиженных ими месяцев и не думал выздоравливать. Гвенна, Талал и Анник даже не представляли, какое вокруг дерьмо.
Ничего хорошего – это они поняли, едва выйдя из северных лесов. Повсюду были ургулы – жгли, убивали, возводили своему богу пыточные алтари и заливали все кровью. Хуже того, уцелел Балендин. Гвенна надеялась, что в кровавой сумятице Андт-Кила кто-нибудь да разрубил изменнику-личу голову. Не так трудно было это вообразить, учитывая размеры схватившихся над озером Шрам армий.
Надежда, как водится, показала себя жалкой сукой.
Они еще не вышли из лесу, когда столкнулись с первыми слухами об ургульском вожде – не из ургулов, темнокожем и темноволосом. О личе, носившем на каждом плече живого черного ястреба, а кровожадностью превосходившего даже ургулов. Всадники звали его Наковальней, но речь, несомненно, шла о Балендине. Против него не устоять, – шептались люди. Он непобедим. Он умеет взмахом руки поджечь целый лес, по щелчку пальцев лопаются головы его врагов.
– Мы могли бы его убить, – предложила Анник.
Гвенна задумалась. Соблазн был велик, но поддаваться соблазнам – быстрый способ умереть.
– Нет, – решила она, – не могли бы.
– Почему?
– Потому что у нас нет птицы и крыло не полное.
– Убить человека можно и без птицы, и без полного крыла.
Талал покачал головой:
– Он не простой человек, Анник. Он сам себя питает силой. Перед ним трепещет весь север, а его этот ужас делает еще сильнее. – Лич мрачно добавил: – Все, что он вытворял на Островах и даже в Андт-Киле… это были цветочки.
– Его нужно наказать, – настаивала Анник.
– Он будет наказан, – сказала Гвенна, – но поскольку наказывать, похоже, выпадет нам, я бы постаралась справиться как надо с первого раза. Нам нужна птица, нужно больше людей и, во имя Хала, нужно понять, что происходит.
– И где нам все это взять? – спросила Анник.
– Начнем с того, что разыщем братишку Валина и вытрясем из него ответы, – ответила Гвенна. – То есть идем в Аннур.
Она приготовилась к ожесточенному спору: Анник станет требовать нападения на Балендина, а Талал – немедленного возвращения на Кирины.
Вместо этого Талал кивнул:
– Хорошо. В Аннур.
Анник только плечами пожала.
Столь быстрое согласие обескуражило и обеспокоило Гвенну. Она не была командиром крыла – после смерти Валина и Лейта и командовать было особо нечем, – но уцелевшие двое по необъяснимым причинам стали принимать ее решения как приказы, будто она не придумывала на ходу, будто у нее в голове была полная и связная картина, а не простое желание как-нибудь дотянуть до завтра. Гвенна-то знала, что ничего подобного нет.
Она не могла понять. И Талал, и Анник превосходили ее в бою. Анник давно стала легендой среди кеттральских снайперов, а Талал… хоть его искусство и не так поражало глаз, он был хорошим тактиком, и ему хватало хладнокровия действовать обдуманно, хотя бы мир вокруг горел огнем. Любой из них лучше ее командовал бы урезанным крылом… но не захотел. Анник могла высказаться по мелким вопросам тактики, но большей частью смазывала свой лук да упражнялась в стрельбе на меткость. Талалу было что сказать на любую тему, но он предпочитал не вести за собой, а советовать. И потому выбирать пришлось Гвенне, которая ни хрена не понимала, что творит. От этого всего она стала дерганой и раздражительной, но что поделаешь? Кто-то, Кент подери, должен решать.
И вот они добрались до Аннура, заняли склад, вломились в Рассветный дворец, а потом в Копье, свалили эдолийцев, охранявших личный кабинет Кадена, подкинули записку и ушли незамеченными. Все это оказалось идиотски, до смешного просто. С величайшей в мире крепостью одна беда – она охрененно большая. В ней тысячи, если не десятки тысяч людей: чиновники с бумагами, чинящие стены каменщики, подстригающие деревья садовники, просители, сдуру вообразившие, будто кому-то есть дело до их прав на рыболовство, поставок риса, гильдейских вольностей и прочего дерьма соленого. Простейший план, толика импровизации, и каждый мог пройти, куда ему вздумается. Гвенна не слишком сомневалась, что почти так же легко убила бы Кадена и любого из членов совета, но убивать его она не собиралась. Во всяком случае, пока – пока не разобралась, что, Хал побери, происходит.
– Как думаете, он нашел записку? – спросила она, ни к кому в отдельности не обращаясь и вглядываясь в полумрак, будто ответ скрывался среди пыльных ящиков с товаром.
Анник вопроса не услышала – возможно, потому, что Гвенна уже задавала его добрый десяток раз.
– Если еще не нашел, так скоро найдет. Эти его монахи… – Талал покачал головой. – Похоже, научили Кадена ничего не забывать и запоминать все в точности.
– А поймет он ее, как думаете?
– Я думаю, – вставила Анник, выдергивая из столба стрелы, осматривая древки и оперение, – что насчет Кадена мы пока ничего сделать не можем. Наше дело – быть в готовности на случай, если он явится.
Гвенна измученно вздохнула:
– Да пошла ты, Анник. Какую тебе еще готовность? Я зарядила все двери и окна, ты скоро перерубишь этот столб стрелами, в ящики мы набили столько стали… – она кивнула на штабеля у стен и прищурилась на лича, – что Талал сумеет… Что ты сумеешь сделать с таким запасом железа?
Талал подошел к одному ящику, тронул ладонью, словно проверил, не горячий ли, помедлил и, не убирая руки, развернулся, прищурился. Пучок стрел, которые Анник держала в кулаке наподобие букета, вырвался на волю, выстроился гусиным косяком и, подрагивая, завис в воздухе.
Лучница и глазом не моргнула.
– Смотри не поломай, – предупредила она.
Талал повел пальцем, и стрелы, пролетев по всей длине склада, воткнулись в доски дальней стены. Этого хватило бы, чтобы его сожгли живьем в любой точке Аннура, кроме Киринских островов. Хватило бы для казни, но едва ли помогло бы победить войско.
Гвенна помрачнела:
– И это все?
– Не так это просто, как кажется.
– Не сомневаюсь. Но чтобы стрелять, у нас есть Анник. Я надеялась, ты мог бы… не знаю.
– Стереть с лица земли целый город? – предположил Талал. – Удержать в воздухе мост?
– И то и другое пришлось бы кстати.
Он покачал головой:
– Гвенна, я тебе не Балендин. С парой набитых сталью ящиков я могу быть полезен, но переломить ход боя моего колодца не хватит. Я больше полагаюсь на них. – Он коснулся рукояти одного из парных мечей у себя за спиной и пожал плечами. – Надеюсь, не понадобится ни то ни другое. У Кадена нет причин нам не доверять.
Гвенна фыркнула:
– Я начинаю думать, что причин людям и не требуется. Лишь бы…
Ее прервал протяжный металлический звон. Не громкий, но хватило и такого. Со вчерашнего дня, когда навесила бечевку с колокольчиками, Гвенна ждала этого звона, даже во сне прислушивалась в одно ухо. Звон означал, что наконец кто-то пришел. Слава Халу, если Каден. И хорошо бы, чтобы его не пришлось убивать.
Она обернулась к своим двум кеттрал, но приказывать не пришлось: Анник с Талалом беззвучно скользнули за штабеля товара по сторонам от двери – снайпер в полунатянутым луком, лич с обнаженным клинком в руке. Самой Гвенне хватило нескольких шагов, чтобы оказаться у деревянного столба, к которому она вывела концы фитилей от разнообразных боеприпасов. Один она подожгла – тот, который горел медленно и тянулся на два десятка шагов к разложенной под дверями взрывчатке, – и сама покрыла это расстояние, легко обогнав шипящий огонек.
Гвенна была уже у двери, когда колокольчик звякнул второй раз. Вынув из поясных ножен кинжал, она через плечо глянула на Талала с Анник, отодвинула длинный железный засов на дверных створках и отступила. Дверь, возмущенно скрипнув, стала зловеще открываться. И почти сразу в нее шагнул человек в плаще с капюшоном, помешкал при виде стоящей перед ним Гвенны и отвернулся, чтобы плотно закрыть за собой дверь.
«Надо признать, – подумала Гвенна, – поганец умеет владеть собой».
– Привет, Гвенна, – сказал пришелец, снова поворачиваясь к ней и откидывая капюшон.
Это был Каден. Она хорошо помнила его по Костистым горам, а если бы и не помнила, его огненные глаза не допускали ошибки. Это был Каден, но прошедшие месяцы изменили и его. Щеки не такие впалые, как раньше, вся фигура полнее. Оно и понятно: правление республикой не обдирает жирок с костей, как беготня вверх-вниз по заснеженным горам. Всякий размякнет, прожив месяц-другой в Аннуре.
«Нет, он не размяк», – поправилась, вглядевшись в него, Гвенна.
Кадена, несмотря на упитанность, словно обстругало. Он стал крепче. Гвенна знавала немало крепких мужчин и женщин – убийц, вполне готовых разделаться с целым селением, если задание того требовало. Каден не походил на бойца, держался не так, как кеттрал или Присягнувшая Черепу, но огонь в глазах Малкениана заставил ее вздрогнуть. Виду она, конечно, не подала.
– Привет, Каден.
– Ну и переполох вы устроили во дворце.
– Мне казалось, мы проявили похвальную сдержанность.
– Эдолийцы решили, что ил Торнья наконец подослал к нам легион наемных убийц, – пожал плечами Каден. – Да и я тоже.
– Убийцы бы убивали, – сказала Гвенна. – Кстати, эдолийцы твои более чем бесполезны. Ты бы их заменил.
– На кого? Все до единого аннурские солдаты уже воюют – с частями Адер, или с ургулами, или с племенами на Пояснице или пытаются поддержать порядок в империи. Безуспешно пытаются. Мало осталось свободных.
– Много и не надо. С одного крыла кеттрал было бы больше проку, чем с сотен этих лязгающих болванов.
Каден замялся. Впервые с тех пор, как вошел, он, казалось, не находил слов.
– Что такое? – резко поторопила его Гвенна.
– Где Валин?
Каден медленно повернулся, осматривая небрежно составленные ящики. Гвенна скрипнула зубами. Она предвидела этот вопрос, но отвечать не хотела.
– Он мертв, – сказала она.
Прозвучало это неправильно, жестко и безразлично, но Каден, так его и так, взрослый человек. Ему не надо скармливать правду с ложечки, сдабривая медком.
– Погиб при попытке убить ил Торнью, – пояснила Гвенна.
Несколько ударов сердца ей казалось, что Каден не расслышал. Все так же разглядывал ящики и бочки, словно ждал, что из-за них выйдет брат. Или расслышал, но принял за дурацкий розыгрыш или проверку. Гвенна еще пыталась придумать, что бы добавить – хорошо бы что-нибудь убедительное и утешительное разом, – когда он обратил к ней взгляд холодных и пылающих, как сердце огня, глаз.
– Ты уверена?
– Насколько в таких делах можно быть уверенным. Тела мы не нашли, но Андт-Кил тогда был залит кровью, как бойня.
– Значит, остается шанс…
– Так и я думала, – грубо перебила его Гвенна, – до сих пор.
Каден помолчал, глядя на нее.
– Ты думаешь, он бы вернулся сюда, – сказал он наконец.
– Уверена. Единственное, чего не могу понять, как ил Торнья его побил. Понятно, что ублюдок великий полководец, но тактический гений – не то же самое, что искусный мечник.
– Он не просто полководец, – ответил Каден.
– Это как понимать?
Каден медленно выдохнул:
– Нам многое надо обсудить.
Гвенна бросила взгляд за его плечо, на закрытую дверь:
– Ты один?
– Более или менее.
– Я надеялась услышать «да».
– Но не рассчитывала.
– Я научилась не полагаться на надежды.
– Им приказано ждать снаружи. Не показываться на глаза.
– Приказы – чудесная штука, – заметила Гвенна, шагнув мимо него, чтобы заложить двойную дверь тяжелым засовом. – Но ты меня извини, я не прочь немного подкрепить их железом.
Запирая дверь, она проследила за его реакцией. Точнее, за ее отсутствием. Мало кто на месте Кадена не задергался бы, входя в замкнутое помещение, захваченное опытными и не факт что дружественными солдатами. Но ей уже стало казаться, что Каден просто не обучен дергаться.
– Засов с виду не так уж прочен, – кивнул он на дверь. – Ты уверена, что здесь безопасно?
Гвенна послала ему еще один взгляд, потом отвернулась и легким движением руки метнула нож – клинок перерубил тонкий темный шнур, проложенный по полу склада.
– Теперь безопасно.
– Зачем это было? – вскинул бровь Каден.
Гвенна в ответ просто указала на шнур. Недолго пришлось ждать, прежде чем из-за ящиков выбежал огонек, яркий как крошечная звезда, пробежал по фитилю, наткнулся на нож, застрял. Плюнул искрами и погас.
– Взрывчатка, – понял Каден.
Гвенна только кивнула.
– А если бы он догорел?
– Меньше слов, – угрюмо бросила она, – больше визга.
Каден еще немного поразглядывал нож, затем проследил тонкую линию фитиля до опор по обе стороны двери.
– Рискованно.
– Рискованно было бы не заложить зарядов, – хмыкнула Гвенна. – Последняя наша встреча прошла без неприятностей, но то было в прошлый раз. Ты выдал несколько… неожиданные политические решения. Откуда мне было знать, что ты не прикажешь другому крылу кеттрал выломать эту дверь, пока мы тут с тобой болтаем?
– Где вы были эти девять месяцев? – серьезно спросил Каден.
– Где-то были, – неопределенно махнула рукой Гвенна.
Он пристально смотрел на нее:
– То есть ты не знаешь?
– Чего не знаю?
– Кеттрал больше нет, Гвенна. Гнездо уничтожено.
Ей словно кирпичом в лицо запустили.
– Смешно. Кто бы посмел напасть на Гнездо? Уничтожить остров, битком набитый кеттрал?
Каден выдержал ее взгляд.
– Другие кеттрал, – мрачно ответил он. – Ваш орден покончил с собой.

– Половина кеттрал поддержали империю, – рассказывал, разводя руками, Каден. – Половина – новую республику. В три дня все было кончено.
Низкий каменный подвал склада вдруг показался темным и душным, неподвижный воздух загустел и не шел в грудь. Анник с Талалом охраняли два входа – оба с оружием наголо, но сейчас они как будто забыли свои посты, уставившись на Кадена.
– Не верю, – покачала головой Гвенна. – Если кеттрал не осталось, кто рассказал тебе эту Кентом драную историю?
– Кое-кто выбрался, – пояснил Каден. – Через несколько дней после сражения прилетела на птице женщина по имени Давин Шалиль. Птица и один из ее крыла умерли на следующий день. Через неделю после того появился еще один солдат, Гент, – в одиночку припыл на шлюпке. Уверял, что дошел на веслах от самых Кирин.
– Где они теперь? Шалиль и Гент.
– Шалиль на Пояснице. Мы дали ей в командование легион. Сообщают, что, если бы не она, тот фронт бы уже рухнул. Гент, когда я в последний раз о нем слышал, был на одном из кораблей, преследующих пиратов.
– Только эти двое? – спросила Гвенна немногим громче шепота.
Каден взглянул ей в глаза:
– Шалиль сказала, что ушли еще несколько человек. И может быть, одна-две птицы. Затерялись. Где, никто не знает.
Гвенна чувствовала, как глаза лезут на лоб. Все Гнездо сгинуло. Она не могла в это поверить. Острова были самым безопасным местом на свете, единственным клочком земли, посягнуть на который не пришло бы в голову никакой империи, ни одному королевству. Да, но Каден говорил не об империях и не о королевствах.
– Разумно, – тихо проговорил Талал.
Гвенна обернулась к нему:
– Может быть, это похоже на правду, но что ты здесь находишь разумного?
– Подумай хорошенько, Гвенна. Поставь себя на место одного из крыльев на Островах. Ты знаешь: враг прошел ту же подготовку, что и ты. Ты знаешь, что у него, как и у тебя, есть птицы. Ты знаешь, что у него, как и у тебя, оружия и взрывчатки хватит на штурм небольшого города…
– И что враг на это готов, – ровным голосом добавила Анник. – Это важно.
Талал кивнул:
– Ты знаешь, что они готовы напасть, потому что сама на их месте поступила бы так же.
– Готова, – возразила Гвенна, – не значит нападу. Эти люди всю жизнь прожили на одном острове, сражались на одной стороне. Дали бы себе труд поговорить вечерок, нашли бы выход.
– Опасно, – заметила Анник. – Если ты готовишься к переговорам, а другой к бою, ты побежден.
– Побежден, – сказала, как плюнула, Гвенна, – это когда уничтожено все крыло, поцелуй его Кент.
– Верно, но для переговоров нужно доверие. – Талал покачал головой. – Гнездо нас многому научило, но доверию отводилось маловато места в программе.
Гвенна выругалась, повернулась к Кадену и повторила:
– Вот дерьмо!
Если Кадена и заботила судьба Гнезда, по нему это было не заметно.
– В конечном счете, – помолчав немного, заговорил он, – все сложилось для нас удачно.
– Удачно? – зарычала Гвенна. – Что тут удачного, сукин ты сын?
– Я сожалею о ваших друзьях, – ответил Каден, – о гибели ваших знакомых, но если бы ил Торнье достались кеттрал, уцелевшие и верные ему крылья, нам конец. Мы бы против него не выстояли.
– Не знаю, так ли это плохо, – огрызнулась Гвенна. – Не питаю любви к кенарангу, но по всему, что мы слышали в пути, с этой твоей республики проку еще меньше, чем с имперской задницы Адер. Та вместе с ил Торньей хоть сдерживают Кентом драных ургулов.
Каден сдвинул брови:
– Ургулы – не единственная угроза. И даже не главная.
– Просто ты не бывал у них в плену. – Гвенна ткнула в него пальцем. – А мы не одну неделю проторчали в их лагере. Длинный Кулак, дери его Ананшаэль, заставлял нас с Анник участвовать в его мерзотных ритуалах.
Она покачала головой, не находя слов для идиотской глупости Кадена.
– Ты, может, не понимаешь, – выдавила она наконец. – Взгромоздился на трон и не видишь…
– Нетесаный трон теперь пустует, – перебил он, – а я уже не император.
– Как удобно! А будь ты императором, мог бы знать, что с ними Балендин. – Гвенна вздернула бровь. – Припоминаешь Балендина?
– Эмоциональный лич, – кивнул Каден. – Кеттрал.
– Да, хотя теперь бывший. Мерзавец перекинулся к ургулам.
– До нас доходили слухи об одном из заместителей Длинного Кулака. О личе. Но надежных сведений не было.
– Так вот тебе надежные: Длинный Кулак – опасный чокнутый ублюдок, а Балендин – хорошо если не хуже его. И по мере того как легенды о нем расходятся все шире, он набирает силу… – Гвенна махнула Талалу. – Объясни ему.
Талал внимательно посмотрел на Кадена:
– Ты знаешь, что Балендин – эмоциональный лич. Он черпает силу из чувств людей, особенно если эти чувства направлены на него и люди находятся поблизости.
– Я не забыл Костистые горы, – снова кивнул Каден.
– Только в Костистых горах нас, из кого он высасывал силу, была горстка, – угрюмо добавил Талал. – А теперь у него сотни и тысячи. Легенда разрастается с каждым днем и дает ему силу. Если он прорвет северный фронт, станет еще хуже. Пока дойдет до Аннура, он сравняется могуществом с Аримом Гуа, с величайшим из атмани. Если не превзойдет его.
– И это, – перебила Гвенна, – угроза, которую ты называешь меньшей, чем ил Торнья, в одиночку сдерживающий сейчас тех ублюдков.
– Я не знал… – заговорил Каден и замолчал.
В его пылающих глазах, в непроницаемой манере держаться проступило что-то новое. Гвенна пыталась понять, что видит. Гнев? Страх? Она не успела подобрать слово, а все уже прошло.
– Так почему же ты считаешь такими опасными свою сестру и ее генерала? – наседала Гвенна.
– Может, они и не так опасны, – тихо признал Каден, – в сравнении с описанной тобой угрозой.
Гвенна настороженно всматривалась в лицо Кадена. Она требовала от него закрыть глаза на убийство отца, на ревность к похитившей его трон сестре. Это немало. Ей представлялось, что убеждать его придется не один час, если в таком вообще возможно убедить. А он в мгновение ока принял и усвоил новые обстоятельства.
– И все же ты не оказываешься от войны с Адер. – Она покачала головой.
– На самом деле отказываюсь.
– В каком смысле?
– В таком, что совет предложил ей перемирие. Не просто перемирие – мирный договор. Конец военным действиям. Ей возвращают Нетесаный трон со всеми титулами и почестями, а за советом остается законодательная власть.
– То есть вы будете принимать законы, а она – следить за их исполнением?
Каден кивнул.
– Ничего не выйдет, – бросила от дверей Анник, не потрудившись оглянуться.
– Почему нет? – обратился к ней Каден.
– Тот, у кого власть, уничтожит того, у кого власти нет.
– Соглашение предусматривает разделение властей.
– Разделение властей! – фыркнула Гвенна. – Звучит многообещающе.
– Только что ты сама меня уговаривала помириться с Адер и ил Торньей.
– Я имела в виду соглашение, которое продержалось бы дольше недели.
Каден не стал отвечать. Ей показалось, что он очень долго рассматривает ее через стол. Гвенна выдержала его взгляд, отринув искушение заполнить пустоту словами. Если он умеет держать паузу, так и она не хуже.
– Зачем вы вернулись? – спросил он наконец. – В Аннур.
– Узнать, что на самом деле происходит. – Помолчав, Гвенна договорила: – И проверить, нет ли здесь Валина – вдруг бы он как-то уцелел.
– А теперь, когда вы знаете, что происходит, – тихо спросил Каден, – и убедились, что Валина нет в живых, что будете делать?
Он ничем не показал, что его заботит смерть брата.
Гвенна обернулась через плечо на Анник, на миг перехватила взгляд Талала и снова повернулась к Кадену.
– Это мне нужно обсудить с крылом.
– А если я дам вам судно для возвращения на Острова?
– Бой будет здесь, – откликнулась от двери Анник, – а не в Гнезде.
– И с кеттралами у нас было бы больше надежды на победу, – кивнул Каден. – Вероятно, ход сражения переломили бы даже две-три птицы. С них можно следить за передвижением войск, быстрее передавать приказы, можно было бы попробовать даже… добраться до Длинного Кулака или Балендина – не пришлось бы пробиваться сквозь все ургульское войско.
Гвенна взглянула в его бесстрастное лицо и отвернулась, сосредоточившись на кружащих в воздухе пылинках и силясь отделить мысли от чувств.
– Разумно, – нарушил молчание Талал. – Если несколько птиц пережили битву, они остались на Островах. Они не бросят гнездовий.
– Судно я вам найду, – добавил Каден. – Будьте готовы отчалить с утренним отливом.
Гвенна сердито мотнула головой:
– Плыть туда целую вечность, а Анник верно сказала: бой будет здесь, и вот-вот. Почему ты тянул с этим девять месяцев?
– Мы не тянули, – ответил на ее взгляд Каден. – Мы послали полдесятка экспедиций.
– И?
– И ни одна не вернулась.
– Что с ними сталось? – спросил Талал.
– Не представляем, – покачал головой Каден.
– Давай напрямик, – предложила Гвенна. – Ты посылал Давин Шалиль на Острова за птицами, а она взяла и пропала, на хрен?
– Нет. Шалиль вызывалась, но совет не принял ее предложения. Она – кеттрал высшего ранга, она уцелела и вернулась в Аннур. Она и без птицы слишком ценна, чтобы так рисковать.
– А нами можно рискнуть, – заключила Гвенна.
Каден не отвел глаз:
– Да, вами можно. – Он поднял бровь. – Вы согласны?
– Вот дерьмо… Что ж. – Она повернулась к своим. – Талал? Анник?
– Не вижу выбора, – серьезно ответил лич.
Анник молча кивнула.
Гвенна еще секунду разглядывала обоих. Опять, Кент побери, решать выпало ей.
– Отлично, – наконец сказала она. – Что бы нас там ни ждало, не помрем, если сами не завалим дело.

7

– На двадцати шагах, – мрачно повторил Лехав. – И с оружием наготове.
– В пятидесяти шагах, – покачала головой Адер. – И чтобы клинки не на виду.
– Это сумасшествие. Пока мои люди подоспеют, толпа вас десять раз растерзает.
– Для этого понадобится весьма сплоченная толпа, Лехав. Или ты выберешь сотню самых нерасторопных из своих людей?
Солдат много раз напоминал ей о своем новом имени, явленном ему во сне богиней Интаррой: Вестан Амередад, Щит Верных. Адер все равно звала его так, как он представился ей при первой встрече, когда оба по щиколотку вязли в грязи Ароматного квартала Аннура.
Щит для верных – это замечательно, но слишком много вокруг было новых имен и новых личин, ложь и жизнь ртутью перетекали друг в друга, скрывая истину и прошлое. Могла она хотя бы Лехава называть именем, полученным от матери, когда тот еще корчился в родовой крови, знать не зная об Аннуре, об Интарре и о самой Адер? Странно было настаивать на таком пустяке, но Адер в нареченном имени виделась некая честность, а кругом было не так много правды, чтобы легко от нее отказываться.
Он был молод, этот командир Сынов Племени, – может, лет на шесть старше Адер, – но у него были руки солдата и глаза фанатика. Адер видела, как он бичует своих людей за расхлябанность и за богохульства; видела, как он преклоняет колени в снегах Эргада, молясь богине в рассветный час и в сумерках; видела из своей башни, как он объезжает стены, выдыхая пар на морозе. Она не забыла, как почти год назад, в Олоне, он грозил отправить ее в огонь. При всей молодости он был крепче большинства известных ей людей, и долг ее защитника исполнял с тем же ледяным тщанием, что и все задачи своей жизни.
И сейчас он, не сводя с нее взгляда, покачал головой:
– Сотня, на которую вы мне дали разрешение, – самая надежная, но это сто человек против всего города. Ваше сияние.
Он, командир Сынов Пламени, все еще спотыкался на титуловании. В его речах не было непочтительности, но каждый раз, как и сейчас, он будто не сразу вспоминал, как к ней следует обращаться. Казалось, ему не было дела до ее титула.
Это служило полезным напоминанием – если бы Адер нуждалась в напоминаниях – о зыбкости ее положения. Ил Торнья со своими легионами сражался за нее потому, что она принадлежала к династии Малкенианов – единственная из Малкенианов согласившаяся воссесть на Нетесаный трон. А Лехав с Сынами Пламени и прежде не доверяли империи. Они пошли за Адер из-за случившегося у Негасимого Колодца, из-за светящихся шрамов на ее коже, из-за огня в ее глазах. Они поверили в знамение Интарры. Империя, которую она так упорно отстаивала, для них была в лучшем случае привходящим обстоятельством. Без империи они бы обошлись.
– Да, последние девять месяцев мы проторчали в Эргаде, – сказала Адер, – но Аннур – мой город. Моя столица. Я там выросла.
– Я тоже, – напомнил он, – и с малых лет выучился ему не доверять. Ни Аннуру, ни аннурцам.
– Хорошо. – Адер не сводила глаз с раскинувшегося на юге города. – Твое дело не доверять, а охранять меня.
Это тоже было новостью. В Эргаде ее охраняли два десятка гвардейцев-эдолийцев, которых Фултон успел собрать, проходя через город год назад. Адер не имела причин не доверять их верности и профессионализму, но после Аатс-Кила стала их опасаться.
Валин тогда сказал, что за Каденом явился отряд эдолийцев, что эдолийцы при неудавшемся покушении на ее брата перебили почти две сотни монахов. Охранявший ее с детских лет эдолиец Фултон десятки раз доказал свою верность – доказал и своей смертью. Остальные же ей были всего лишь смутно знакомы – множество рослых мужчин в блестящих доспехах. Эдолийцы присягали императорскому дому, но Адер не забыла, что основал эдолийскую гвардию – сотни лет назад и под другим именем – Ран ил Торнья.
А вот Сыны Пламени были ее людьми – ради мира с ними она рискнула собой в Олоне, и они пошли за ней на север, сперва против ил Торньи, затем – в отчаянной борьбе против ургулов. Вот уже почти год они выступали под ее знаменами, с песнопениями и молитвами охраняли ее лагерь и замок, проливали кровь и гибли за богиню света и за Адер, в которой видели пророчицу Интарры. И потому она взяла с собой на юг, в Аннур, Сынов Пламени, а эдолийцев особым отрядом отправила против ургулов.
Переход до Аннура вымотал ее, и не только физически. Долгие мили от Эргада до столицы на все лады показывали, как подвела Адер свою империю. Стояла весна, но половина полей не дождалась вспашки – крестьяне разбежались, не то от ургулов, не то в страхе перед разбойниками. Они проехали три сгоревших дотла селения и что ни день натыкались на мертвецов, то гниющих в придорожных канавах, то повешенных на ветвях черных сосен. Ей редко удавалось понять, убиты они преступниками или беспощадными судьями.
Да и разницы большой не было. Аннур рушился, и, как ни пугала Адер столица и ожидавшая ее там судьба, она с каждой милей все крепче уверялась, что должна возвратиться – сделать хоть попытку залечить раздиравший ее народ раскол. Каждое попавшееся на дороге тело шпорой било ее в бок, каждый сгоревший дом с упреком торопил: спеши, спеши! И вот они прибыли – пришла пора узнать, переживет ли она скоропалительное возвращение.
– Твоей сотни, Лехав, – тихо сказала Адер, – хватало, чтобы защитить меня в пути. Но не здесь.
– Едь мы ближе к вам, – сказал он, – могли бы сбиться в достаточно плотную цепь…
Она остановила его, тронув за плечо:
– Лехав, на городских улицах нас дожидается десятитысячная толпа, и ты не помешаешь ей разорвать меня в клочья, как бы близко ни держались твои люди.
Она говорила легко, наперекор сводившей живот судороге. За девять месяцев эргадского изгнания Адер почти забыла, как велика столица империи – раскинувшиеся на половину Перешейка храмы и башни, дома и хижины. Вошедшему в город через Западные ворота до Рассветного дворца, до его красных стен, омываемых водами Разбитой бухты, оставалось едва не полдня пути по дороге Богов, и с севера на юг город растянулся почти на ту же длину.
Конечно, все это не всегда называлось Аннуром. Стоя посреди имперской дороги, Адер и сейчас различала отдельные скопления построек. Прежде это были городки и селения: Сто Цветов, Нефрит, Старый Журавль и Новый Журавль – каждый со своей рыночной площадью, со своими невысокими храмами, каждый подчинялся своему правителю, совету купцов или мэру, пока разбухший от собственных успехов Аннур не поглотил их.
За сто лет землю между селениями – прежние поля и пастбища – новая волна горожан застроила бараками и тавернами, создав тесные кварталы, подчиненные собственной логике или ее отсутствию. Новые дома возводили на старых фундаментах, а между ними тянулись кровли крытых рынков, так что отсюда до маячившего в легкой дымке моря не было видно земли – ее покрывали северные предместья Аннура.
Адер могла бы целый день разглядывать их. Но вот беда – заглянуть за них ей не удалось. На ровной пашне, где она остановилась, не было ни пригорка, открывшего бы обзор за жилищами новых горожан и позволившего бы заглянуть в сердце города.
Она видела теснившиеся один к другому небогатые дома, изредка между ними проглядывала башня, блестели ярью-медянкой крутые крыши особняков Кладбищенского квартала, и надо всем, ножом, воткнутым в брюхо неба, сверкало Копье Интарры.
Красноватое вечернее солнце играло в стекле его стен, раскалывалось и преломлялось, так что башня светилась, словно подожженная изнутри. Вершина, чаще скрытая облаками или туманом с Разбитой бухты, сегодня была видна – на этом немыслимом расстоянии тонкая, как кончик иглы. Адер не раз стояла на этом острие: дважды в год в дни солнцестояний, когда на верхней площадке разжигали огонь, а еще маленькой девочкой она смотрела с этой башни на город, подожженный по приказу отца. Теперь все это представлялось сном, словно башня была ей не домом, а чужим, невообразимо далеким отголоском другой земли и другой жизни.
Адер оторвала взгляд от Копья, чтобы продолжить спор с Лехавом.
– Я доверяю тебе и твоим людям, – тихо сказала она, – а больше всего я полагаюсь на волю богини.
Строго говоря, она лукавила, но Лехав обычно принимал подобные отговорки. Однако на сей раз он покачал головой:
– Не сравнивайте веру в богиню с доверием, которое оказываете мне. – Он махнул рукой в сторону города. – Даже стоя во время переговоров у вас за спиной, я не сумел бы гарантировать безопасность. Слишком много неизвестных, слишком много направлений атаки, слишком…
– Об этом я и говорю! – перебила его Адер.
Лехав осекся.
– Я не требую гарантий, Лехав, – заговорила Адер, старательно смягчая голос. – Мы оба сделаем все, что в наших силах, а хранить нас или нет, решит Интарра. Я прошу тебя вести Сынов в отдалении, чтобы аннурцы увидели во мне уверенную в себе и в них императрицу, вернувшуюся домой.
– Императорам полагается стража. Ваш отец не выезжал в город без охраны.
– Моему отцу выпало спокойное царствование. Он крепко сидел на троне и мог пренебречь внешним впечатлением.
По правде сказать, слово «пренебречь» было не самым подходящим. Санлитун правил обдуманно, предусмотрительно, можно сказать, с осторожностью. А вот для Адер осторожность стала непозволительной роскошью. За год ее отсутствия не было ни дня, когда Шаэлем сплюнутый совет не распространял бы о ней гнусные слухи. Ее лазутчики поначалу даже не решались повторить при ней этих слов, не без оснований опасаясь, что такая дерзость перед лицом императора может стоить им и должности, и жизни. Но Адер требовала неприкрашенной правды. Чтобы служить своему народу, чтобы им управлять, она должна была понимать его мысли – и потому выслушивала все.
Шлюха ил Торньи, постельная кукла при толковом генерале. Лич, противоестественной силой убившая Уиниана, а позже подстроившая «чудо» у Негасимого Колодца. Она якобы сама прикончила Санлитуна – заманила отца в храм света и зарезала во время молитвы. Ей платят Антера, Манджари, Объединенные Города (о том, кто именно, каждый держался своего мнения, но все сходились, что цель подкупа – уничтожить Аннур, предать империю в руки старинных врагов).
Бесконечный поток лжи утомлял и бесил ее. Девять месяцев отстаивать Аннур от ургулов и слышать при этом, что она замышляет его гибель… Ей хотелось заорать, схватить кого-то за глотку и трясти, притащить в столицу полдесятка всадников, поцелуй их Кент, и выпустить на улицы – пусть ублюдки полюбуются, какой ужас она отгоняет от них день за днем!
Заныли костяшки пальцев, и Адер, опустив взгляд, увидела, что стискивает поводья, выкручивает их так, что ремень врезается в кожу. Она медленно расслабила руки. Вина – на совете, а не на народе Аннура. Трудно винить лавочников и прачек, ремесленников и каменщиков за то, что поверили лжи своих вождей. Ведь никто из них на севере не бывал. Они не знали Адер, не могли заглянуть ей в голову. Если кто из них и видел Малкенианов, то разве что во главе процессии, из-за толпы и цепи солдат и гвардейцев.
Теперь она это исправит, проехав городскими улицами одна. Покажет им себя.
Она глубоко вздохнула и покосилась на Лехава, гадая, заметил ли тот ее волнение. Может быть, он и наблюдал за ней раньше, но сейчас смотрел на город.
– Я не ищу смерти, – сказала она напоследок. – Но мы на войне, Лехав. Я ничего не понимаю в оружии и построениях, но знаю, что нельзя вступить в сражение без риска. Послушай моего слова, и хорошо послушай: нам не пережить этого сражения – ни тебе, ни мне, ни нашим людям, – если горожане не увидят во мне женщины, верящей в себя, в империю и в них.
– Они дурачье, – ответил солдат. – Сами не знают, во что верят.
Адер невесело покачала головой:
– Мой отец однажды сказал, и я запомнила: «Если народ глуп, значит его вожди не оправдали доверия».

Долгое время к ней никто не обращался. Она ехала серединой шумной улицы в клубящейся тишине. Встречные – лавочники, тележники, метельщики, торговцы зеленью – отводили глаза, не желая встречать ее взгляд. Ей это было не внове. Адер всю жизнь видела, что людям не по себе от ее глаз. Даже высшие министры и атрепы старались разойтись с ней, глядя мимо и ускоряя шаг при ее приближении.
Так продолжалось долго: целый город отказывался взглянуть ей в глаза. Зато люди устремлялись за ней, слетались, как птицы на крошки, держались в безопасном отдалении, перешептывались, шипели, чуть слышно спорили, десятками и сотнями отвлекаясь от дневных дел в надежде на празднество или кровопролитие.
«Пусть будет празднество», – молилась про себя Адер.
Не вышло.
К тому времени, как они добрались до дороги Богов и двинулись в сторону тяжеловесного мраморного памятника Анлатуну, от которого улица сворачивала к востоку, слух о ее появлении разлетелся по городу, и следовавшие за ней кучки людей слились в толпу. Из боковых улочек и переулков выливались все новые люди и замирали, неожиданно увидев ее, шарахались назад, умолкали. Каждый выглядел потрясенным, словно до сих пор не верил словам соседа: «Последняя из Малкенианов. Одна в городе. Едет на юг». Но изумление проходило, и толпа обступала ее плотнее.
Когда дорога Богов повернула, сердце у Адер заколотилось о ребра. Она потеряла из вида Лехава и его Сынов. Они никуда не делись, просто сгинули в человеческих волнах – так близко, что услышали бы ее крик, но едва ли сумели бы прийти на помощь. Адер начинала сомневаться в благоразумии своего решения, но сейчас было не время для сомнений. Она вернулась в Аннур. На нее смотрели тысячи глаз. Две тысячи. Пять. Не счесть. Голоса звучали громче – так громко, что она едва улавливала стук подков по широким плитам мостовой. Она с трудом удерживалась, чтобы не вытереть об одежду потные ладони, и смотрела строго перед собой, на далекое Копье Интарры.
«Хорошо хоть не взяла Санлитуна».
От этой мысли ей стало спокойнее. Что бы ни случилось с ней в растущей толпе, сын за сотни миль отсюда, в Эргаде, за крепкими замковыми стенами и под присмотром Ниры.
«Он в безопасности», – напомнила себе Адер.
И тут ударил первый камень.
Он попал ей в бровь – горячая слепящая боль чуть не свалила ее с коня. В этот момент всех сил Адер хватило лишь на то, чтобы держаться прямо. Она ничего не видела за белизной вспышки. В седле ее удержала чистая удача, благосклонность богини или сила воли. Кровь горячо растеклась по щеке. Живот сжался, взбунтовался, она уже думала, что ее вырвет. А когда сумела подавить рвоту, расслышала, что толпа раз за разом повторяет одно и то же страшное слово: «Ти-ран, ти-ран, ти-ран».
Лошадь бы понесла, не натягивай она так крепко поводья. Если толпа решит, что Адер пытается бежать, ее порвут. Хотелось съежиться, свернуться в комок, закрыть руками окровавленное лицо, пока не полетел следующий камень. Но она, сдержав лошадь, выпустила поводья и медленно развела руки, показывая толпе, что беззащитна. Люди на миг притихли, и в этой тишине она заговорила:
– Вы зовете меня тираном. Разве тиран возвращается один и безоружный в ненавидящий его город?
Ее слова были слышны не более чем на десять шагов, но Адер видела, как они подействовали на тех, кто стоял вблизи. Люди растерялись, смутились и, похоже, рады были бы оказаться подальше – подальше от готовой разразиться бури. Но толпа напирала на них сзади, своей тяжестью тесня к Адер.
«Никогда не обращайся к толпе, – послышался ей размеренный голос отца. – Тем более к многотысячной толпе. Говори с одним человеком».
Сквозь дымку боли Адер наугад выхватила тощую немолодую женщину с корзиной на бедре – одну из тысяч любопытствующих аннурцев. Адер перехватила ее взгляд и, опершись на него, как на столб или копейное древко, заговорила снова:
– Мои генералы предлагали мне идти с войском, но я пришла без войска. Мои телохранители хотели окружить меня стальным кольцом – я отказалась. Мои советники уговаривали войти в Аннур переодетой или прокрасться по улицам ночью, пряча глаза и закрыв лицо. – Она еще выше вздернула подбородок (кровь обжигала щеки, в голове билась боль; она боялась, что все же упадет с седла). – Я на это не пошла. И не пойду.
Еще один камень оцарапал ей подбородок. Третий – меньше двух первых, зато острый, как нож, рассек щеку под глазом. Лицо умылось кровью. Кровь капала на рукава, на кожаное седло. Лошадь, учуяв ярость толпы, снова пыталась взбрыкнуть, фыркала, вскидывала голову в поисках выхода.
Бедная скотина не понимала, в ее сумрачном животном сознании не укладывалось, что выхода нет. И никогда не было. Не было с тех пор, как Адер бежала из Рассветного дворца. С тех пор, как ил Торнья зарезал ее отца.
«А теперь они убьют меня, – думала Адер. – Вот где я умру – на улице родного города».
Плотная ненависть толпы колебалась под собственным весом. Еще миг, и эти тела хлынут к ней, затопят узкий проход, по которому она ехала. Полетит еще один камень, и еще, и еще, пока ее наконец не собьют с седла. Лошадь снова фыркнула – еще немного, и забьется в панике. Адер пятками толкнула ее вперед – умирать лучше в движении, чем стоя смирно. Шаг. И другой. К ее удивлению, кольцо вокруг нее не стягивалось.
Она попробовала прочесть, что выражают лица вокруг. На них были гнев, удивление, недоверие: скривленные рты, сощуренные глаза, тычущие в нее пальцы. Кто-то снова выкрикнул: «Тиран», но его не поддержали. Они ее не любили, но пока любопытство заглушало ярость. Это был шанс. За него и ухватилась Адер.
– Я, – выкрикнула она, – пришла исцелить рану на сердце Аннура, исправить вред хотя бы ценой собственной жизни.
– А не потому ли, что тебя погнали с севера ургулы? – с издевкой протянул стоящий в двух шагах мужчина (крупное скособоченное лицо, косматая борода).
Адер встретила его взгляд:
– Мои войска удерживают северный фронт…
Ее оборвали крики боли и паники, рев солдат и грохот копыт. Люди оборачивались в растерянности и страхе, и Адер тоже обернулась, высматривая, откуда этот шум. Ужас обрушился на нее при виде конных – ужас, что Лехав ослушался приказа, что сумел собрать Сынов для отчаянного прорыва сквозь море тел.
Но всадники приближались, и Адер уже видела, что это не Сыны Пламени. Конники врезались в толпу, размахивая дубинками и мечами, но мечи опускались плашмя. И доспехи были не те, что у Сынов, – сплошная сталь без бронзовых накладок, – и для Сынов их было слишком много, три, если не четыре сотни, и они все выливались из боковых улиц, с бранью избивая аннурцев, не разбирая мужчин и женщин.
Ясно было, что они не настроены убивать, но закаленная сталь тяжелого клинка и плоской стороной могла прикончить человека. Адер задохнулась, когда боевой конь, вздыбившись, копытом раздробил голову какой-то женщине. Мужчина рядом пронзительно завопил в горе и ужасе, пытаясь закрыть жену собой, защитить ту, которая уже не нуждалась ни в какой защите. Дубинка ударила его в затылок, и он упал, все еще обнимая женщину, и тяжелые сапоги и беспощадные конские копыта скрыли обоих.
– Стойте! – выкрикнула Адер. – Прекратите!
Рвота подступила к горлу, в ужасе она забыла о боли.
– Перестаньте!
Бесполезно. Толпа, мгновения назад готовая убивать, смешалась, начисто забыв об Адер. Сейчас люди думали только о бегстве. Мужчины и женщины в смятении натыкались на ее коня, цеплялись за ее колени, повисали на стременах и седле, лишь бы выбраться из давки. Кто-то ухватил ее за ногу, с бранью отбросив назад мальчишку лет десяти. Адер дернулась, вырвала ногу и пнула мужчину в лицо. Тот заорал, захлебнулся кровью из носа и упал под ноги другим. Еще не мертвый, но обреченный.
Люди рвались к уходящим от дороги Богов улицам, ныряли в подворотни и вламывались в лавки, карабкались на подножия статуй, выбираясь из безумной, убийственной давки, а солдаты все продвигались вперед, блестя оружием и начищенными доспехами, и в косых лучах вечернего солнца их мечи поднимались и опускались вновь и вновь.
Наконец один солдат, меньше других ростом, зато оказавшийся к ней ближе всех, поднял дубинку, указывая на Адер.
– Сюда! – рявкнул он через плечо. – Малкениан здесь!
Едва ли была нужда так орать.
«Все кончено, – поняла Адер, – вот так».
Оглушительно шумная дорога Богов стала ужасающе тихой. Солдаты смыкались вокруг Адер, но та их почти не замечала. Она смотрела на мертвецов.
Десятки скорчившихся на земле тел. Иные еще шевелились, стонали или тягостно всхлипывали. Но больше было неподвижных. Вот мертвый мальчик с вывернутой, как сломанное крыло, рукой. Вот растоптанная женщина – сквозь кожу и одежду непристойно белеют сломанные ребра. На плитах мостовой лужами растекалась кровь.
Маленький солдат послал коня прямо по трупам, по обнявшимся в смерти мужчине и женщине, и натянул поводья рядом с Адер. У той мелькнула мысль о бегстве, но бежать было некуда. И тогда она повернулась к нему.
Он, пыхтя, стянул шлем, открыл потное лицо. На виске под волосами была ссадина – он ее как будто не замечал. Его загоревшиеся от закатного солнца глаза были устремлены на нее.
– Неужто вы так спешили меня убить, – удивляясь своему недрогнувшему голосу, заговорила Адер, – что понадобилось топтать своих?
Солдат замялся, дубинка повисла в его руке. Он скользнул взглядом по трупам и снова обратился к Адер:
– Убить вас?
– Или пленить, – холодно ответила она. – Заковать в цепи.
Солдат покачал головой – сперва медленно, потом горячо протестуя:
– Нет же, ваше сияние! Вы не поняли! Нас послал совет.
– Знаю, что совет, – давясь тошным ужасом, ответила Адер (кто еще мог их послать?).
– Нас отправили сразу, как узнали, собрали в спешке. Как только услышали, сразу послали нас.
Адер уставилась на него.
«Я дура».
Холодная мысль оплеухой хлестнула ее по лицу. По залитому кровью, горящему и липкому лицу. Она провела ладонью по лбу. Ладонь стала мокрой.
– Вы тяжело ранены, ваше сияние? – спросил всадник (спросил встревоженно, если не испуганно).
Адер разглядывала яркую кровь на смуглой ладони. Посмотрела, потом опустила взгляд на мостовую, на десятки растоптанных насмерть, скорчившихся в панике тел с выкаченными глазами.
«Я дура, и убила их своей дуростью».
Правда, они готовы были убить ее. Возможно, и убили бы, не подоспей солдаты. Все равно. Это были ее люди. Аннурцы. Мужчины и женщины, которых она, про себя и прилюдно, клялась защищать, а они погибли, потому что она безрассудно решила с триумфом въехать в родной город. Воображала, что рискует только собой.
Глупо, глупо, глупо.
– Теперь вы в безопасности, ваше сияние, – говорил всадник.
Он повесил дубинку на пояс и низко склонился перед ней в седле. Остальные окружили ее заслоном в десять рядов. Адер не знала, какого врага они готовились встретить.
– С нами вы в безопасности, – повторил солдат.
Адер покачала головой, не сводя глаз с одного из трупов. Это была женщина – та самая, которую Адер выделила из толпы и с которой заговорила. Карие глаза бессмысленно смотрели в небо.
– В безопасности… – повторила Адер; она захлебывалась рвотой и слезами, но императоры Аннура не блюют и не рыдают. – В безопасности.
Второй раз слова прозвучали тише и оставили на языке едкий привкус.

8

Стоя на носу «Вдовьей мечты», Гвенна щурилась на горизонт. Над головой было чисто, но уходящий шторм и грядущая ночь превратили восточное небо в багровый синяк темнее самого моря. За мелкой бегучей рябью она не различала земли, хотя примостившиеся на такелаже чайки знаменовали близость суши.
– Отсюда пойдем на шлюпке, – сказала Гвенна, повернувшись к капитану.
Квен Руан поднял косматую бровь:
– Не советовал бы.
– Я не спрашиваю совета.
Гвенна ничего не имела против Руана. Двенадцать дней плавания она и ее крыло видели с его стороны только уважение и даже почтение. Он благополучно провел судно через налетевший с востока Разбитой бухты шквал, людей держал в строгости и не задавал вопросов. Однажды под вечер Гвенна видела, как он, обвязавшись веревкой, нырнул в тихую воду за плывущим по волнам пером альбатроса. «Это для дочки, – пояснил он, когда матросы вытащили его на борт. – Она никогда таких не видела». Руан был хороший моряк. Возможно, и человек хороший. Тем больше причин не вести его на погибель.
– Не знаю, что вам сказали насчет этого рейса… – заговорила Гвенна.
Руан остановил ее, подняв руку:
– Я иду, куда велено. И все. В этот раз мне было велено доставить вас на Кирины, а Кирины еще в тридцати-сорока милях к востоку – смотря сколько мы прошли за сегодня. Увидим после заката, когда звезды выйдут. Так или иначе, для шлюпки слишком далеко.
Гвенна фыркнула:
– Мы с Гентом как-то прошли на веслах сто миль, а мне тогда и тринадцати не исполнилось. Нам того и надо, чтобы далеко, капитан. Те, кто подходил к Островам слишком близко, не возвращались.
– Я сознаю риск, – ответил Руан, подтянувшись и озирая волны так, словно ожидал увидеть поднимающиеся над волнами верхушки парусов.
– Ну а нам рисковать ни к чему. Вами, во всяком случае. Спускайте шлюпку на воду, и мы оставим вас в покое.
Руан колебался. Гвенна видела в его сомнениях гордость, нежелание оставлять недоделанной честную работу и бежать от невидимой угрозы. Храбрый человек, но к такому его не готовили.
– Это не просьба, капитан, – сурово добавила Гвенна.
Он встретил ее взгляд, отрывисто кивнул и развернулся, чтобы отдать короткий приказ полудюжине палубных матросов. У него была хорошая команда, и солнце не слишком приблизилось к западному горизонту, когда шлюпка закачалась под бортом, притираясь к большому судну, как утенок к матери. Два бочонка – большей частью еда, вода – и еще запасное оружие упаковали за неделю до того, и Талал мигом закрепил их под шлюпочными банками.
– Лучше вам идти под парусом, – сказал Руан. – Хотя бы часть пути.
– Нет, – покачала головой Гвенна.
Она было отвернулась, но капитан придержал ее за плечо. Девушка успела дотянуться и наполовину вытащить из ножен нож, прежде чем разум остановил вбитый в тело рефлекс. Руан посмотрел на нее, пожевал губами и убрал руку.
– Мир и впрямь перевернулся вверх дном, – проговорил он. – И все же не каждый норовит вас убить.
– У меня другой опыт, – с усилием пожала плечами Гвенна.
Он долго разглядывал ее.
– Сколько вам лет?
– Какая разница? – не отводя глаз, спросила Гвенна.
Моряк медленно покачал головой:
– Пожалуй, что никакой. – Он взглянул на восток, туда, где за горизонтом лежали Острова. – Что вы надеетесь там найти?
– На третью неделю вы вздумали задавать вопросы? – удивилась Гвенна. – Осведомленность убивает не хуже ножа.
Он не смутился:
– Просто хотел знать, много ли шансов.
– Смотря о чьих шансах речь.
– У нас, – серьезно ответил он.
– У вас и у меня?
– У Аннура.
Гвенна готова была отделаться шуткой, но остановила себя. Он задал честный вопрос и заслужил честного ответа. Она перевела взгляд на шлюпку. Талал с Анник уже спустились. Лич сел на весла, снайпер устроилась на носу, небрежно держа в одной руке лук. Свет быстро гас, низкое солнце зажгло гребешки волн на востоке, а темные ложбины между ними казались царапинами на лице моря. Где-то за волнами ждали Острова – возвышения кораллового рифа, на которых едва-едва уместилось человеческое поселение, а за ними снова равнодушный океан.
Гвенна взглянула на Руана:
– Хреновые у нас шансы.
– Вас это как будто не волнует, – покачал головой моряк.
– Меня-то? – отозвалась Гвенна. – Меня все волнует.
– Трудно вам живется, – пробормотал Руан.
Гвенна оглядела его – мужчину, подбирающего перышки для далекой дочки, страшащегося, что его мир рухнет. И грубовато похлопала его по плечу:
– По-другому жить я не умею.

Анник отметила появление кеттрала тем же тоном, каким Гвенна упомянула бы вздувшуюся мозоль на натертой веслом ладони. Казалось, птица волновала лучницу куда меньше, чем Гвенну волновал волдырь, между тем второй был мелким неудобством, а первая, возможно, – их смертью.
Гвенна, не выпуская весла, развернулась на скамье и стала высматривать движение на фоне встающих на востоке темных туч.
– Вон она. – Талал указывал выше, чем она смотрела. – Похоже на дозор. Милях в пяти.
– Вот дерьмо! – буркнула Гвенна.
И оглянулась на запад. Они не далеко отошли от «Вдовьей мечты» – хорошо, если на милю, а солнце за последние сотни гребков лишь до половины погрузилось в море. Она и сама еще различала темные черточки корабельных мачт и наполненные вечерним бризом паруса в красных отблесках солнца. В темнеющем море надутые полотнища словно пылали огнем.
– Дерьмо, – повторила Гвенна.
Для ее крыла это была удача. Не увидеть судна невозможно. Тот, кто летит на птице, почти наверняка сосредоточится на нем и, надо надеяться, не заметит лодчонки Гвенны, идущей без паруса и тихо разрезающей волны. Ей вдруг вспомнился последний разговор с Руаном.
«Смотря о чьих шансах речь».
– Бочки за борт, – все еще глядя на корабль, приказала она.
Руан высадил их и сразу взял курс на запад, уходя от Островов. Все равно – никакой корабль не спасется от птицы.
– И сами за борт. Талал, тебе хватит железа затопить эту дрянь?
– Они нас еще не увидели, – тихо заметил лич. – А сорок миль вплавь – далековато.
– Хорошо, что мы любим поплавать, – огрызнулась Гвенна. – Ты ее затопишь или мне ножом дырявить?
Талал встретил ее взгляд и кивнул. Почти тотчас со стоном отошла планка днища. Шлюпка дернулась, словно налетев на риф, только рифов здесь не было. Гвенна предвидела это движение, даже сама его потребовала, и все же нутро у нее свело, когда в пролом стала вливаться вода. Такое сотни раз проделывали на тренировках, и все равно делалось не по себе, когда лодка уходила под воду в открытом море под куполом чернеющего неба.
Гвенна высвободила весла из уключин и выбросила из тонущей лодки, потом сама перекатилась через планшир, толкнулась посильнее и обернулась. Оказавшись в воде, она проследила, как скрывается под волнами их лодчонка. Несколько ударов сердца она воображала, как шлюпка, покачиваясь осенним листом, уходит на глубину, как ее обнюхивают любопытные рыбы, как она погружается все дальше во мглу. Гвенна ждала, что шлюпка ляжет на дно, но та уходила все ниже в мрачную глубину ее воображения.
– Идет на нас, – предупредила Анник.
Гвенна оторвала взгляд от места, где исчезла лодка, и подняла голову.
Птица приблизилась и теперь летела почти над головами. И кажется, немного сбросила высоту.
«Ищет, – угрюмо подумала Гвенна, – но пловца непросто разглядеть и при дневном свете, тем более после заката».
Она погрузилась глубже в воду, оставила на поверхности лишь глаза и нос и, едва дыша, следила, как птица режет облака – бесшумно, словно тень ночного ветра.
– Не знаю, кто там, – негромко заметил Талал, – но направляются они к «Мечте».
– Может, просто взглянуть? – предположила Анник.
Гвенна уставилась на нее:
– Ты серьезно?
– Нет, – покачала головой Анник.
Они молча следили, как разворачивается корабль, безнадежно спеша в закат. Гвенна тяжело дышала – и не потому, что плавание утомило ее.
– Хочешь, вернемся? – спросил Талал. – До них не больше пары миль.
– И что сделаем? – спросила Анник.
Она уже привязала один бочонок к поясу коротким концом веревки и забросила руку на дрейфующее весло. Плыть так неуклюже и медленно, зато легко. При такой плавучести можно не один день продержаться на воде. Анник больше не интересовалась кораблем, она уже двигалась на восток медлительными гребками, рассчитывая силы на большое расстояние.
Гвенна смотрела, как птица заходит на корабль.
– И судно-то не военное… – выдохнула она.
Ее перебила огненная вспышка, яркий сполох, и еще один, и еще. Звук долетел не сразу и издали, за плеском волн в ушах, показался слабым раскатом грома. Показался, но не был. Гвенна всю жизнь имела дело со взрывснарядами, изучала их, изобретала, устанавливала. Она на любом расстоянии, за любым шумом распознала бы зловещее ворчание «звездочек» и узнала бы форму взрыва на фоне неба. Она отвернулась, потому что вспышка еще стояла в глазах, а когда снова посмотрела на корабль, уже начался пожар – горели палуба, мачты, паруса.
Люди Руана попытаются его погасить. Наверняка они отчаянно заливают огонь из ведер в надежде удержать корабль на плаву. Безнадежно. Гвенне казалось, что она слышит крики, хотя ветер дул не в ту сторону. Ее уши не настолько чувствительны даже после яиц сларна.
– Вернемся? – снова спросил Талал.
Гвенна смотрела, как огонь лижет небо. За заревом она потеряла из виду птицу, но знала, что те, кто ею правит, опишут круг и вернутся доделать дело, если еще не все кончено. Она представила, как Руан смотрит из-под руки, вцепившись в перила и скрипя зубами. Она спрашивала себя, сгорело ли уже перо альбатроса – глупо, бессмысленно.
Впервые в жизни Гвенна увидела в кеттрал – в птицах и в солдатах – не воинов, а посланцев неумолимого, почти невыразимого ужаса. Ни опыт, ни гордость не могли спасти Руана от сброшенной с парящей птицы взрывчатки. Вот так потопить судно с воздуха – это не бой, это бойня.
Она еще немного посмотрела, как горит корабль, и отвернулась, позволив волнам остудить горящее лицо.
– Анник права. Ничем мы не поможем. Будем делать свое дело.
Она поплыла к востоку – быстрее, чем требовало благоразумие. Резала волны, не оглядываясь на Анник с Талалом.

9

Из ссадин на лице и под волосами еще сочилась кровь, когда Адер толчком распахнула дверь в палату совета. Вернее, хотела распахнуть. Огромные створки из красного дерева – каждая в два ее роста и толщиной в ладонь – были тяжелее быков и, когда она с кряхтением всем весом навалилась на них, плавно качнулись на петлях, расходясь так бесшумно, что мало кто из собравшихся заметил открывшуюся дверь.
Адер на миг опешила. Она слышала, конечно, о знаменитой карте в палате совета. Пока рушились границы республики, пока умирали от голода граждане Аннура, эти новоявленные властители увлеклись проектом, выделяя на блестящие украшения средства, которыми можно было прокормить десятки тысяч людей. Адер до тошноты наслушалась о проклятой карте, но слышать – не то что видеть. Стоя в широком проеме дверей у начала проложенных над миром мостков, она смотрела, как плещется в своем ложе океан, как журчат по искусно проведенным руслам реки, и не могла двинуться с места.
Не совет, не восседающая на круговом помосте посередине знать приковала ее к месту. С такими она имела дело с детских лет и считала, если судить по идиотизму последних месяцев, что эти будут даже поспособнее многих. Нет, она остолбенела от зрелища Аннура. У нее у самой были карты – разумеется, десятки и сотни карт. Карты Вашша и Эридрои, и каждого из городов двух континентов, и стратегических направлений, и вероятных полей сражений. Лучше ее карт не добыть – на них были тщательно прочерчены линии побережий, зоны налогообложения, водные пути и спорные границы. Она полагала, что эти карты открывают все, что ей надо знать о разваливающейся империи. И, как во многом другом, ошибалась.
Чего они не передавали, так это масштаба. Во что ее поразило. На карте виднелись свежие шрамы, следы недавних разрушений, но они не много меняли. Города – волшебные миниатюры из камня, самоцветов, где каждый дворец, каждый дом шедевр, стоивший мастерам сотен часов труда. У подножия Ромсдальских гор росли леса карликовых сосен, по теснинам Поясницы змеились лианы. Она нашла взглядом Эргад на севере. Старинный замок, девять месяцев служивший ей резиденцией, гордо высился на каменном взлобке над Хаагом. Вот там, в приземистой северо-восточной башне, ее сын, может быть, плачет сейчас – требует обеда или зовет ее. Она отогнала мысль о нем.
Это уж слишком. Все это – слишком.
Первый раз возвращаясь в Аннур, принимая на плечи императорскую мантию отца, она думала, что представляет масштаб предстоящей задачи. Покрывая форсированным маршем расстояние от Олона до Андт-Кила, она воображала, что постигает просторы империи. Она думала, что сознает меру ответственности, встречая бегущих от ургулов истерзанных мужчин и женщин. Она уверилась, что прочувствовала огромность необходимой жертвы, когда следила за сражением у северной оконечности озера Шрам, видела гибель Фултона и сама погружала нож меж ребер брата.
После всего этого карта, пусть и очень большая карта, не должна была ее поразить. И все же при виде раскинувшейся перед ней страны, перед всеми просторами ее царства, уместившимися в одном зале, перед всем величием земель, которые она взялась охранять и защищать, Адер застыла, стиснув кулаки повисших рук, с непросохшей и не остывшей на лице кровью, которую глупое сердце гоняло все сильнее и быстрее от ужаса: сколь многое от нее зависит – и сколь многое она способна погубить!
– Если она пострадает, договору конец…
Адер, все еще никем не замеченная, застала разгар спора.
– Не все мы одобрили этот договор.
– Потому что вы глупы. Нам необходимо единство.
– И если ее убьет толпа, мы его получим. Не забывайте, что Адер сама решилась въехать в город без предупреждения, без почетного караула, не уведомив совет и не спрашивая нашего дозволения. Едва ли нас можно будет обвинить в ее смерти.
– Еще неизвестно, погибла ли она. – Этот голос был тише других и показался смутно знакомым. – При первом известии о ее появлении мы выслали солдат. Они могли не успеть. Ничего еще не известно.
Адер, скрипнув зубами, оторвала взгляд от громадной карты и шагнула на мостки, по изящному изгибу стали и кедровых досок, подвешенных к далекому потолку на толстых канатах. Она прошла над полумесяцем Маджарской империи, над Веной, над красно-золотыми песками пустыни Дарви, прошла под светильниками – большими шарами дутого стекла, изображавшими, очевидно, луну и звезды. Почти все они не горели, белые нитяные фитили тихо плавали в прозрачном масле. Совет все переругивался.
– Патрульные донесли, что она одна.
– Вот именно, так что эта идиотка, скорей всего, погибла. А значит…
Адер прорезала последние слова своим голосом:
– Нет. Что идиотка – согласна, но не погибла.
Она не замечала растерянных, удивленных восклицаний, скрежета поспешно отодвигаемых кресел, воздетых в изумлении рук. Еще десять ступеней провели ее над пиками Анказских гор из кроваво-красного песчаника, поднимающихся на высоту мостков. Лицо у нее горело – и этого она тоже не замечала.
– Не сомневаюсь, что разочаровала вас, посмев выжить, – говорила Адер, задержавшись чуть западнее земляных валов и низких куполов Моира. – Но жизнь полна разочарований. При нынешнем жалком состоянии вашей так называемой республики вы должны были к ним привыкнуть. Я, безусловно, привыкла. Существенный вопрос – что мы намерены предпринять далее?
Она, подняв брови, впервые всмотрелась в эти мужские и женские лица. Конечно, она заучила сорок пять имен, выяснила родословную и историю каждого, попыталась по возможности разобраться, что заставило каждого из членов совета присоединиться к безнадежной затее Кадена. Большинство просто жаждали власти: они ухватились бы за любой шанс увидеть Малкенианов у своих ног. Одним из таких был Бура Бури (Адер легко нашла его взглядом – потного, разодетого в шелка и унылого), а также Зиав Мосс и Ону Ан. Среди горстки идеалистов выделялся Габрил Красный. Этот сидел почти точно напротив нее, смотрел остро и хищно, темными, как у коршуна, глазами. В былые времена напор этого взгляда заставил бы ее отвернуться. Теперь нет. Она взглянула ему в глаза, раз кивнула и обратилась к делегатам Аннура.
Если внезапное появление Адер удивило Милашку Кегеллен, та ничем этого не выказала. Самая опасная преступница Аннура подняла пухлую руку, пошевелила пальцами в неуместном девичьем приветствии и улыбнулась из-за бумажного веера. Адер кивнула ей так же, как Габрилу. Кегеллен свои многочисленные звания – Королева улиц, Вечная Сука – заслужила не застенчивыми взглядами из-за веера. Веер веером, пальчики пальчиками, а смертоносностью с ней здесь мало кто мог сравниться.
В другой раз Адер уделила бы больше времени ей и худощавому незнакомцу рядом – это не мог быть никто иной, как Киль. Но сейчас она лишь скользнула по ним взглядом, переходя к третьему члену аннурской делегации. К Кадену, к брату. К брату, которого она не убила.
– Ваше сияние, – тихо проговорил он, взглянув ей в глаза и низко склонившись.
В его поклоне не было ни робости, ни покорности.
– Как я понимаю, – холодно ответила Адер, – вы приняли новый титул. Первый оратор.
Она чуть заметно опустила голову.
Каден не выглядел титулованной особой. Наряд и покроем, и богатством ткани уступал одеяниям остальных членов совета. В палате, наполненной блеском драгоценностей, он один пренебрег украшениями. Он оказался выше ростом, чем она ожидала, – выше Валина и стройнее. Выбритая голова напомнила ей легионеров, и в его манере держаться было что-то от солдатской выправки. Только в отличие от людей, виденных ею на передовой, Каден не бахвалился, не хорохорился. Его сила крылась в спокойствии и молчании и еще в его пылающих глазах.
«Это мой брат», – подумала она, с неожиданным для себя удивлением вглядываясь в огни его радужек.
Но, вспомнив о присутствующих, тотчас стерла с лица всякое подобие чувства.
Совет, оправившись от замешательства, вдруг затих. Адер хорошо знала подобную тишину: впервые она услышала ее в лазарете рядом с матерью. Дворцовые лекари и хирурги, бессильные помочь умирающей жене императора в последние дни ее болезни, шепотом вели ученую перебранку, пока больная кашляла кровью в тщательно вываренные салфетки. Но стоило Адер вступить в светлую белую палату, великие медики умолкали, словно она могла забыть о них и остаться вдвоем с матерью. Уединение не давалось тогда, не далось и сейчас. Всякий разговор с Каденом выйдет публичным политическим действом. В наступившем молчании не было места близости. Да они и не были близки.
– Так вот оно, сердце вашей республики! – проговорила Адер.
Она не дала себе труда скрыть презрение и кипевший внутри гнев. Брату не повредит увидеть, как она злится, да и всем остальным тоже.
– Не моей, – покачал головой Каден. – Нашей.
Адер услышала в его ответе голос отца: ту же холодную обдуманность. И в глазах не было ни растерянности, ни отчаяния; их огни светили холодно и ярко, словно издалека. В этом он тоже был похож на отца. Адер не помнила, чтобы хоть раз видела Санлитуна удивленным.
– Какая щедрость, – мрачно отозвалась она.
Каден развел руками:
– Если бы вы нас предупредили, мы обеспечили бы вам безопасный проход по городу. Я вызову врача, пусть займется вашими ранами.
Адер коротко мотнула головой – так, что кольнуло шею. Она не обратила внимания на боль.
– Нет надобности, да и времени нет. О чем вы думали, посылая на улицы вооруженных людей, приказывая им поднять оружие против собственного народа?
Каден моргнул. Хоть какое-то отличие: Санлитун никогда не моргал.
– Нам донесли, что собирается толпа. Разъяренная толпа.
– И вы отправили несколько сотен тупоголовых болванов убивать горожан?
– Убивать? – резко отозвался Габрил.
– Да! – Адер развернулась к нему. – Убивать. Людей топтали лошади, головы им разбивали мечами. Дорога Богов завалена телами, как мусором. Да, я бы назвала это убийством.
– Страже было приказано защитить вас, – сказал Каден. – Любой ценой.
– Ценой жизней аннурцев?
На этот раз он не дрогнул:
– Если необходимо – да. Без вас мы теряем все. Союз. Мир. Необходимое Аннуру единство.
– И на какое же единство вы рассчитываете, когда по мостовой дороги Богов разбросаны десятки трупов? Где ваш мир, поцелуй его Кент?
Гнев, которому Адер расчетливо дала волю, сейчас овладел ею целиком. Она слышала, что говорит слишком громко. Нира сколько раз повторяла: «Прикуси язык и держись смирно». Из ее уст это звучало насмешкой, но совет был хорош. Могла ли Адер править империей, если одно безумное решение делегатов вывело ее из себя? Император слушает, выжидает, судит людей в тихих палатах своего разума и говорит только при необходимости, когда готов обратить слова в действие. Адер это прекрасно знала, но не сумела сдержать ярости. И стоило ей отпустить поводья, ярость пошла в рост.
– Я сознавала, чем рискую, – сказала она, обводя совет взглядом, – когда одна въезжала в город.
– Как видно, не сознавали, – вмешался Зиав Мосс.
Крешканец тронул щеку кончиком пальца, словно напоминая ей о ранах. Жест вышел мягким, сдержанным. В ком другом он мог бы говорить о почтении, только вот Мосс не ведал значения этого слова. Он принадлежал к одному из древнейших родов империи: темная кожа, напомаженные волосы, светские манеры. И говорил он мягко, но мягки и подушки, между тем Адер читала о задушенных подушкой правителях.
– И я пошла на этот риск, – сказала она. – Вы столько обо мне наговорили, что я должна была показаться народу в одиночестве, безоружной. Войти в город не завоевательницей при сотенной страже, а императрицей, гуляющей среди своего народа.
– Как видно, народу это зрелище не понравилось.
Адер обернулась на новый голос – к седоватой, сильно загорелой женщине явно на шестом десятке.
Ранди Хелти. Как же, судовладелица. Не считая Кегеллен, одна Хелти среди присутствующих сама составила себе состояние. Она тоже не питала почтения к царствующему дому.
– Плевать, понравилось или нет, капитан Хелти, – отрезала Адер. – Главное – они увидели.
Она ткнула пальцем в потолок, где высоко над головами сияли солнечным золотом окна-люки. Обвела рукой мостки, кресла, смехотворно-величественную карту – все, вплоть до огромных дверей, через которые вошла. Закрылись они так же беззвучно, как отворились.
– Вы думаете, можно всем заправлять отсюда? – Адер оглядела делегатов. – Думаете, можно править империей с ваших фигурных креслиц?
– Вы смеете… – Бури захлебнулся слюной и готов был вскочить с места.
Мосс прервал его взмахом руки и сдержанно проговорил:
– Мы правим этой республикой без малого год. И намерены продолжать. Вопрос один – пойдет ли ваше… представление на пользу делу. – Крешканец нахмурился, будто и впрямь был огорчен. – Подозреваю, что нет. Вот вы там, на севере, жили бок о бок с вашим драгоценным народом, и что толку?
Адер опешила:
– Что толку? – Пульс забился у нее в висках, кровь снова бросилась в лицо. – Что, провались оно все, толку?
– Вы собираетесь отвечать на вопрос, – шевельнул бровью Мосс, – или намерены лишь повторять его, пересыпая бранью?
– Толк, – прорычала Адер, – в том, что мы еще живы. Я. Вы. Весь Аннур.
– Ценю ваш энтузиазм, однако не преувеличиваете ли вы? Простой солдат может быть восприимчив к подобным прикрасам, но здесь они неуместны. Совет составляют люди образованные и повидавшие мир. Не стоит так бушевать, так забавно всплескивать руками и переоценивать важность событий на севере.
Адер опустила руки, зато стиснула кулаки.
– Переоценивать? – прошипела она. – Положение на севере без преувеличения отчаянное. Длинный Кулак убивает людей. Жарит их. Рвет на части и выкладывает из этих частей узоры. И еще этот выученик-кеттрал, лич Балендин. Он с каждым днем становится сильнее, а злобностью не уступает своему повелителю.
Лица людей, окруживших стол, замкнулись: губы поджаты, глаза сощурены, челюсти сомкнуты. Никто здесь не желал знать правду и уж точно не желал принимать правду от нее. Каден пристально следил за сестрой, опустив на стол неподвижные ладони. Адер ничего не могла прочитать на его лице, но ей чудилось, будто он хочет ей что-то сказать, предостеречь. Но поздно. Минута для примирения, если таковая и была, осталась позади.
Другой император обошелся бы без подобных сцен. Отец ни за что не стал бы орать на совет, не стал бы тыкать их носом в содеянные глупости. Каден, как видно, был из того же теста: действовал спокойно, обдуманно, взвешенно. Другой император сумел бы достичь мира с советом, но где его взять, другого императора? Санлитун мертв, а Каден… Не понять, то ли он трус, то ли уж так кроток, то ли выхолощен. Она и сама не добилась великих успехов, но она, Кент побери, хоть что-то делала.
– Мы получаем донесения, – говорил между тем Бури; взяв лежавший перед ним шест, он указал на северную часть карты, где под миниатюрными сосенками проглядывали маленькие озера. – Не трудитесь читать нам лекцию о ваших… неудобствах.
– О моих неудобствах? – едва не подавилась Адер. – Моих? Если вы беретесь править Аннуром, беретесь вводить законы и определять политику, как указано в вашем договоре, не пора ли вам считать своими проблемами и то, что происходит за стенами этого великолепного зала?
Мосс поднял руку, призывая к спокойствию, – кажется, он чувствовал себя единственным взрослым среди перессорившихся детишек.
– Это была семантическая неточность, юная леди.
– Ваше сияние! – прогремела Адер.
Он оттопырил губы, словно слова эти имели кислый вкус.
– Если вы, как заверяете, намерены залечить раскол, – наседала Адер, – если намерены соблюдать подписанный мною и вами договор, то я – император. Император Аннура и ваш император, так что извольте обращаться ко мне соответственно протоколу.
– Я не раз замечал, что больше всего настаивают на почестях те, – заметил Мосс, – кто менее всего их заслуживает.
Он покачал головой, выражая сдержанное сожаление благовоспитанного человека.
Сидевшая в стороне от него Кегеллен улыбнулась и радостно заявила:
– Согласна как никогда. Предлагаю теперь же отбросить все титулы, как императорские, так и аристократические. Немедленно! – Она легкомысленно помахала рукой. – Я начну.
Присутствующие заерзали. Что ни говори, эти люди всю жизнь полагались на свои имена и звания, привилегии и прерогативы, пользовались и наслаждались ими с детства, с самого рождения. Одно дело – пробовать на прочность императорские права Адер, и другое – видеть, как подрывают их собственные позиции.
Мосс насупился.
– Мы, разумеется, соблюдаем букву договора, ваше сияние, – заверил он. – Однако, возвращаясь к насущным вопросам, полагаю, мой коллега из Ченнери всего лишь заметил, что представленные вами невеселые известия до нас… уже дошли.
– Мы читаем донесения, – снова поднял голос Бури. – Ежедневно.
Адер переводила взгляд с лица на лицо. Многие кивали. Один мужчина с квадратной головой и кривым носом указывал на разложенные перед ним бумаги, будто само их существование доказывало его преданность Аннуру. Мосс переплел пальцы и сквозь них наблюдал происходящее. Огненный взгляд Кадена не оставлял Адер. Ей подумалось, не подойти ли к брату, однако она отвернулась и медленно пошла вокруг стола в другую сторону.
– Возможно, донесения не смогли передать всей серьезности положения, – заговорила Адер, совладав наконец с голосом.
Она говорила на ходу, и каждый, за чьей спиной она проходила, разворачивался в кресле, стараясь не терять ее из виду.
«Как будто опасаются, что я их перережу одного за другим, стоит им отвернуться, – угрюмо подумала Адер. – А это они еще не знают про Валина».
– Возможно, – наседала Адер, – в витиеватых фразах ваших донесений затерялась мысль о необходимости неотложного действия.
Ссадины на ее лице горели огнем. Горели и оставленные молнией шрамы. Засохшая кровь неприятно тянула кожу.
– Возможно, вы заблуждаетесь относительно натуры вашего народа и относительно вашего перед ним долга. Возможно, не сознаете истинной цены поражения.
Она как раз приблизилась к Бура Бури.
– Вы слишком много на себя берете, – недовольно скривился тот. – Мы каждый день, с утра до вечера, отдаем республике.
Он махнул своей указкой на карту под собой. Даже этот шест был чудом мастерства. Полированное дерево, инкрустированное кольцами драгоценных металлов. Пошедшего на эту деревяшку золота и серебра хватило бы на покупку крестьянского хозяйства, хватило бы заплатить за десять лет работы большого трудолюбивого семейства. И это чтобы тыкать в карту? Бури небрежно очертил кончиком границы империи:
– Пока вы на севере ублажали своего генерала, мы здесь правили Аннуром.
Адер пропустила издевку мимо ушей.
– Как вы можете править Аннуром, – тихо спросила она, – если его не понимаете?
– Что же мы должны понять? – подал голос Мосс с дальней стороны широкого стола. – Объясните нам, ваше сияние.
Он говорил неторопливо, почти скучающе. Адер скользнула по нему взглядом, снова повернулась к Бури, двумя руками ухватила шест и вырвала его у ченнерца. Тот вскрикнул, хотел вскочить, вернуть свою указку, но Адер уже развернулась и с маху ударила шестом сверху вниз.
– А вот что!
Шест разнес вдребезги огромный шар светильника. Осыпанная осколками, Адер даже не вздрогнула. От пары новых порезов на лице хуже не будет. Масло из светильника окатило мостки, блестящая жидкость с едким запахом протекала сквозь доски на земли карты. Адер отошла на два шага и расколотила еще один шар.
– Вот что, – твердила она, – и вот что… И вот что, и вот что…
Удар следовал за ударом.
Люди вскакали на ноги, возмущенно кричали – кто размахивал руками, кто заламывал их. Должно быть, точно так же они встречали донесения от гонцов. Бородатый, весь в шрамах мужчина попытался отобрать у нее шест. Адер сломала палку о его голову, чуть не сбив бородача за перила. Она размахивала занозистыми обломками, разбивая светильник за светильником, пока не добралась до горящего.
– Вот что я хочу вам объяснить… – Она сорвалась на визг, и плевать. – Вот чего вы, болваны, поцелуй вас Кент, не понимаете!
Она ткнула обломком шеста в идеальный ландшафт под собой. Блеск масла на деревьях был чуть заметен, как и пленка на воде рек.
– Это – не Аннур. Здесь совсем не то, что там! Совсем не то, что прямо сейчас творится с вашей говенной республикой!
– Понятно. – Это произнес Каден; голос его по-прежнему звучал спокойно, однако перекрывал грохот. – Мы поняли, Адер.
Она подняла шест к светильнику, коснулась его едва ли не с нежностью. Промасленное дерево вспыхнуло почти мгновенно. Адер подержала факел перед собой, следя за извивами огонька.
– Нет, – сказала она, повернувшись к брату лицом, и понизила голос, усмиренная его спокойствием. – Не поняли. Вот что я пытаюсь до вас донести.
Она швырнула горящую палку за перила мостков.
Порыв ветра был как последний вздох гибнущей земли, а потом – полыхнуло. Огонь скрыл все.

10

Целая ночь, день и еще часть ночи миновали, прежде чем Гвенна выволокла себя из прибоя на скользкие камни. Хотела встать, но ноги подогнулись, и она снова упала в набегающие волны, где и просидела минуту, прежде чем ухватить за запястье Талала и вытащить его на камень.
– Потруднее вышло… чем я ожидал, – простонал, оседая на колени, лич.
У Гвенны только и хватило сил кивнуть.
Крючок и Карш выползли из-за горизонта примерно к полудню. Но до суши крыло Гвенны добралось за полночь – движение замедляли и бочки с припасами, и усталость. В душе Гвенна сделала выбор в пользу Карша, но Крючок казался ближе, к тому же им нужно было время, чтобы встать на ноги, прежде чем встретиться лицом к лицу с теми, кто правил птицей. Высадка на западный берег Крючка была не сложнее других, и потому она нацелилась на жалкий клочок каменистой гальки между высокими утесами. Если память ее не подвела, там среди ночи не бывало народу.
– Надо установить периметр, – напомнила Анник.
Снайпер потрясла головой, стряхивая капли с коротких волос, неуверенно поднялась и продержалась целых шесть шагов, прежде чем рухнуть на камни. Хорошее напоминание, что Анник, какой бы ни выглядела непробиваемой, тоже человек. И, как все люди, нуждается в пище и отдыхе – просто отказывается это признать.
– Отставить периметр, – велела Гвенна.
– Без укрепленного периметра мы уязвимы.
Гвенна, фыркнув, откинулась на спину:
– Ты на ногах не стоишь, Анник. И мы тоже. Давайте лучше вытаскивать бочки, пока их не разбило. Обидно было бы тащить их в такую даль, чтобы потерять в прибое.
Небо над ними наконец расчистилось. Гвенна узнавала созвездия: Нефритовый пик, Кузнеца, Змею, сиявшие так ярко, что звезды представлялись огоньками. Ей бы не следовало радоваться их свету. Кеттрал не зря поклонялись Халу – его темный плащ прикрывал их атаки и отступления, – но после двух ночей в воде между бездонной тьмой океана и безмерной перевернутой крышкой облачного неба приятно было чувствовать спиной выступы камня и глядеть на колючие блестки звезд.
Ноги омывала вода, такая теплая, что Гвенна чуть не уснула здесь, между землей и морем. Но их припасы грозили утонуть, и Анник уже в одиночку тащила бочонок из прибоя. Каждый весил не меньше самой лучницы, но она, перебросив веревку через плечо, тянула, клонясь вперед, как клонятся против сильного ветра. Гвенна со стоном поднялась на ноги, доковыляла до бочонка и, упершись плечом, подтолкнула. Мелкие камешки расползались под ступнями, но она напирала, пока не выволокла тяжесть на галечный пляж и дальше, под навес известняковой скалы. Второй бочонок был еще тяжелее, но Гвенна успела размять ноги и к тому времени, как все их имущество оказалось под скалой, решила, что, пожалуй, переживет эту ночь.
– Вода, – сказала она, сбивая с бочки крышку и протягивая Талалу полный мех. – Потом поедим – и спать.
Талал сделал большой глоток, впился зубами в полоску вяленой говядины и стал задумчиво жевать.
– Думаешь, здесь безопасно оставаться на ночь? – спросил лич.
Гвенна подавилась смешком:
– Я с Халовой пробы нигде не жду безопасности, но здесь… – Она снова оглядела узкую полоску битого камня и жадное море. – Здесь не хуже, чем в другом месте. С воздуха нас не увидят. Для лодки слишком каменистое дно. А их пешие патрули весь берег не обойдут.
Она пожала плечами.
– Их патрули. – Лич подчеркнул первое слово.
– Кеттрал, – равнодушно пояснила Анник.
Она не стала есть, а занялась своими луками: разворачивала извлеченную из бочонка сухую тетиву, проверяла части охотничьего лука – не пострадал ли. Гвенне вдруг подумалось, что все они ведут себя так, словно над ними светит солнце, а не звезды. Она уже с трудом вспоминала себя до Халовой пробы, пока не выпила яйцо сларна, но в те времена в такую ночь наверняка видела бы не дальше собственного носа. Интересно, мерзавцы, спалившие «Вдовью мечту», так же зорки в темноте?
– Еще неизвестно, кеттрал ли это, – возразил Талал. – Наверняка мы не знаем.
– Солдаты на птице? – вскинула бровь Гвенна. – С кеттральскими взрывснарядами?
– Могут быть и гражданские, – хмуро ответил лич. – Добрались до птиц и взрывчатки после самоубийства Гнезда.
– Вряд ли, – отрезала Анник.
Гвенна рассуждала про себя, уставившись в ночное небо. Те, кто потопил «Мечту», не только справились с птицей, не только подняли ее в воздух, но и умело управляли. И еще нельзя забывать о взрывчатке. Чтобы запалить «звездочку», большого ума не надо, но попасть ею с высоты по кораблю, рассчитать, какой заряд понадобится для уничтожения такого судна…
– Одно хорошо, – заключила она. – Птицы целы. По меньшей мере одна. Что до остального: мы и раньше понимали, что на Островах могли остаться кеттрал – крыло или два, занявшиеся разбоем.
– Я-то надеялся, придется драться с пиратами, – отозвался Талал. – С пьяными.
Гвенна улыбнулась. Такую шутку мог бы отпустить Лейт. Потом она вспомнила, что сталось с Лейтом, и улыбка завяла.
– Забыл, чему нас учили? – угрюмо заметила она. – Надежда – полное дерьмо.

Гвенну еще затемно разбудил запах дыма.
Анник костлявым комочком свернулась в двух шагах от нее, а Талал сидел у входа в грот, стерег спящих. За его плечом она видела яркие звезды. Молот Кузнеца падал в волны. Значит, до рассвета пара часов. Не время жечь костер. А костер немаленький.
Садилась Гвенна медленно, сдерживая стоны. За несколько часов на камнях мышцы спины и плеч стянуло узлами. Она покрутила шеей, повела лопатками и вылезла из-под навеса.
– Чуешь? – спросила она.
Талал покивал:
– Недавно заметил. Думал разбудить вас, но горит довольно далеко. Спешить резона нет, вот и решил дать вам лишний часок сна после заплыва.
– После такого заплыва я бы и неделю проспала.
Она повертелась в поясе, разминая сведенные мышцы, и расслабилась. Помяла себе бока костяшками пальцев и потянула носом воздух, разбирая предрассветные запахи.
Пахло солью и, посильнее соли, – песком. С утесов несло теплой зеленью, свисающими лозами, сплетениями корней, ленивыми змеями побегов. Она, стоило об этом задуматься, до сих пор изумлялась, как много могла теперь учуять носом. Как будто всю жизнь прожила слепой, и вдруг ей открылись формы и цвета. Дальше по пляжу – несколько протухших рыбин. Она различала высушенный солнцем птичий помет на скалах. И запах дыма.
– Может, просто кто-то рано поднялся, – предположил Талал, – и готовит завтрак над бухтой Стервятника?
Гвенна прикрыла глаза, покатала запах на языке, пробуя на вкус и на плотность. Кто-то жег дерево и навоз, но не только. Вплетались и другие запахи, не столь обычные и не столь здоровые. Она и за год не забыла, чему ее учили. Горела краска. Волос. И мясо.
Гвенна тяжело выдохнула – ей вдруг захотелось выгнать этот воздух из легких.
– Это не кухонная печь.
Талал минуту принюхивался – и кивнул.
– Идем? – спросила Анник.
Пока Гвенна ломала голову над запахом, лучница бесшумно поднялась и присоединилась к ним. Спала Анник не дольше Гвенны, но усталости от плавания не показывала. Она успела пристегнуть клинки дымчатой стали, в одной руке держала короткий лук, другой подвешивала за спину колчан.
– Мы не в форме для боя, – заметил Талал. – Не знаю, что там творится, но творится оно не первый месяц. Один день ничего не изменит.
– Может, ты и прав, – согласилась Гвенна.
Запах дыма усиливался. Сгущался. Напоминал ей Андт-Кил, где горел целый город.
– С другой стороны, случаются дни важнее других, – добавила она.
– Думаешь, настал такой?
– Не проверишь – не узнаешь, – ответила Гвенна.

Подъем на линию утесов был крутой и каменистый – Гвенне то и дело приходилось цепляться пальцами за щербатый известняк, балансировать на опасных уступах и, напрягая все силы, подтягиваться на узкие полки.
– Хорошо хоть долбаному плаванию конец, – утешала она себя.
Впрочем, пока она выбиралась на зубчатый гребень, мысль о воде стала казаться заманчивой. Можно, конечно, утонуть, зато ничто не сдирает с тебя кожу по кусочку. Гвенна в кровь ободрала колени и ладони. Она чуяла на камнях свою кровь и кровь Талала и Анник.
– Помнится, раньше легче бывало, – пробормотала она, разгибая спину. – Как-то раз…
Оставшиеся слова замерли у нее на языке. С гребня скал Крючок открывался почти целиком: и темные воды пролива, и низкая махина Карша за ним. То есть Карш бы ей открылся, если бы Гвенна постаралась найти его взглядом. Но ее взгляд приковало бушующее внизу пламя – пожар пожирал целые улицы единственного на островке селения.
Крючок и в лучшие свои времена был дерьмовым городишкой – приютом для пиратов и контрабандистов, неудачливых преступников с большой земли, шлюх, торговцев дурманящим зельем и не по уму предприимчивых рыбаков. Была своеобразная ирония в существовании Крючка прямо под боком у самой мощной военной части империи, однако в Гнезде решили, что неплохо иметь рядом гражданское поселение, пусть даже с гнильцой, поэтому городок уцелел и более того – на свой извращенный манер процветал.
Сейчас удача ему изменила.
– Кто-то поджигает всю западную окраину, – тихо заметила Гвенна. – Должно быть, устали дышать вонью.
– Это поджог? – спросил Талал. – Ты уверена?
– Посмотри сам, – указала Гвенна. – Загорелось в трех точках одновременно. Вон там, там и там.
Талал покосился на Анник – та только плечами пожала.
– Давно? – спросил лич.
– Недавно. Ни один дом еще не обрушился.
Дома не обрушились, но были к тому готовы. У нескольких уже провалились крыши. Из окон и дверных проемов выбивался огонь. Стонали под тяжестью переломившихся несущих балок бревенчатые каркасы. Бухта Стервятника и сама будто пылала, позаимствовав огонь у суши; волны, отражая желтые и рыжие языки пламени, казалось, горели.
– Кто-то здорово разозлился, – сказала Гвенна. – Вот за это я, пожалуй, готова поручиться.
– Это Крючок, – возразила Анник. – Злобы здесь всегда хватало.
– А кеттрал больше нет, – добавил Талал. – Некому призвать местных к порядку.
Гвенна задумчиво кивнула. Гнездо обычно не заботилось делами южного островка, так что в бухте Стервятника нередко всплывали раздувшиеся тела, а из держащихся на подгнивших сваях кабаков над водой раздавались крики и вопли. Кеттрал не мешали пиратам и искателям фортуны тихо выяснять отношения. А вот открытые военные действия нарушали равновесие, и если какой-нибудь самонадеянный капитан задумывал превратить остров в свои частные владения, Гнездо вмешивалось быстро и решительно, внушая всем и каждому: «Убивайте друг друга сколько влезет, но без шума».
Как видно, это послание давно не повторяли.
– Не наше дело, – заключила Анник. – Нас послали за птицами, а не чтобы подчинить Крючок Аннурской империи.
– Республике, – рассеянно поправила Гвенна.
Талал все рассматривал город.
– Отчего бы нам не глянуть? – сказал он.
Гвенна вдруг загорелась гневом. Может, Анник и была права. Может, это просто прорвалась всегда тлевшая подспудно склонность к насилию. С другой стороны, поджигатели явно знали свое дело. Не такой уж большой натяжкой было бы предположить, что город жгут те же мерзавцы, что потопили с птицы «Вдовью мечту».
– Сходим, – решила она наконец. – Найдем каких-нибудь бедолаг, не слишком занятых с ведрами, и выясним, что тут за дерьмо творится.

Вблизи было хуже.
Вблизи Гвенна слышала треск пламени, гневные, испуганные вопли и крики боли. Жители Крючка суматошливо носились взад-вперед в усилии потушить пожар, но проку было мало, зато много было визга и угроз. Вынырнув из узкого переулка в неохваченной огнем части города, Гвенна еще издали ощутила лицом жар горячего полуденного солнца.
На нее никто и не оглянулся. Ни на нее, ни на Анник, ни на Талала. Оно и понятно – кому интересна пара незнакомцев, когда полгорода в огне. Неумелая попытка скрыться только привлекает внимание, и потому Гвенна со своим крылом открыто и целеустремленно зашагали по улицам, будто, как все прочие, знали, куда спешат. Главное в этом деле – не останавливаться. Двигаться и вслушиваться, выхватывая из шума полезные сведения.
К сожалению, шума было в избытке, а вот полезных сведений недоставало. Никто, как видно, не сомневался, что город подожгли нарочно. И что западная окраина горит, а на восточной сравнительно безопасно. Несколько безмозглых сорвиголов, охочих до ничейных сокровищ, решились пограбить горящие улицы. Идиоты. Гвенна и по звуку – жадному нарастающему реву – могла сказать, что никто оттуда живым не выйдет, но она не для того пересекла Железное море, одолев последние десятки миль вплавь, чтобы грозить пальчиком мародерам.
В нескольких кварталах от них шум вдруг усилился: крики, вопли, что-то вроде хорового пения, потом страшный взрыв и относительная тишина.
– «Фитиль» рванул, – определила Гвенна.
Анник указала рукой:
– На севере. У причалов.
Она переключилась на кеттральский язык жестов, пальцами показала: «Сходим?»
Гвенна оглянулась на Талала и кивнула:
– В доки. С трех сторон. Анник – запад, Талалу – восток. Сбор на хребте над пляжем.
Невдалеке – может, в сотне шагов – здания расступались, открывая выход на широкую рыночную площадь перед причалами. С улицы Гвенне видна была вся гавань – западный берег пылал, восточный освещался только редкими фонарями да лампами в окнах. На площади, похоже, собралось все население Крючка: там теснились добрых две тысячи человек, чумазых, закопченных, потных, в отсветах пожара. Горело на западе, но все смотрели на север, на бухту.
На среднем причале порта сидел, запустив когти в подгнившие доски, кеттрал: огромный, молчаливый, с отблескивающими льдом черными глазами. Гвенна почти год не видела птицы вблизи и минуту не могла отвести взгляд, застыв вместе с толпой на площади. В рассказах, ходивших по всему Аннуру, кеттралов изображали славными летающими конями, огромными клювастыми скакунами с крыльями.
«Вранье», – думала Гвенна, всматриваясь в птицу.
Кеттралов приучали терпеть на себе людей, но никакая выучка не скрывала древней и незыблемой истины: они не ездовые животные, а хищники.
Гвенна с трудом отвела глаза, заметив стоящих перед птицей пятерых человек. Все были в черной форме кеттрал, у всех из-за спины виднелись кеттральские мечи, в руках были кеттральские луки, но никого из них Гвенна не знала. Они держали типовое построение ромбом, и причина была очевидна: шагах в десяти перед ними валялись с десяток тел. Некоторые еще слабо подергивались в агонии, пытались отползти. Большая часть была неподвижна – смятая, вялая, никому не нужная плоть.
Да, причина была очевидной и мерзкой: толпа набросилась на летунов, пыталась атаковать, и ее отбросили несколькими «фитилями». Пятеро кеттрал – если это были кеттрал – заняли хорошую позицию. Их мог бы снять сколько-нибудь приличный снайпер, но в растерянной толпе, понятное дело, снайперов не нашлось. Многие были полураздеты: видно, пожар выдернул горожан из постелей. Не считая кеттрал, Гвенна высмотрела лишь одного вооруженного человека – моряка, если судить по походке. Этот держал в руке обнаженную саблю, зато сам был совсем голым, и член у него покачивался на ветру, – видно, парня застали, когда он мочился, был с женщиной или отсыпался с перепоя. Не слишком-то грозно он выглядел, особенно против крыла кеттрал.
Гвенна перевела взгляд на причал. Во главе пятерки стоял высокий коренастый сукин сын, бритоголовый и светлокожий, как она сама. Он поднял руку и самодовольно улыбнулся – точь- в-точь любимый народом атреп, обращающийся к толпе вернейших подданных.
«Готовит речь? – подумала Гвенна. – Это он зря».
За шумом огня и толпы его в двух шагах не услышат. Однако, когда кеттрал открыл рот, голос донесся четко и ясно, словно звучал над самым ухом.
Значит, среди них есть лич. Соглашаясь на просьбу Кадена, Гвенна не ожидала легкой прогулки. Уже в Аннуре было ясно, что на Островах без крови не обойдется. Однако с каждым часом положение выглядело все хуже. Она скрипнула зубами.
– Городишко ваш – нужник нужником, – заговорил человек в черном, улыбаясь так, будто отпускал приятнейший комплимент. – Нужник, но сжигать его дотла мы не хотели.
Толпа качнулась к нему – мужчины и женщины взревели от ярости и стыда. Они уже накатывали на причал, когда один из солдат поднял над головой «звездочку». Запал горел яркой точкой на фоне темного моря. Толпа дрогнула, помедлила и отпрянула, двигаясь, как единое существо, беспощадно обученное держаться подальше от этого страшного слепящего огонька.
Кеттрал улыбнулся шире прежнего, блеснул белыми зубами.
– И в доказательство нашей доброй воли… – он протянул руку, медленно, напоказ обратил ладонь к западной части города, – мы спалили только половину. Пока.
Толпа завопила – возмущенно, обвиняюще. Кто-то выкрикивал ругательства.
– Мы вам ничего не сделали!
– У меня муж сгорел. Сгорел! Сгорел!
– Не хотели, так зачем жгли, ублюдки?
На последнем выкрике оратор приставил ладонь к уху.
– Зачем? – Он напрягся, словно прислушиваясь. – Кто-то спросил: зачем?
Переждав новый поток брани и вопросов, он бодро покивал:
– А, кажется, понимаю, в чем дело. В другом месте такое бы не понадобилось. Во всем мире люди понимают, что такое закон, преступление и его последствия. Но здесь, на Крючке, эти понятия не в ходу.
Он качнулся на пятках, засунул большие пальцы за кожаный ремень и улыбнулся шире прежнего. С виду он был не красавец: крупное круглое лицо и губы, кривящиеся, как только он умолкал, в жестокой усмешке, но говорил сукин сын, как опытный оратор, богатым, сильным, сочным голосом.
Да, голос у него был, и пользовался он им с заметным удовольствием.
– Не ваша вина, разумеется. Нельзя ожидать, что такие, как вы, сумеют сдержать свои… низменные порывы без приказов или законов извне. Прежнее Гнездо позволяло вам беситься, потому что желало видеть здесь разброд и беспорядок. Серьезное упущение. – Оратор покачал головой. – Достойно сожаления. К счастью, есть мы, и мы приучим вас к этим понятиям. Вот это… – он уверенно нацелил палец в огни пожара, – называется «правосудие».
Несколько секунд ошарашенная толпа переводила взгляды с мужчины в форме кеттрал на пожирающий их жалкие жилища огонь. На слух Гвенны, речь представляла собой чистое словоблудие – много болтовни, мало смысла. Однако никто больше не пытался убить ублюдка, стало быть, кое-чего он достиг. Когда же Гвенна всмотрелась в лица вокруг стоящих, то обнаружила на них озлобленность и страх, но не удивление. Может, они и негодуют, но ясно понимают, за что люди в черном жгут их дома. Она снова обратила все внимание на причал.
– Когда вы даете приют бунтовщикам… – с наигранным гневом разглагольствовал глава людей в черном, – бывает вот так. Когда вы прячете бунтовщиков в ваших жалких чуланах и погребах, мы их сжигаем.
Оратор плюнул на доски. Почему-то и плевок выглядел наигранным, словно он долго репетировал его в казарме.
– Вы должны нас благодарить. Ваши халупы не годны и для крыс, с которыми вы их делили. Будете отстраиваться – постараетесь получше. А когда те гады ползучие снова станут молить вас о пристанище и укрытии, вспомните, что я за каждую голову плачу золотое аннурское солнце. С другой стороны, если наши поля желтоцветов опять загорятся, я вернусь и подпалю еще дюжину домов. Выбирайте сами.
Он пожал плечами. Толпа снова заворчала, но ее ропот прорезал новый голос:
– Головы тебе нужны, тварь?
Развернувшись, Гвенна увидела прямо за собой, на невысоком каменном крыльце, женщину. Рослую, выше Гвенны, голенастую, темнокожую, с обритой наголо головой. Лицо и повадка были изящными, можно сказать, благородными, голову она держала высоко и сверкала глазами, а все же Гвенна чуяла страх – едва удерживаемый в узде, он пропитал женщину до костей. Поначалу в зыбких переливах огня Гвенна не заметила оружия. Однако, пока толпа оборачивалась, женщина выдернула из-за правого плеча клинок – короткий клинок дымчатой стали – и теперь держала его по-кеттральски. Между тем формы, в отличие от стоявших на причале, на ней не было.
Вместо формы она носила темные штаны и рубашку без рукавов, удобную по здешней жаркой погоде, но слишком свободную для боя. Оружие она держала умело, чего нельзя было сказать о большинстве обретающихся на Крючке болванов, и позицию выбрала с умом: возвышенную, прикрытую со спины зданием, с двумя путями отхода, – только вот правый фланг оставался открыт. Из длинного переулка ее легко могли атаковать. Все это Гвенна отметила в одно мгновение, но отметить – дело нехитрое. Понять бы, что это значит. Женщина, бросившая вызов кеттрал на причале, сама походила на кеттрал, только недоделанную, как если бы она много лет подглядывала за тренировками в Гнезде, не принимая в них участия.
– Вам нужны головы? – снова выкрикнула она пронзительным от подкравшейся паники голосом. – Попробуйте взять мою! Я не прячусь в погребе, подлый убийца. Я здесь. Тебе нужна моя голова? Иди и бери!
До людей в черном она докричалась – это было видно сразу. Ее появление стерло снисходительную ухмылку с лица главаря, а двое стоявших позади него подняли луки. Напрасно старались – едва полетят стрелы, женщина в один шаг укроется в дверном проеме. Лучники это явно понимали и не стали даром тратить стрелы.
Люди зашевелились, сторонясь предстоящего столкновения, открывая свободный проход от кеттрал к одинокой женщине на ступенях – целый проспект, шириной хоть для императорского шествия. Женщина боялась, но держалась. Значит, если она не совсем дура, на уме у нее было не просто подразнить поджигателей.
– Надеюсь, ты довольна, Квора, – сказал главный кеттрал, растянув первый слог ее имени. – Из-за тебя погибли люди.
Говорил он небрежно, почти лениво, но Гвенна видела, как он напрягся. Сквозь дым и пот она чуяла охватившее его алчное нетерпение.
– Я, помнится, ничего не поджигала, – угрюмо покачала головой Квора.
– Прикрываясь гражданскими, как щитом, ты должна была понимать, что на щит приходятся все удары. Щиты раскалываются.
Лицо Кворы застыло.
– Кого ты морочишь, Хенк? Здесь все видят, кто что расколол и зачем. Люди узнаю́т тирана в лицо.
– А узнают ли они трусов, прячущихся за спинами детей?
– Я не прячусь, – развела руками женщина. – Если я вам нужна – вот я.
Так… Стало быть, ловушка. Дело ясное.
Гвенна снова оглядела площадь, высматривая направления удара и подходы. Женщина, Квора, пыталась увести кеттрал с причала на юг. Куда? Там было бы удобно установить заряд, но взрывчатка не разбирает, где враг, а где мирные жители. Это бы не всякого остановило, но для женщины, как видно, разница имела значение.
Тогда снайпер?
Квора должна была понимать, что стоящих на причале прикрывают, возможно, с нескольких точек. И явно ждала, что ее появление заставит вооруженных луками стрелков выйти из укрытия – на позицию для выстрела. Простой расчет. Гвенна снова обернулась к уходящей на восток улочке. К открытому флангу по правую руку от Кворы. Если в переулках прячутся кеттрал, они зайдут для выстрела с этой стороны. И если Квора выступает в роли приманки, то должна была поставить кого-то в этой самой улочке – кого-то, готового снять снайперов, как только… Ага!
Товарищ Кворы забился в темную подворотню, но клинок держал наготове. Клинок из дымчатой стали. Неуклюжая, незатейливая ловушка – Гвенна вычислила ее в считаные секунды, – но нельзя было не восхититься женщиной на крыльце, вставшей против пятерых кеттрал и птицы в надежде убрать одного-двух врагов в переулке. Нельзя было не восхититься, и следовало поспешить, потому что жить приманке оставалось недолго.
Двое лучников – кеттральские снайперы, как и предвидела Гвенна, – выдвинулись из узкого переулка в сорока шагах от нее. Гвенна ожидала, что затаившийся товарищ Кворы захлопнет ловушку. Но нет. Тот, вместо того чтобы выскочить из тени с мечом, прирос к месту. Снайперы, подступая к Кворе с полунатянутыми луками, миновали его, не заметив, и одинокий мечник растаял, затерялся среди теней.
– Шаэлево дерьмо на палочке, – буркнула Гвенна, поворачиваясь, чтобы просигналить Анник.
Не успела она опустить руку, как стрелы Анник взвились в воздух. Миг спустя упали снайперы в переулке. От трусливого спутника Кворы – ни слуху ни духу. Гвенна медленно прошлась взглядом по толпе – не выделяя отдельных лиц, а высматривая неожиданное движение в массе тел. Где нашлись два снайпера, вполне мог оказаться и третий.
Сердце не ударило и трех раз, когда она нашла, что искала. В десятке шагов по другой боковой улочке двигались против людского потока двое мужчин – пробивались к женщине на крыльце, когда все остальные стремились убраться подальше. Третий показался под другим углом. Все они продвигались медленно, но с бросавшейся в глаза целеустремленностью. Луков Гвенна не увидела, но женщину можно убить и без лука, лишь бы подойти вплотную, а эти люди решительно приближались.
– Да пошло оно все, – громче, чем хотелось бы, невольно воскликнула Гвенна.
Она шевельнула поясной нож в чехле… но толпа была засеяна густо. Четыре, пять, шесть… Гвенна ожидала обнаружить на площади одно крыло, а их оказалось не менее двух – очевидно, имевших целью прикрывать стоящих на подмостках причала актеров, а теперь устремившихся к женщине на ступенях. Квора их, как видно, не замечала. Она все косилась на ту боковую улицу, в которой затерялся ее товарищ – улизнул, когда паршивый план затрещал по швам.
У Гвенны мелькнула мысль оставить женщину умирать. Вряд ли стоило тыкать в людей ножом, не разобравшись прежде, кто есть кто, кого надо убить, а кому просто наскоро надрать задницу. С другой стороны, в общих чертах уже было ясно: те, что на причале, жгут город, чтобы добраться до других – мятежников. Квора относилась к мятежникам. Одному Халу известно, сколько этих мятежников и где они скрываются, – между тем выяснить то и другое не помешало бы.
– Да пошло оно все, – повторила Гвенна, вгоняя нож под ребро проходящему мимо нее кеттрал.
Тот вытаращил глаза, но крик застрял в горле от боли. Рука слабо дернулась к клинку, пальцы его не слушались. Гвенна обхватила убитого за пояс, словно поддерживая перепившего приятеля, – этому трюку она выучилась у Присягнувшей Черепу, убийцы, которая находилась за континент и, казалось, за целую жизнь отсюда, – и мягко опустила его на булыжник. Она не подавала новых сигналов Анник и Талалу, но какой, Кент побери, сигнал им еще нужен? И так яснее ясного: пришло время убивать.
Выпрямившись, она увидела, что крыло вступило в игру. Еще один кеттрал медленно оседал наземь, зажимая пробитую стрелой грудь. Другой споткнулся, закашлялся кровью. Однако подходили новые, и не все были под прицелом у Анник.
– Квора, – окликнула Гвенна, пытаясь предупредить женщину на крыльце, не насторожив в то же время всю площадь. – Квора!
Та опустила взгляд. Ее ошалелые глаза отражали пожар на западе и сами горели страхом и яростью. Гвенна махнула ей на ближнюю улицу:
– Пора уходить.
В ответ женщина только замахнулась на Гвенну клинком – к большому сожалению, потому что движение привлекло к ней все взгляды. Повернулся к Гвенне и проходивший в нескольких шагах кеттрал – увидел в ее руке окровавленный нож и выхватил из-под плаща меч.
– Я за вас, дурень, – шепнула Гвенна, покачав головой.
Мужчина замешкался, перевел взгляд на таращившуюся на обоих Квору. Гвенна сделала шаг и перерезала ему глотку. В толпе поднялся крик, визг. За спиной у Гвенны, на причале, зашевелились люди с птицей. Плохо дело и вот-вот станет еще хуже.
– По правде, я была не за него, – буркнула Гвенна, поймав взгляд Кворы. – И в самом деле пора уходить. Сейчас же. Их в толпе полным-полно.
Квора, качая головой, отступила на полшага к проему за спиной:
– Ты кто?
– Слушай, сучка! – не утерпела Гвенна (кто-то рванулся к ним справа – стрела Анник попала ему в глаз). – Ты наглая, но глупая. Слазь живо с этой лесенки – и ходу.
Она ткнула пальцем в ближайшую улицу:
– Нам туда.
Прямо за плечом Гвенны визжала в страхе и боли какая-то женщина – растерянная горожанка, среди ночи поднятая пожаром. Ее вопль не имел отношения к разворачивающемуся бою, но Квору он вывел из ступора, и та слетела с крыльца, хоть в чем-то проявив подготовку, на которую рассчитывала Гвенна.
Однако, вместо того чтобы последовать за Гвенной, Квора дернулась к переулку на востоке.
– Там наш человек, – прошипела она. – Джак…
– Забудь, – отрезала Гвенна. – Нет его.
– Он должен был…
– Знаю, что должен был. Да ничего не сделал.
Квора помедлила, стиснув зубы в мучительной нерешительности, и наконец-то позволила себя увести. Они вместе пробежали по грязной улочке. В десяти шагах позади Гвенна слышала погоню. Ухватив женщину за локоть, она увлекла ее за угол. Тут же в деревянную стену застучали стрелы. За углом ждал Талал – клинки наголо, один в крови.
Он ткнул пальцем на забор между зданиями – ровно такой высоты, чтобы кое-как перелезть.
– Сюда, – прошептал он. – За ним сразу выход из города.
Гвенна подтолкнула женщину к короткому простенку, но та вырвалась и опять повернулась к площади.
– Джак, – с отчаянием зашептала она. – Мой напарник. Где он?
– Откуда мне знать? – огрызнулась Гвенна. – Где-то чуть восточнее.
– Надо его найти. Я за ним вернусь.
– Нет.
Гвенна снова ухватила женщину за плечо и потянула вверх. Квора была почти на ладонь выше Гвенны, но тоньше – такую недолго вырубить и унести на себе, если она и дальше станет корчить героиню. Гвенна примерилась уже, как обхватить ее за шею, но тут к ним шагнул Талал.
– Опиши его, – сказал он. – Джака.
Глаза у Кворы стали как две луны. Она покосилась на Гвенну и повернулась к Талалу:
– Невысокий. Сильный. Светлый. Бритая голова. На плечах наколоты одинаковые кеттралы.
То еще описание, однако Талал кивнул и, не дослушав, нырнул в переулок.
Гвенна раздраженно зашипела, хотела приказать личу вернуться, но прикусила язык. Талал о себе позаботится, его намерение успокоило Квору, а уходить от погони легче порознь.
– Приходи на сборный пункт, – рыкнула она ему вслед. – И не вздумай, на хрен, умереть!

11

Адер сидела на причале, чувствую, как опускаются и поднимаются босые ноги в такт плещущей о сваи волне. Императору едва ли пристала такая поза, но она все утро строила из себя императора – гордо восседала в кресле над тлеющими руинами великой карты Аннура, старалась не раскашляться от дыма и облачков пепла, подписывала соглашение, превращая его в закон, долженствующий залечить раскол между империей и республикой. Сейчас она с удовольствием облокотилась на доски дворцового причала, глядя, как ветер подгоняет корабли в бухте и забыв на миг, как она все это едва не погубила.
Да, хорошо было бы об этом забыть, но брат не давал.
– Откуда ты знала, – тихо спросил Каден, – что не загорится весь зал?
– Я не знала.
– Откуда ты знала, что никто из членов совета не бросится на тебя?
– Я не знала.
– Откуда ты знала, что мы после всего согласимся ратифицировать договор?
– Я не знала, Каден. Чтоб ты понимал, я подыхала от страха, но я просто понятия не имела, что делать.
Она досадливо выдохнула и повернулась к нему лицом.
Каден сидел, поджав под себя скрещенные ноги, сложив руки на коленях, и поза эта, как и все в нем, говорила о сдержанности и замкнутости. Адер не представляла, как он умудряется так сидеть, несмотря на ожоги. Полыхнувшее в палате совета пламя на миг обратило в огонь самый воздух. У Адер мучительно горела кожа, сквозь природную смуглоту проступала воспаленная краснота. Холодная вода так ласкала ступни и колени, что хотелось нырнуть в нее, поплавать на спине в прохладной тени причала.
Она любила так плавать в детстве – может, потому, что под причалом скрывалась от бдительных глаз своих эдолийцев. Но теперь не было ни Бирча, ни Фултона (один ее бросил, другой погиб), и она была не ребенком, а взрослой женщиной и – после утреннего подписания документа – императором всего Аннура. Не плавать ей больше под причалом.
– Ты не представляешь, – неторопливо говорил Каден, – как трудно было добиться от совета согласия на этот договор. Они не желали твоего возвращения.
– А ты желал? – настороженно взглянула на него Адер.
Мужчина, сидевший перед ней на шершавых досках причала, мало напоминал мальчика из их детства. В восемь лет Каден был кожа да кости, локти да колени; непокорные волосы на бегу падали ему на глаза, а бегал он, казалось, без передышки. Они с Валином росли в одном дворце с Адер, их воспитывали одни родители и опекуны, их обучали одни наставники, но оба ее брата нашли за красными стенами свободу, которой никогда не знала Адер.
Не то чтобы она с детства рвалась на волю из Рассветного дворца. Далеко не так. Всякий раз, проходя под длинными колоннадами, молясь в благоуханной тишине древних храмов, стоя в прохладной тени Нетесаного трона, она преисполнялась гордости – гордости за свой род, за свое место, за свой дворец и воплощенную в нем историю. Прогуливаясь по ухоженным садам под ветвями жасмина и гардений, засматриваясь на грациозные обводы зависшего над землей Парящего зала, озирая простирающуюся до океана империю, ее леса и возделанные поля от горизонта до горизонта, при виде этих просторов и величия она почитала себя счастливицей.
Но за счастье приходится платить. Как и золотые одеяния, в которые облачался в дни солнцестояний и равноденствий отец, на хрупких плечах Адер тяжестью лежали пышные, расшитые золотом платья. Она, сколько себя помнила, ощущала их вес. Принадлежать к Малкенианам означало принять на себя весь груз истории и события настоящего ощущать, как скользящий меж ладоней бесценный шелк. Высокие красные стены Рассветного дворца не отгораживали от него мир, а запирали внутри себя сложнейшую государственную машину, превращая ее в ступицу, вокруг которой вращались спицы и обод мира. Адер ощущала это вращение – ощущала каждый день, едва успев проснуться… Даже зная, что ей не бывать на троне, что немыслимый груз ответственности перейдет от отца не к ней, а к Кадену.
А Каден, казалось ей, пребывал в блаженном неведении.
Мальчик, которого она помнила, во всем тянулся за братом: удирал тайком с уроков, норовил спрятаться от своей охраны, носился по гребням укреплений или забирался в самые глубокие погреба. Его глаза сияли так же, как у Санлитуна и Адер, но он как будто не знал и знать не хотел, что этот свет означает, что ему предстоит. Адер легче было представить на Нетесаном троне главного псаря Крима, чем Кадена; Крим хотя бы серьезно и трезво подходил к своим обязанностям.
Притихшим Адер заставала Кадена, только когда тот бывал один, думал, что никто его не видит. Однажды Адер, раздосадованная не дававшимся ей математическим доказательством, забралась после урока на ту стену, что выходила к морю, и решила сидеть там на пронизывающем соленом ветру, пока не решит задачу. Она удивилась, наткнувшись на Кадена. Его эдолийцы держались в сотне шагов, перекрывая все выходы на гребень стены, а он откинулся на камни и смотрел между зубцами бойниц на восток. Адер хотела подойти, но вдруг передумала, каким-то сверхъестественным чутьем угадав, что открыла в Кадене что-то новое, ранее незамеченное. Она не понимала, на что засмотрелся брат: на суда в гавани? На чаек в небе? На карстовые разломы в известняковых обрывах над Разбитой бухтой? Она видела в нем только тишину, столь полное, столь абсолютное бездействие, что невозможно было вообразить его шевельнувшимся. Но спустя очень долгое время он обернулся. Увидел, что она смотрит, округлил сияющие глаза, растянул рот в озорной улыбке и бросился бежать, увлекая за собой возмущенно кричащих эдолийцев.
Сейчас ей казалось, что мальчик, носившийся по дворцу и ухмылявшийся во весь рот, пропал. Почти десять лет среди хин содрали с его лица легкую улыбку. Пропали темные волосы – сбриты под корень. И глаза, хотя еще светились, горели далеким светом, какой она видела прежде в глазах отца. Едва ли Адер и узнала бы брата, если бы не тот день на стене над морем. Тогда, десять лет назад, она подсмотрела то, что видела в нем теперь: ту же тишину, то же молчание, тот же неуловимый взгляд.
– Твое возвращение в город – это вопрос не желания, – сказал Каден, – а необходимости.
Она устало, недоуменно покачала головой:
– Раз уж нам суждено сражаться на одной стороне, ты мог бы пораньше объединить силы. Например, сразу по возвращении в Аннур. Тогда не рвали бы друг друга в клочья, а сразу стали бы союзниками, выступили единым фронтом Малкенианов.
– Единым фронтом Малкенианов… – повторил, изучая ее, Каден.
Под его взглядом Адер чувствовала себя редким жучком, доставленным из северных лесов образчиком вида.
– Для этого нам нужен Валин, – договорил Каден, немного помедлив. – Ты не догадываешься, где он сейчас?
У Адер сжалось сердце. Она с усилием сохранила лицо неподвижным и не отрывала взгляд от лениво плескавшейся у ног волны, пока в памяти снова разыгрывались страшные сцены: Валин, словно с неба, сваливается на площадку андт-килского маяка; Валин убивает Фултона, ее последнего эдолийца; горячая кровь хлещет у Фултона из-под доспеха, неподъемная тяжесть его тела ложится на руки Адер, в ране застрял нож; Валин грозит ил Торнье, готовится убить полководца, единственную надежду Аннура; почти невесомый нож в руке Адер входит в бок брату; ее собственный крик, высокий, словно голос чайки…
Наверное, можно было поступить иначе, но тогда она не видела выбора. Без ил Торньи они бы погибли – ургулы еще много месяцев назад растоптали бы Аннур копытами своих коней. Валин был вне себя, почти безумен – стоило только заглянуть ему в глаза. В нем ничего не осталось от помнившегося Адер мальчугана: игривость, радость, озорство сменились ненавистью, ужасом и черной всепоглощающей яростью. И она сделала то, что должно, ради империи. С тех пор Адер десятки, сотни раз перепроверяла свое решение – с тех пор, как его бессильное тело рухнуло в воды под башней. Она не видела иного выбора – ни тогда, ни много месяцев спустя. Но это не спасало ее от ночных кошмаров.
– В последний раз, – ответила она, твердо встретив взгляд Кадена и следя, чтобы голос звучал ровно, почти равнодушно, – я видела его ребенком, на судне, уходящем к Киринским островам.
Она заставила себя вдохнуть и медленно выдохнуть. Ложь, как костер в день зимнего солнцеворота, складывают без спешки.
Каден, не отвечая, разглядывал ее своими пылающими глазами. Его лицо не выражало никаких чувств. Так же он смотрел бы на голую стену или на заросшую травой лужайку, но он все смотрел, смотрел и смотрел, пока на загривке у Адер не выступил пот.
«Он не может знать, – напомнила она себе. – Неоткуда ему знать».
Его глаза все жгли ее. Она ощутила себя зайцем, маленьким теплокровным зверьком, запутавшимся в охотничьих силках.
«А вдруг кто-то видел? – внутренний голос походил на голос Ниры. – Сколько бедолаг бились там внизу – кто-то мог заметить, как ты вгоняешь нож Валину меж ребер».
Адер много месяцев об этом думала. Что ни говори, трудно не заметить падающего с башни тела. С другой стороны, когда Валин в крови, в беспамятстве, с собственным ножом в ребрах шагнул с башни, он падал с южной стороны, к озеру, а оттуда смотреть было некому. А главное, на улицах тогда еще бушевало сражение. Все, кто мог бы что-то рассмотреть, были отчаянно заняты – били клинком или отражали удары. Им было не до разглядывания крыш Андт-Кила.
Во всяком случае, так говорила себе Адер, и каждый день, в который никто ее не спросил, не призвал к ответу, укреплял надежду, что смерть Валина осталась незамеченной и покрытой тайной. Такое долгое молчание должно было принести облегчение; ей меньше всего нужно было, чтобы над останками гибнущей империи разнеслась весть о братоубийстве в правящей семье. Отсутствие слухов должно было ощущаться милостью богов. Не ощущалось.
Жестокие факты истории – войны, голод, тиранию, истребление народов – разделяли миллионы. Правду об убийстве в башне маяка Адер несла в одиночку. Единственным свидетелем был ил Торнья – кшештрим, который, хоть и научился изображать добродушие и легкомыслие, по самой природе своей не способен был постичь, чего стоило Адер ударить ножом родного брата. Эта ее правда, ее молчание, и в иные дни тяжесть их казалась невыносимой.
Она покачала головой:
– Я хотела бы знать, где сейчас Валин. Половину Раалте бы уступила за верное крыло кеттрал. – Адер нацелила на Кадена колкий взгляд. – Мои агенты донесли, что тебе известно, где он. Что вы после его бегства с Островов пересекались.
– Агенты? – поднял бровь Каден.
– Да, – подтвердила Адер, – агенты. Люди, которые притворялись, что они на твоей стороне, но служили мне. Даже в вашей бездарной республике есть шпионы.
Он медленно кивнул:
– И что именно они тебе донесли?
– Что Валин с бесчестьем покинул Острова. Что отправился к тебе. Возможно, спас тебя. Это так?
Каден кивнул:
– Близко к истине. А наши шпионы донесли мне, что в сражении при Андт-Киле участвовало крыло кеттрал. Рассказывали, что оборону до подхода Северной армии возглавляла рыжеволосая женщина. Были взрывы – сработали боеприпасы кеттрал. Люди видели похожую на мальчика девушку в кеттральской черной форме. – Он ответил на ее напряженный взгляд. – Под описание подходят бойцы крыла Валина: Гвенна Шарп, Анник Френча.
Адер кивнула.
– Я видела их с башни, – сказала она, стараясь быть как можно ближе к правде. – Кто они, никто не знал.
– Даже ил Торнья? Он кенаранг. Кеттрал подчиняются ему.
– Это не значит, что он помнит в лицо каждого кадета. А в тот день, если твои шпионы забыли об этом упомянуть, шел бой. Ил Торнья пытался остановить Длинного Кулака, а не играл в «угадай кеттрал».
– Так, значит, Валина не было? Там, на севере.
– Если он там и был, я его не видела, – покачала головой Адер. – Конечно, когда сражаются десятки тысяч…
Каден помолчал, словно соображал, развивать ли тему, и нахмурился. Единственное проявление чувств, которое она заметила в нем при этом разговоре на причале.
– А что Длинный Кулак? – наконец спросил он. – Вождь ургулов участвовал в сражении?
Разговор свернул на другую дорогу – опасную, но не такую, как вопрос о Валине.
– Нет, – ответила Адер. – Ургулами командовал дезертир-кеттрал по имени Балендин. По всей видимости, лич. Он держал мосты.
– Балендина я знаю, – живо отозвался Каден. – Я чуть не убил его в Костистых горах. Он опасен.
Адер скрыла удивление. Она впервые слышала о связи лича с Каденом, но ведь в безумии месяцев, прошедших со смерти отца, ей было не до слухов. Она попробовала представить, как Каден кого-то убивает – тем более лича, прошедшего выучку кеттрал. Что брат не воин, видно было с первого взгляда, но его глаза… Она вздрогнула и отвернулась, разглядывая стоявшие на якоре суда. В такелаже собрались чайки. То и дело какая-нибудь срывалась в полет, с криком ныряла в волны и выхватывала мокрую извивающуюся рыбину.
– Мало сказать – опасен, – нарушила она молчание. – Он вытаскивал на видное место пленников и разрывал их лошадьми. Иногда только смотрел. Иногда помогал.
– У него такой колодец, – кивнул Каден. – Он питается ужасом, ненавистью и отвращением, использует их, чтобы делать… то, что делает.
– А что именно, я тебе расскажу!
И по прошествии месяцев Адер помнила весь ужас, будто это было вчера.
– Он поднимает рухнувшие мосты, чтобы переправить свое войско. Он рушит стены. – Она мотнула головой. – Он в ста шагах сводит два пальца, и у людей лопаются головы под шлемами.
– Дальше будет хуже, – сказал Каден. – Чем больше людей его боятся, тем он сильнее.
– Вот потому-то ил Торнья и пытается остановить мерзавца! Ты здесь играешь в картографа со своим идиотским советом, а все главное-то на севере происходит, Каден.
– Все ли? – тихо спросил он. – Про Балендина мне известно, но там ли Длинный Кулак?
Адер помолчала, перебирая в мыслях запутанную ткань истины. Все в ней переплеталось: природа ил Торньи, смерть Валина, правда о Длинном Кулаке и правда о Нире с Оши. Стоит выдать одну тайну, она потянет за собой другие. Нить за нитью, и скоро вся ткань расползется лохмотьями.
– Адер, – не отрывая от нее взгляда, проговорил Каден. – Мне нужно знать, что там происходит. Если мы ошибемся, последствия будут ужасны.
– Они и так ужасны! Для меня, для тебя, для Аннура! – Она неопределенно махнула рукой на север. – Там такое творится, Каден! Ты на севере не был. Не видел трупов, с которых ургулы содрали кожу. Обугленных детских тел. Медленно, по кусочку разрубленных женщин. Ты хоть раз после возвращения выезжал за стены столицы, поцелуй ее Кент?
– Здесь столько дел… – покачал он головой.
– Везде столько дел! Разбойники перекрыли дороги. Рыбаки смекнули, что мелким пиратством заработают больше монет. Торговля глохнет, разбой растет. Ты, если слухи не лгут, отдал половину Ганно и Ченнери племенам Поясницы. Манджари высовывает нос из-за Анказа. Фрипорт и Объединенные Города душат нас пошлинами. Все расползается по швам. Ты счел безрассудством мой въезд в Аннур – в одиночку, без объявления? Осуждаешь за пожар в вашей палате дураков? – Адер ткнула в брата пальцем. – А ты сам? Ты со своей республикой выверяешь каждый шажок, вы по десять дней обсуждаете, можно ли водрузить лишний флаг на красной стене, а тем временем вас убивают.
Она тяжело перевела дыхание и поправилась:
– Нет, убивают не вас. Других людей, других аннурцев. Тех, кому не укрыться за красными стенами, – вот кого убивают за ваши решения. Или за ваши ошибки…
Может, он и был сражен ее тирадой, но вида не подал. Смотрел все так же ровно.
– Я понимаю твое нетерпение, – спокойно кивнул Каден. – Но метания из стороны в сторону никого не спасут.
Адер, еще не дослушав, покачала головой:
– Так мог бы сказать наш отец. Он все продумывал, куда лучше тебя продумывал, – старался рассмотреть все точки зрения, действовать всегда по плану, Кент его побери, и что за это получил? Нож под ребра.
Она больно прикусила губу – отчасти, чтобы не наговорить лишнего, отчасти от горя. Каден все сидел, сложа руки на коленях и всматриваясь в нее, как в бьющегося на досках причала морского окуня. Даже при упоминании об убийстве Санлитуна он не изменился в лице.
– Его убил твой кенаранг, – наконец заговорил он тихим голосом. – Ран ил Торнья убил нашего отца.
– Да чтоб тебя! Думаешь, я не в курсе?
Он моргнул:
– Не знаю, что и думать.
– Да, Каден, думать трудно. Но это не значит, что можно вовсе не думать.
– Я думаю.
– Неужели? – съязвила Адер. – И что ты надумал за эти девять месяцев? Уничтожил империю, сотни лет – даже не спорь! – жившую в порядке и процветании, а что дальше?
Кто другой – да любой на его месте – ответил бы на вызов. Нира закатила бы ей оплеуху. Лехав стал бы возражать. Ран ил Торнья высмеял бы ее, а ведь Ран ил Торнья, Кент его побери, – кшештрим!
Каден только головой покачал:
– Ты не представляешь всей сложности ситуации.
– С чего ты взял, – возмутилась она, с трудом сдерживая крик, – будто знаешь, что я представляю?
– Есть угрозы пострашнее ургулов. Более зловещие.
– Как не быть! – Адер сплюнула. – Половину я только что перечислила. Угроз столько, что ургулы среди них, почитай, пустяк. Всего лишь кровожадные дикари, вполне предсказуемо задумавшие разбить Северную армию и предать мечу всю империю. Если подумать, это так старомодно.
– Ургулы, возможно, просто кровожадные дикари, – ответил Каден, – но человек, который их возглавляет, – нет. И твой Ран ил Торнья не просто военачальник.
Спину Адер закололи ледяные иголочки. Она готова была ответить, но осеклась. Они опять вернулись на зыбкую почву полуправды и недомолвок. Каден встретил ее взгляд. В его глазах не было нетерпения, не было колебаний. Она вовсе ничего не видела в его пылающих радужках. Адер ждала этого момента, готовилась к нему, но не думала, что он настанет так внезапно.
Она оглянулась через плечо: эдолийцы стояли в ста шагах, спиной к ним, охраняли вход на причал. И все-таки Адер понизила голос:
– Ран ил Торнья – кшештрим.
– Знаю, – кивнул Каден. – И значит, ребенок, которого ты ему родила, тоже кшештрим, хотя бы отчасти.
Он произнес эти слова спокойно, почти безразлично, как слуга, передающий незначительное известие. Адер понадобилась вся сила воли, чтобы его не ударить.
– Я родила ребенка не ему, – прошипела она голосом, заточенным яростью, как клинок. – Мой сын рожден не для ил Торньи. Санлитун не игрушка, не подарок, который я выдавила меж чресел, чтобы порадовать великого полководца. Мой сын – мой!
Каден и глазом не моргнул перед лицом ее ярости.
– И все же твой сын еще ближе подводит ил Торнью к трону.
– Ил Торнье трон на хрен не нужен.
– Может быть, не сам по себе, а как средство, как орудие. Он кшештрим, Адер.
Она медленно, с болью обуздала забившееся сердце, задушила подступившие к горлу слова, усмирила себя. Волны под причалом показались ей живыми, неутомимыми. Она уставилась на брата, силясь по переливам пламени в его глазах угадать следующий ход. И наконец решилась бросить кости.
– Тот, кого ты зовешь Килем, тоже, – сказала Адер.
– Да.
Они посидели немного без движения, словно правда, высказанная обоими, мешала двигаться дальше. Солнце скрылось за дворцом, и волны остыли. Адер вытянула ноги из воды, поджала колени к груди. С востока налетел ветер, сбил ей волосы на лицо. Она задрожала.
– Ил Торнья предупреждал, что я встречу здесь Киля, – наконец заговорила она. – И советовал ему не доверять.
– А мне Киль советовал не доверять ил Торнье.
– Похоже на тупик, – развела руками Адер.
– Не обязательно, – медленно ответил Каден. – Помимо мнения двух кшештрим, стоит учитывать простые факты.
– Факты, – настороженно отозвалась Адер, – сильно зависят от того, кто их излагает.
– Одно нам по меньшей мере известно, что генерал, на которого ты так полагаешься, убил нашего отца, отправил сотню эдолийцев убить меня, приказал крылу кеттрал убить Валина, когда тот еще был на Островах. – Каден покачал головой. – Решая, кому доверять, думается, стоит посмотреть, кто заслужил доверие делом.
Адер выстроила мысли по порядку. Все это она, конечно, знала и раньше, но тяжело было слышать из чужих уст эти проклятые слова.
– У него были на то причины.
– Причины есть всегда, – заметил Каден, не шелохнувшись.
Далеко в бухте лавировал против ветра корабль – сворачивал то туда, то сюда, приближаясь к намеченной цели так неуловимо, что наблюдавшая за ним Адер не могла угадать, куда он направляется. Она долго смотрела, прежде чем обернуться к брату.
Кое-что ему следовало сообщить – в этом она не сомневалась. Он уже знал об ил Торнье и знал, что она в курсе: ее полководец – убийца. Если не добавить к этому чего-то большего, он и дальше будет думать, как явно думает сейчас, что она потянулась к трону из тупой жажды власти, что связалась с ил Торньей ради ее укрепления, что ее заботит не благо Аннура, а собственное возвышение. Пока брат так думает, сотрудничать с ним невозможно, а ей необходимо сотрудничество – с ним и со всем советом, иначе они никого не спасут. Надо ему кое-что рассказать, объяснить. Вопрос – все ли.
– Принимая Нетесаный трон, – тихо сказала она, – я считала тебя погибшим.
– Трон меня не интересует, Адер.
– Знай я, что ты жив и вернешься в город, я бы так не поступила. Я бы и так не стала, но после смерти отца прошли месяцы, от тебя никаких вестей, и, если бы не я, трон бы занял ил Торнья.
– Трон мне не нужен, – повторил Каден.
Она вглядывалась в его глаза, ища в них хоть что-то человеческое, настоящее.
– Тогда зачем ты погубил Аннур? Если тебе не нужен трон, зачем было сбрасывать с него меня?
– Не тебя. Ил Торнью. Аннур для него… оружие, и я не мог отдать его в те руки.
– А тебе не пришло в голову, – вскинулась Адер, – что я держу в руках самого ил Торнью?
– Держишь в руках? – Каден повел бровью. – Ты с ним спала, а потом при его поддержке провозгласила себя императором. Ты мало того что не держала его в руках – ты утвердила его во главе армии и усилила своим войском. С твоей стороны я не видел ничего, кроме послушания. А если ты знала, что он – кшештрим и убийца отца… дело еще хуже.
Ей хотелось его ударить, вколотить хоть немного чувства в эти пустые глаза.
– Думаешь, был хоть день со момента, когда я узнала правду, – прорычала она, – чтобы я не мечтала перерезать ему глотку?
Каден взглянул ей в глаза:
– Отчего же не перерезала?
– Оттого, что иногда приходится подавлять наши естественные порывы, Каден. Приходится ими жертвовать, приходится принимать хотя бы на время то, что нам отвратительно. – Она вдруг устала, покачала головой. – Не правда ли, как было бы приятно говорить первое, что придет в голову? Какое удивительное наслаждение иметь дело только с прямыми и честными. Какое удовольствие не поступаться собой, не совершать того, за что себя возненавидишь!
Она засмотрелась на восток, подставив лицо разгоняющему волны вечернему бризу. За ее спиной еще дымилась палата совета, но рано или поздно чистый восточный ветер, прохладный и шершавый от соли, развеет дымок.
– Приятно жить по велению сердца, – тихо сказала она, – но для правителя это – гибель.
Каден моргнул.
– В целом справедливо, – сказал он, подумав, и склонил голову к плечу. – Откуда ты узнала правду об ил Торнье?
– И ему случается ошибиться, – просто ответила Адер.
Каден нахмурился. Его горящий взгляд ушел вдаль, куда-то за горизонт.
– Маловероятно, – наконец заключил он. – Намного более правдоподобно, что он открылся тебе обдуманно и преднамеренно.
– Почему это? – огрызнулась она. – Неужто я такая тупая девка? Сама ни в чем не разберусь, ни до чего не додумаюсь?
– Потому что он кшештрим, Адер. Он умнее любого из нас, и у него были тысячи лет на разработку плана. Он был величайшим из их полководцев…
– Мне можешь не рассказывать о его гении, – мрачно отозвалась она. – Не забывай, я была на башне в Андт-Киле, видела, как он ведет сражение. Знаю, на что он способен. За его гениальность я и сохранила ему жизнь – он был нам необходим.
– И ты все еще думаешь, что переиграла его? – вскинул бровь Каден.
– Я думаю, что даже кшештрим порой изменяет удача.
– Как это понимать?
– Так, что в игре участвуют и другие силы. О которых тебе неизвестно.
– Расскажи.
– Вот так просто? – хмыкнула Адер.
– Почему бы и нет? – пожал плечами Каден.
– Потому что я ни на грош тебе не доверяю, вот почему! Потому что, вернувшись в Аннур, ты первым делом взялся его крушить. Ты сам говоришь, что хочешь остановить ил Торнью, а ил Торнья единственный, кто действительно защищает Аннур.
– Он не Аннур защищает, – тихо сказал Каден. – Он пытается убить Длинного Кулака.
– В данный момент это одно и то же.
– Возможно, не будь Длинный Кулак просто ургульским вождем.
Итак, долгими обходными путями они все же вернулись к Длинному Кулаку. Адер его ни разу не видела, хотя он, казалось, был везде и всюду: ответом на все загадки, огнем под каждым столбом дыма, кровавой битвой в конце каждого бесконечного перехода. Все дороги сходились к нему. От каждого вопля тянулся след к его блестящим ножам. Под каждым произнесенным ею именем – Каден, ил Торнья, Валин, Балендин… Под или над ними эхом слышалось имя ургульского вождя.
– И что он, по-твоему, из себя представляет? – спросила Адер.
Каден набрал в грудь воздуха, задержал и медленно выдохнул.
– Длинный Кулак – это Мешкент.
Адер обомлела. Тонкие волоски у нее на предплечьях, на загривке мгновенно поднялись дыбом. Вечер был прохладным, не холодным, но ей пришлось унимать дрожь. Ил Торнья твердил ей об этом не первый месяц, но ему она никогда по-настоящему не верила.
– Почему ты так решил?
Он прищурился, вглядываясь в ее лицо:
– Ты знала.
– Знала, что это возможно.
– Тебе сказал ил Торнья.
Она осторожно кивнула.
– А он тебе не говорил, почему так рвется убить Длинного Кулака?
– Потому же, почему и я, – сказала она. – Почему и тебе бы следовало. Ради спасения Аннура.
– Что ему спасение Аннура? Он хочет уничтожить все человечество, Адер. И почти добился своего. Какое ему дело до одной из наших империй?
– Такое, что это не наша империя! – Слова горчили на языке, но она все же выговорила их. – Это его империя. Он ее создал. И бережет.
– Как солдат бережет свой меч.
– Ты уже не раз это повторил, – сказала Адер, – но так и не объяснил, что он намерен делать этим мечом.
– Убить Мешкента.
– Зачем?
Каден помолчал – и отвернулся.
– Если хочешь, чтобы я тебе поверила, Каден, – сердито выдохнула Адер, – если ждешь от меня помощи, так дай мне хоть что-то. Почему тебя так заботит благополучие Длинного Кулака, или Мешкента, да кем бы ублюдок ни был? Он предает наш народ огню и мечу, он скачет по этим Шаэлем сплюнутым вратам – твоим вратам, Каден, сквозь эти твои кента, – поджигая Аннур со всех концов. Не знаю даже, есть ли мне дело до замыслов ил Торньи, лишь бы он его остановил.
У Кадена впервые распахнулись глаза. Что-то из сказанного Адер пробило щит, которым он прикрывал лицо.
– Длинный Кулак использует кента? – повторил он новым, незнакомым ей голосом. – Откуда ты знаешь?
– Я не знаю. Мне это кажется невероятным, но ил Торнья утверждает, что это так.
Каден замотал головой, словно не хотел верить.
– Знаю, ты считал себя и своих монахов особенными, – сказала Адер, – но, если ил Торнья не ошибся, Длинный Кулак – бог. Ясно, что бог может пройти в любые врата.
– Не в этом де…
Каден резко закрыл рот.
– Что? – поторопила Адер.
Ей всего на миг почудилось, что он готов с ней поговорить – поговорить по-настоящему, без уверток и умолчаний. Казалось, вот-вот они пробьются сквозь вставшую между ними невидимую преграду, ужасную прозрачную стену, выросшую в мягком вечернем воздухе. На один удар сердца он готов был беседовать с ней не как политик с политиком, а как брат с сестрой, как если бы понимал тяжесть и жестокость ее потери, эту страшную гулкую пустоту, как если бы разделял ее. Мгновение минуло.
– Удивительно, – отрывисто бросил он. – Хотя объяснимо. Вспышки на границах слишком идеально, слишком точно согласованы, чтобы быть случайными.
Адер взглядом просила его договаривать, но он больше ничего не добавил.
– Никак это не объяснимо, – наконец отрезала она. – Но необъяснимо – еще не значит неправда.
Каден медленно кивнул.
– И все-таки, – тяжело дыша, спросила Адер, – ты настаиваешь, что нас должен волновать ил Торнья, а не Длинный Кулак?
– Я начинаю подозревать, – ответил Каден, – что нас должно волновать все и сразу.
– Ну так я волнениями не ограничилась, – заявила Адер. – Я надела на ил Торнью ошейник. Укротила его.
– Как?
– Расскажу, когда смогу тебе доверять.
И вдруг оно показалось ей не таким уж невозможным – доверие. Каден уже знал больше, чем она думала. Не так уж много, не так уж глубоко придется лгать. Преграда между ними была просто преградой, но не пропастью. Видит Интарра, как нужен ей был союзник, не бессмертный и не полоумный.
– Каден, – тихо сказала она. – Мы должны быть честны друг с другом.
Он, выдержав ее взгляд, медленно склонил голову:
– Согласен.
– Ты мой брат. Вместе мы сумеем разобраться.
И опять он кивнул, но за этим кивком ничего не было. Не было согласия.
– Жаль, что здесь нет Валина, – помолчав, сказал он.
Это было непохоже на Кадена. Непохоже, чтобы этот новый Каден мог о чем-то жалеть. Он стал монахом, и монахи выучили его ничего не чувствовать, так и рыба не может дышать. С другой стороны, не могли же хин все в нем переделать. Он ей доверился. Для начала хоть что-то.
– И мне жаль, – сказала Адер.
Она сказала правду. Мудрецы и философы вечно восхваляли правду, вознося ее до единственно доступной человеку божественной добродетели. В их древних трудах правда сияла золотом. Будто они не ведали, будто никто из них не знал, как похожа бывает правда на ржавое лезвие с жуткими зазубринами, навеки застревающими в бестелесной материи души.

12

Ловушка была пуста.
Пятый день наживку выдергивал кто-то, у кого хватало сил сбить подпорку и проворства – не попасть под падающий сверху тяжелый камень. Валин проглотил ругательства, опустился на колени в мягкую, скользковатую от влаги землю, размел бурые иголки и сухие шишки в поисках следа. Ловушка была не из лучших. Случалось, он слишком осторожничал, устанавливая ее, и тогда палочка-подпорка падала, а камень держался. Если же поставить слишком небрежно, все сооружение обваливалось на лесную подстилку, притом что зверя, похоже, и близко не было. Бывало, камень валился не туда, прижимал зайца или белку, не убив. А зверям покрупнее – бобру, дикобразу – хватало сил вырваться на свободу. Пустая ловушка – довольно обычное дело. Удивительно другое: когда день за днем подпорка выбита, виден ведущий к ней след зверя, на камне кровь, а тушки нет. И обратного следа нет.
– Шаэль побери, – ругнулся он, ловко снаряжая ловушку заново и соображая за работой, в чем ошибся и что надо изменить.
Наверняка это птица. Рыжий орел мог вытащить окровавленную тушку из-под камня. Рыжий орел или боровой коршун. Птица могла унести добычу, не оставив следа.
– Но камня птице не поднять, – пробормотал он себе под нос, двумя руками взваливая на подпорку плоскую гранитную глыбу и покряхтывая от натуги.
Ее и Валин-то поднимал с трудом – а значит, и птица не подходит. Нет, его ловушку обворовал кто-то другой, кому хватило силы сдвинуть здоровенный камень и хитрости – пройти по мягкой почве, не оставив следа. Валин поломал голову над этой загадкой, но ни до чего не додумался.
– Хитрый, гад, – бормотал он. – Хитрый-хитрый.
Как будто произнося это слово вслух, повторяя раз за разом, он отгонял другое, бившееся в голове и более правдивое: не «хитрый», а «страшный».
Ветви пошевелил порыв холодного ветра. Пихты поскрипывали. Они здесь стояли так тесно, что даже сухим некуда было упасть, они склонялись к живым, да так и гнили стоймя. Даже в светлое утро солнце слабо пробивалось сквозь хвою, и каждый луч разгонял бегущие тени.
В обычный день полумрак не пугал Валина. Здешние леса он знал, как собственный дом: знал, где можно вздремнуть на мягчайшем сухом мху, где в извилистом ручье есть форелевый омуток, в какой сырой лощине гуще всего мошкара, а где ее нет, потому что запах смолы и ветерок разгоняют кусачую тварь. Но сегодня, вставая на ноги над налаженной ловушкой, он чувствовал: что-то неладно.
Он еще задержался, чтобы смазать палочку-подпорку жиром, а потом пригнулся и скользнул в щель между мшистыми стволами, вдруг заспешив выбраться из чащи туда, где видно хоть на десяток шагов, где можно пуститься бегом.
До камня-нырялки было не так далеко: плоский, заросший лишайником валун выдавался над излучиной ручья, и, добравшись до него, Валин присел на край, чтобы отдышаться. Солнце уже взобралось много выше зубчатой линии леса, выжгло остатки тумана над извилистым руслом и согрело ему кожу. Чуть выше по течению всплыла за мухой форель; крошечные волны разбежались кругами по буро-зеленой воде. Валин вдруг почувствовал себя дураком. Восьмилетний парень удирает из лесу, как малолетка! В душе он благодарил богов, что брат не видел, какого он сыграл труса.
– Рыжий орел, точно, – громко проговорил он, возвращаясь мыслями к тайне ловушки.
На свету, на удобной закраине валуна, болтая тощими ногами над водой, он легко верил такому объяснению. Какой-нибудь кролик сбил камень, но успел из-под него вывернуться. Орел мог выдернуть бьющегося зверька, даже не поднимая камня. Валин прищурился, вглядываясь в мысленную картину: кривой клюв, вцепившийся в промокшую от крови шкурку. Наверняка рыжий орел!
Он выбросил загадку из головы, откопал в кожаном мешке полоску вяленой оленины и с удовольствием стал жевать, поглядывая на реку. Осталось еще проверить несколько ловушек, и уж в какой-нибудь да окажется белка или заяц, а может, и кот-рыболов. А если и нет – что же, после полудня он попробует выудить форель. Над очагом в их хижине еще висела половина оленьей туши, и в лесу зверя хватало. Может, мать добудет еще оленя или отец с братом доберутся до медведя, которого давно выслеживают. Нельзя сказать, что вся семья держится на нем одном.
Валин уже откинулся спиной на теплый камень, забыв об утренних волнениях и полусонно дожевывая мясо, когда что-то заставило его встрепенуться и дернуть руку к ножу на поясе. По плечам поползли мурашки, он зорко оглядел лес. Ни звука, ни медвежьего ворчания, ни предсмертного вопля зайца. Лес казался даже тише, мрачнее обычного. И птицы затихли, оборвали песню на середине трели. Ладони у Валина стали липкими от пота. Дыхание сорвалось, зачастило. Почему молчат птицы?
– Оставь нож в покое.
Валин развернулся как ужаленный, забегал глазами, высматривая в темной стене деревьев говорящего. Ему пришлось трижды повернуть голову, прежде чем он различил темную, почти сплошь в черном, фигуру, неподвижно застывшую в каких-нибудь десяти шагах и укрытую густой тенью молчаливых сосен и кедров. Лицо тоже было в тени.
Сердце дернулось в груди. Валин вскочил на ноги, затеребил рукоять ножа, высвобождая его из ножен, а другую руку вскинул в зыбкой надежде защититься. Человек не шевельнулся, и оружия у него не было видно, но что с того? Само его появление – уже угроза.
Родители Валина выбрали этот кочковатый болотистый участок леса именно за глухое безлюдье. С приходом ургулов и аннурского войска жизнь в селениях стала опасной, часто смертельно опасной. Ургулы, если до тебя доберутся, убьют, и убьют медленно. Валин не видел трупов, но довольно наслушался, как они насаживают людей на кол, а потом принимаются сдирать кожу. Как шкуру с бобра, только бобра-то сначала убивают.
Считалось, что аннурские войска явились для защиты лесорубов и звероловов в северных лесах. Так считалось. А по правде, они с равным успехом могли и защитить, и унести заготовленные на зиму запасы мяса и меда. Родители старались скрыть от Валина самое страшное, но он слыхал, как аннурские солдаты отбирают все, от одеял до медвежатины, и даже одежду снимают с беззащитных. Бывало и того хуже – до Валина доходили шепотки, что солдаты всяко использовали таких, как он, ребят, сыновей и дочерей поселившихся у границы семей. Это было дурно, что говорить, а если откажешься или станешь отбиваться, солдаты убьют. Убьют или оставят ургулам. Трудно сказать, что хуже.
Вот родители и увели их подальше. Беглецы чаще направлялись на юг. Но об этом мать и слушать не хотела.
– Что мы знаем про южные земли? – набросилась она на отца ночью, когда огонь прогорел до сердитых углей. – Что мы знаем про города? И про горожан?
– Не одни же там города, – отбивался отец Валина, в жизни не ступавший за пределы края Тысячи Озер. – Можно землю пахать.
– А что мы знаем о полевых работах?
Они думали, что Валин спит, забившись под шкуры в дальнем углу хижины, но он сквозь щелочки век видел, как мать обхватила ладонями голову отца, притянула, как если бы хотела поцеловать, и прямо в лицо проговорила:
– Ты зверолов, Фен. Зверолов, следопыт и охотник. Никого лучше тебя я не знаю, но крестьянин ты никакой.
Валин видел, как отец сжал зубы.
– В лесу теперь небезопасно, – сказал он. – С земледелием потом разберемся. Сейчас надо уходить из лесов.
– Нет. – Она медленно покачала головой. – Уходить надо глубже в лес.
И они ушли глубже, на север, в места, которых Валин прежде не знал, в дебри ельников, кедровника, бальзамических пихт, куда забирались только самые закаленные или совсем безумные охотники. Они шли и шли, пока не оставили далеко позади последние поселки лесорубов, за неделю пути миновали линии столкновения ургулов с аннурским войском. Валину уже стало казаться, что они так и будут идти до самого Фрипорта, а может, и до океана, но однажды, когда солнце уже садилось и ветер с севера дул жестоким холодом, они вышли на крошечную поляну, в тихое, заросшее мхом местечко, с которого видны были серые пики Ромсдальских гор на севере.
– Здесь, – сказала мать, опуская мешок на невысокий гранитный валун.
– Здесь, – улыбнулся ей отец.
На следующий день они взялись строить.
Новая хижина вышла даже больше оставшейся позади: две комнаты, каменный очаг, вделанный в стену. Когда они первый раз затопили печь, отец Валина обнял мать волосатыми руками, подхватил и, не слушая бурных протестов, поцеловал прямо в губы.
– Ты была права, – сказал он. – Здесь лучше, чем на юге.
Валин тоже так думал. Он разведывал новые леса, выискивал подходящие места для ловушек, стал хозяином земли, которой никто за долгую историю мира не называл своей. О чем еще мечтать мальчишке? Если ему иногда не хватало сверстников, товарищей по приключениям – что же, брат Каден был всего на два года старше. Каден научил его даже большему, чем мать с отцом: ставить силки, охотиться, бесшумно ступать по лесной подстилке. Благодаря Кадену эти густые темные леса казались ему домом. До сих пор.
– Сказано тебе, оставь нож в покое, – повторил незнакомец, угрюмо мотнув головой.
Его голос – низкий, жесткий, скрежещущий, как ржавое железо, – заставил Валина отшатнуться. Да что голос! Тот, кто стоял перед ним, больше походил на мертвеца, чем на живого человека: тощий, точно оголодавший за зиму волк, ни мяса, ни жира, одна кожа, обтянувшая веревки жил и кости. То, что когда-то было одеждой из черного сукна, так истрепалось, что укрывало тело хуже грубой кожаной одежки Валина. Тело в прорехах тряпья было все в шрамах, по груди и рукам тянулись выпуклые рубцы и длинные швы. Такие раны должны были не раз убить человека, но этого не убили. Вот он стоит, уставившись на Валина – если тут годилось слово «уставившись».
В деревне, где рос Валин, был слепец – старый дед, которого люди называли Горбатым Эннелом. Валин всегда старался заглянуть Эннелу в глаза, его завораживали и немного пугали затянувшие зрачки млечные бельма. Глаза старого Эннела были странными, немного отталкивающими, но что они против глаз этого человека?..
У этого глаза были… расколоты. Как будто кто-то рубанул по ним топором. Кровь, застывшая под роговицей, залила красным то, что было белками. Темные кружки вокруг зрачка – радужка, смутно припомнил Валин, – были черными, как обгорелое дерево, такими же черными, как точки посредине, если бы не линия белого, словно звезды, шрама. Они не походили на человеческие глаза. И вообще на глаза. Валин чуть не заорал.
– Тихо! – предупредил незнакомец, шагнув к нему.
Он все еще не обнажал оружия, но теперь мальчик видел два топора в петлях на плохо выделанном кожаном поясе. На том же поясе болталась смятая, окровавленная тушка кролика.
– Это мой кролик, – глупо выпалил Валин. – Ты обокрал мою ловушку.
– Не о том думаешь, малый, – поморщился незнакомец.
Валин отступил, стараясь держаться от него подальше, и поднял руки:
– Я никому не скажу. Оставь себе кролика. Хоть всех забирай. Я покажу, где ловушки…
Он лепетал и не мог остановиться. Он подглядел то, чего видеть нельзя, увидел этого человека с краденым кроликом и должен теперь умереть. Валин через плечо покосился на сонную реку. Можно прыгнуть в воду и попробовать выплыть. Вдруг этот черный не умеет плавать? Он уже поворачивался, когда рука схватила его за горло.
Между ног стало мокро. Он бы заорал, да рука не давала. На вид этот незнакомец умирал с голоду, но хватка у него была железная.
– Не дергайся, малый. Я тебе помочь хочу.
У Валина звезды вспыхнули перед глазами. Все затянула тьма. Он попробовал лягнуть убийцу в живот.
«Как камень лягнул», – успел подумать он, прежде чем лишиться чувств.
Основательная пощечина привела его в сознание. Незнакомец уложил его на гранитный уступ и стоял на коленях, придерживая за глотку.
– Не ори, – приказал он. – Они далеко, но лучше не рисковать.
Он помолчал, вскинув голову. Это движение – и настороженное, и хищное – напомнило Валину принюхивающегося волка-одиночку. Чуть погодя человек тихо выбранился и обратил к мальчику ужасные расколотые глаза:
– Знаешь, кто такие ургулы?
Валин сумел слабо кивнуть.
– Сейчас они движутся к вашей хижине. Маленький отряд. Человек двадцать. Если вернешься, они тебя схватят. Будут мучить. Убьют.
Сердце отстучало несколько ударов, пока Валин осмысливал его слова. Здесь, далеко на севере, ургулов нет. Они здесь в безопасности – и он, и родные. Они за безопасностью сюда и пришли. Этот черный врет, хочет его убить…
Он уставился в лицо незнакомцу. Глаза – страшнее пустых глазниц черепа. Ужасный человек, хуже любого кошмара, но он не лгал. Валина захлестнул новый ужас. Он попробовал вывернуться, но мужчина крепко прижимал его к земле. Валин бы не поверил, что бывает такая сила.
– Здесь нет ургулов, – заспорил мальчик. – Они сюда не доходят.
– Не доходили, – поморщился незнакомец. – Теперь, как видишь, дошли.
– Ты откуда знаешь?
Мужчина ответил не сразу:
– Я их чую. Лошадей и кровь. Они смердят. – Он подставил ухо ветру. – А сейчас, кажется, и слышу.
Что за чушь! Валин втянул в себя воздух. Не чуял он никаких лошадей. И слышал только собственное испуганное сопение.
– Если пришли ургулы, мне надо предупредить своих, брата…
– Поздно предупреждать. – Человек в черном угрюмо покачал головой. – До твоей хижины далеко. А они уже почти там.
– Тогда я буду с ними драться!
Валин снова попробовал вывернуться. И к его удивлению, черный его отпустил.
– Четверо против двадцати. Вам по силам разве что умереть, малый. – Он обратил пустой взгляд за деревья, тряхнул головой. – Не возвращайся туда.
Валин ждал продолжения, других слов, но незнакомец уже развернулся на пятках. Он и двигался по-волчьи, будто крался к лесу. На краю оглянулся, выдернул из-за пояса кролика и швырнул на землю перед Валином.
– Твой, – сказал он, снова отворачиваясь.
Валин догнал его через десяток шагов. В ужасе он забыл про осторожность: схватил незнакомца за кожаный пояс, потянул и тут же почувствовал, как его подняли за грудки в воздух и приложили о шершавый ствол. Острые сучки прокололи одежду, а человек в черном склонился над ним.
– Никогда ко мне не прикасайся! – прошипел он.
Валин едва дышал, но сумел выговорить:
– Помоги мне!
– Уж помог.
– Еще помоги. Надо спасать моих. Ты боец…
Он сам не знал, как это понял. По тому, как двигался этот человек, по двум топорам на поясе, по страшной силе, прижавшей его к дереву. Воин, и все тут. Эта мысль закружилась в голове Валина сухим листком на стремнине: «Он убийца».
– Один я не справлюсь, – уговаривал Валин. – Мне нужна твоя помощь.
– Я никому не помогаю.
Чуть помедлив, незнакомец уронил мальчика на землю.
Тот хватал ртом воздух, пытался подняться. Ветка, порвав его кожаную рубаху, оставила на спине глубокую царапину. Он чувствовал, как течет кровь. Ему было не до того.
– Ты мне помог, – зашептал он. – Ты меня предупредил. Ты не ургул. Ты аннурец. Ты говоришь по-аннурски. И меня предупредил.
– Так сложилось.
Валин задохнулся. Из головы не шло видение горящей хижины. Утро, все должны быть дома: отец с матерью колют дрова к осени, брат копает новый колодец. Он представил родных в крови, распростертых на земле, со вспоротыми, как у зверей, животами.
– Пожалуйста, – сказал он, встав на колени и не сводя глаз с возвышающегося над ним страшного человека. – Пожалуйста, помоги.
Незнакомец так скрипнул зубами, что Валин испугался, не сломались бы его челюсти. Да и жилы на шее готовы были лопнуть. Что выражало его лицо? Гнев? Жалость? Он не выглядел жалостливым, но уходить больше не спешил, и его промедление внушило Валину хрупкую, ужасающую надежду.
– Пожалуйста, – едва ли громче ветра повторил он.
– Тебе придется меня вести, – отозвался наконец незнакомец.
Валин с готовностью закивал и вскочил на ноги.
– Хорошо, – качнулся он к пологому склону. – Сюда! Скорей!
Он сделал с десяток шагов, прежде чем заметил, что человек в черном за ним не идет. Он остался стоять на каменном уступе спиной к солнцу, так что лицо скрывала тень.
– Прошу тебя, – взмолился Валин. – Идем!
– Я могу сам пройти по лесу, но так выйдет слишком долго, – медленно покачал головой незнакомец.
И он, мгновенно сменив нерасторопность на скорость – так, что Валин даже испугаться не успел, – выдернул из-за пояса топор, перевернул, подкинул и поймал за топорище под лезвием. Рукоять он протянул Валину:
– Берись за другой конец. Веди, так будет скорее.
На миг Валин остолбенел. Его ужасало то, что, по словам незнакомца, ждало его дома, но ужасал и сам незнакомец. Коснуться топора, хотя бы и безобидной деревянной рукояти, казалось опасно. Более чем опасно.
– Что? – спросил он, прикованный к месту столкнувшимися в нем страхами. – Зачем?
– Затем, что я слепой, – угрюмо ответил незнакомец.

«Опоздали!»
Это первое, что подумалось Валину, когда они вырвались из леса на прогалину.
Хижина была еще цела. Ничего не горело. Никто не кричал, но небольшую поляну, расчищенную родителями, чтобы дома было светлее, сплошь заполонили конные мужчины и женщины. Всадники показались ему чудовищами. Такая светлая кожа, такие желтые волосы, такие страшные голубые глаза. Ургулы! Черный человек не солгал. Ургулов здесь быть не могло, но они пришли. Отыскали дом Валина, семью Валина, и теперь все погибло. Конец.
Вопль оцарапал ему горло и вырвался в тишину позднего утра. В другое время Валин устыдился бы своего писка, но сейчас ему было не до стыда и не до страха – ни до чего. Ноги у него дрожали, и воздух, казалось, не шел в грудь, заплутав по дороге. Легкие вот-вот лопнут. Это был страх – и не страх. Что-то хуже страха.
Валин выпустил топорище и сделал шаг вперед, нашаривая рукоять ножа и гадая, больно ли будет, когда ургулы его убьют. Его остановила легшая на плечо рука. Опять эта каменная хватка незнакомца. Мальчик хотел вывернуться, но мужчина оттянул его назад.
– Брось, – проворчал он. – Заткнись. Держись за мной.
– Моя семья…
– Они еще живы.
Мужчина махнул рукой в тень поленницы, к которой прижали мать и брата опущенные копья всадников. Отец лежал в шаге от них, из разбитой головы текла кровь.
– Твои живы. Не делай глупостей, и останутся живы.
Валин почувствовал, как подгибаются ноги, и камнем рухнул наземь.
Мать дернулась, только теперь его заметив, сдавленно вскрикнула, хотела сделать шаг – наткнулась горлом на стальное острие и смирилась, обливаясь слезами. Брат поймал взгляд Валина. Каден дрожал то ли от страха, то ли от ярости. Валину тоже слезы туманили зрение. И опять: он должен бы стыдиться, но и стыд сейчас ничего для него не значил. Он бы всю жизнь провел в стыде и похуже этого, лишь бы ургулы проехали мимо, оставив их семью жить дальше на этой крошечной поляне.
– Хуутсуу, – проговорил незнакомец с топорами.
Валин понятия не имел, что значит это слово, но на голос почти все всадники развернули лошадей. В беспощадном свете блеснули наконечники копий. Заскрипели, натягиваясь, луки. Их бы хватило десяток раз убить человека в черном, а тот стоял как ни в чем не бывало.
«Конечно, он не боится, дурак! – одернул себя Валин. – Он же их не видит».
– У них луки, – выдохнул он. – Они будут стрелять…
Он еще не договорил, когда двое всадников выпустили стрелы. Промахнуться на таком расстоянии они не могли. На восьми шагах Валин сбивал юркнувшего по ветке бурундука, а незнакомец был куда больше бурундука.
И, как оказалось, проворнее. Куда проворнее!
Валин опешил, когда незнакомец отмахнулся неуловимо быстрым, невероятно быстрым движением – и стрела бессильно упала в хвою в шаге от него. Валин обернулся: воин держал в руке вторую, выхватив ее из воздуха в паре дюймов от груди. Он сжал пальцы, и древко переломилось.
– Хуутсуу, – повторил он. – Придержи своих, не то я их убью.
Лучники не опустили оружия, но медлили, как видно, в ошеломлении. Кое-кто оглядывался на высокую женщину с развевающимися светлыми волосами. Она толкнула свою лошадь вперед. Валину не впервой было видеть сильных женщин – его мать могла полдня рубить толстые комли сахарных кленов, а потом до вечера обегать свои силки и ловушки, но рядом с Хуутсуу, если эту женщину звали так, его мать показалась бы слабосильной старухой. Он почувствовал себя котенком дикой кошки, впервые увидевшим скалистого льва. Кожаные штаны и меховая безрукавка не скрывали глубоко врезанных шрамов на плечах и груди ургулки. А когда та шевельнулась в седле, Валин заметил, как вздуваются под кожей мышцы. Лук она держала поперек седла, но не потрудилась достать из колчана и наложить стрелу.
Рассмотрев человека в черном, она кивнула:
– Так. Квина счел тебя достойным испытания. Ты закалился с нашей последней встречи.
Ее слова прозвучали как похвала. У Валина скрутило живот. Черный человек знает эту женщину? А если они друзья? Вдруг он решит ей не мешать? Вдруг он сам из ургулов?
Валин скосил глаза на незнакомца. Кожа совсем темная, и глаза… Но кто знает, какие союзы заключаются вне их тихого лесного уголка? Кто знает, не вступили ли аннурцы – изменники! – в сговор с ургулами? Правда, ургулы стреляли в этого черного, но ведь перестали? А незнакомец соврал ему – сказал, что слепой…
Валин стал дюйм за дюймом отодвигаться от незнакомца поближе к сомнительному укрытию леса. Можно ускользнуть и зайти с другой стороны. Между поленницами есть узенький проход. Они пролезут через него и забьются в пихтовые заросли, куда всадники не пройдут…
В затылке взорвалась яркая, слепящая боль.
Он лежал ничком, лицом в сосновые иголки – рот разинут, в нос бьет вонь мокрой земли и гнили. Кто-то его ударил… незнакомец… напал…
– Я сказал, стой смирно, – проговорил мужской голос.
Валин приподнялся на локтях и поймал взгляд матери через прогалину. Она молча, едва заметно покачала головой. Брата она держала за плечо – удерживала. Каден сильный, порывистый, действует не раздумывая. Раз он стоит на месте, раз его можно удержать, значит это важно. Так надо. Валин снова опустился на холодную землю. Его тошнило – не то от боли, не то от страха.
– Зачем вы здесь? – спросил незнакомец.
Притворялся, что слепой, а сам в упор смотрел на ту женщину. Валин поразился, как она, не дрогнув, выдерживает этот страшный взгляд изуродованных глаз. Молчание затянулось, как будто человек в черном и всадница тянули его каждый на себя, проверяя, кто первый сдаст. В конце концов женщина – Хуутсуу, так ее звали – коротко кивнула, видно что-то решив.
– Ищем. Охотимся.
– Охотитесь… – Незнакомец покачал головой и сплюнул в палую листву. – На кого охотитесь? На семью зверолова? Длинному Кулаку мало аннурцев, которых он убивает на линии боя?
– Длинный Кулак пропал, – ответила женщина.
Черный нахмурился:
– Пропал. Куда?
– Не знаю. Приказал нам слушаться лича, вашего дружка. И скрылся.
– Балендина!
Теперь в голос незнакомца прорвалась злоба. Валину было видно, как сжались его пальцы на топорище.
– Балендин теперь вождь вашего народа?
– Большей его части, – ответила Хуутсуу.
– Большей части?
Женщина бросила через плечо взгляд на своих всадников и кивнула:
– Так не годится. Кое-кто из нас уже сыт по горло.
– Я думал, вы вечно голодные. Боль есть боль, так?
– Ты закалился, а умнее не стал.
– А ты меня поучи.
– Мы почитаем Квину. Иноземный лич почитает только самого себя. Он убивает не в жертву, а загребая силу себе. В этом нет чести. Нет чести для идущих за таким существом.
Незнакомец крякнул. Валин ничего не понимал в их разговоре, но пока они заняты друг другом, его семью не тронут. Он посмотрел через поляну. Отец все еще лежал без чувств в грязи, но брат, высвободившись из рук матери, вытянул, пока на него не смотрели, полено из поленницы, обхватил широкой ладонью, как оружие, будто мог этой деревяшкой проложить себе путь через два десятка ургулов. Мать заметила и попыталась втихомолку отнять у него полено, но Каден вывернулся и стал высматривать себе противника.
– Не надо! – вскрикнул Валин, потому что ближайший к брату ургул уже оборачивался, занося копье.
Мать рванулась вперед, чтобы заслонить сына от похожего на вытянутый лист наконечника. Она двигалась быстро, но еще быстрее оказался топор незнакомца – мелькнул, кувыркаясь, над прогалиной и вошел в спину ургула, точно в гнилой пень. Всадник разом обмяк и беззвучно повалился. Он еще не коснулся земли, когда Хуутсуу гаркнула что-то на своем наречии.
Ургулы смотрели сердито и недоуменно, но бить больше не пытались. Мать вырвала у Кадена полено и вновь оттянула сына к дровнице, обхватила его сильными загорелыми руками, дрожащего от стыда и ярости, прижала к себе, неслышно для Валина зашептала что-то на ухо.
Хуутсуу взглянула на черного человека с укором:
– Как мы с тобой ни встретимся, ты убиваешь моих мужей.
– В прошлый раз ты говорила, что те, кого можно убить, не мужчины.
Незнакомца как будто вовсе не беспокоило, что он остался всего с одним топором. Его как будто вообще ничего не беспокоило. В том, как он стоял, как держался, было что-то знакомое.
«Безумие! – вдруг понял Валин. – Он похож на бешеного зверя».
Его мысль перебил смешок Хуутсуу. От него мороз прошел по спине, как от полночного воя койотов, когда те стягивают кольцо вокруг добычи.
– Зачем здесь ты? – спросила она черного. – Где твои друзья?
Незнакомец покачал головой, словно слово «друзья» было ему неведомо.
– Ступай своей дорогой, Хуутсуу, – сказал он. – Оставь этих людей.
– Опасно оставлять за спиной тех, кто тебя ненавидит, – улыбнулась она. – Я думала, ты усвоил этот урок.
– У этой семьи нет к вам ненависти, Хуутсуу. Я полгода за ними наблюдал. Они бьют зверя, ставят ловушки. Рубят дрова на зиму. Они не участвуют в войне. Оставь их в покое.
Женщина, поразмыслив, покачала головой:
– Я убью их быстро.
– Нет, – возразил он. – Не убьешь.
Она снова усмехнулась:
– Ты – один человек, Малкениан.
– И на одного едва тяну, – так тихо, что Валин едва расслышал, буркнул незнакомец, но потом он поднял голову и повысил голос: – Уезжай или сражайся, Хуутсуу. Остальное решит Ананшаэль.
– Ананшаэль… – Женщина скривилась и с силой выдохнула. – Ты готов за них умереть? Готов за них убить?
– Я и не за такое убивал.
Ургулка долго разглядывала его. У Валина вспотели ладони. Сердце скакало по ребрам. Ему казалось, он вот-вот потеряет сознание, но не терял. Наконец в лице женщины что-то переменилось.
– Это дурачье безобидно, – сказала она, махнув рукой на семью Валина. – Их я могла бы оставить за спиной, оставить в живых.
Незнакомец готов был кивнуть, но она остановила его, вскинув руку:
– А вот ты, Малкениан, далеко не безобиден. Однажды ты меня не убил и чуть не поплатился за это жизнью. Я не повторю твоей ошибки.
– Если думаешь, что сможешь меня убить, – проговорил он негромко, – давай, попробуй.
По голосу слышно было, что он готов – Валин только не знал, убивать или умирать.
– Я не хочу твоей смерти. Я хочу, чтобы ты был с нами.
– С чего бы мне объединяться с ургульскими дикарями? – прищурился черный.
Хуутсуу ответила ему улыбкой:
– С того, что ургульские дикари убьют развращающего наш народ лича. Того, кто осквернил нашего бога.
– Балендина.
В его устах имя – если это было имя – прозвучало грязным ругательством.
– Ты, как и мы, – говорила Хуутсуу, – ненавидишь лича. Я это хорошо помню.
Помедлив, незнакомец покачал головой:
– Мало ли кого я ненавижу.
– С чего-то же надо начинать, – пожала плечами женщина.
– Я не собираюсь ничего начинать.
– Собираешься, – ответила Хуутсуу. – Пора бы. Ты сам сказал, что полгода бродил по лесам, как больной волк. Я предлагаю… другой путь.
– Мне не нравится твой путь. Я доволен своим.
– А если ты не пристанешь к нам, – сверкнула глазами Хуутсуу, – я убью тебя, а потом отдам эту семью богу. Медленно.
Незнакомец долго изучал ее с застывшим, как гранитная глыба, лицом.
– Зачем? – не сказал, а прорычал он.
– Мне нужны воины, – пожала плечами женщина. – А ты, кто бы ты ни был, воин.
– Если тебе нужны воины, что, во имя Хала, ты делаешь здесь? Бои идут далеко.
– Мы искали призраков, Малкениан. Трех призраков. Людей, похожих на тебя.
Незнакомец дернулся, как от удара, приподнял оставшийся у него топор, оскалил зубы, будто готов был кинуться на женщину и вырубить у нее сердце.
Прозвучавшие наконец слова были холоднее камня зимой.
– Каких людей?
Хуутсуу медленно покачала головой:
– У них нет имен, но одеваются они в черное. – Она указала на лохмотья незнакомца. – Как ты. Их всего трое, но они не дают нам покоя много месяцев. Перехватывают гонцов, нападают на воинов, бывает, врываются в лагерь и убивают. Те, кто за ними погонится, возвращаются с пустыми руками или вовсе не возвращаются. Лошадей у них нет, у этих троих, но передвигаются они быстро и удары наносят всегда ночью.
– Так… – Губы незнакомца скривило что-то похожее на улыбку. – И вы решили к ним пристать? Помочь им? Я думал, аннурцы – хилый, выродившийся народ.
– Эти – нет. Они закалены не хуже любого ургула. И притом они аннурцы, как возглавивший мой народ лич. Они могут знать, как его убить.
– По твоим словам, они пытались, – возразил человек в черном, – да не сумели.
– Их всего трое, – отмахнулась Хуутсуу. – Им трудно смешаться с нашими людьми. А вместе мы сумеем перерезать глотку этому личу.
– Если они прежде не перережут глотку тебе. Раз они такие грозные, как бы не нашли вас сами и не убили.
– Может, убьют, а может, и нет. Ты будешь с нами. Ты все объяснишь этим аннурцам.
Незнакомец опустил топор и надолго задумался, будто разрываясь между решениями, но под конец покачал головой:
– Нет. Я с этим покончил.
– Тогда будем биться, – пожала плечами Хуутсуу, – а после боя я отдам эту семью богу.
Валин забыл дышать и только таращил глаза. Он почти ничего не понял. Он не знал, кто такой Длинный Кулак, кто такой Балендин, почему человек скрывался в лесах, откуда он знает эту женщину и почему она называет его Малкенианом, будто какого-то аннурского императора. Он понял одно. Судьба его семьи висит на волоске. Скажет незнакомец «да», они будут жить. Скажет «нет» – случится ужасное. Он заметил, что всхлипывает, стонет, уткнувшись лицом в грязь.
– Ничего, Валин, – донесся через поляну голос матери. – Просто лежи смирно, сын. Все будет хорошо.
Он поднял голову, нашел ее взгляд, увидел протянутую к нему руку. Ее загораживали ургульские копья и ургульские кони, но он видел ее глаза и слышал голос.
– Все хорошо, Валин, сынок. Все хорошо.
Рядом с ним, справа, шевельнулся незнакомец. Мальчик повернул голову и увидел, что тот всем телом развернулся к нему.
– Как тебя зовут, малый?
– Валин, – заикнулся он. – Назвали по принцу. По старшему сыну императора.
Он не понимал, зачем черному это знать, но пока они разговаривают, они не убивают.
«Пожалуйста, – взмолился он про себя, обращаясь к любому богу, какой мог его услышать. – Пожалуйста, говорите!»
А Хуутсуу, к его великому изумлению, хохотала. Смотрела на человека в черном и хохотала без удержу. Незнакомец повернул голову к ней и снова к Валину, словно изучая его. Наконец он как будто расслабил плечи. И кивнул.
– Ладно, – проворчал он. – Все равно мне надоело обкрадывать детские ловушки.
– Так я и думала. – Женщина говорила так, как если бы знала все заранее, а натянутые луки и нацеленные копья были только для виду. – Плоть у тебя закалена, а в сердце осталась мягкость.
Встретивший ее взгляд черный казался каким угодно, только не мягким.
– Может статься, ты еще пожалеешь, – сказал он.
– Тем интереснее, – улыбнулась всадница.
Отвернувшись от незнакомца, она отрывисто скомандовала, и ургулы поехали прочь с поляны, обращая на Валина и его родителей не больше внимания, чем на грязь под копытами. Валин круглыми глазами смотрел на незнакомца, который склонился над ним, за шиворот поднял на ноги и уставил на него свои страшные глаза.
– Ты храбрый парень. Молодец. Как бы тебя ни звали, ты лучше любого сраного императорского сынка. Понял?
Валин нерешительно кивнул. Незнакомец еще долго смотрел на него, потом тоже кивнул.
– Хорошо, – ворчливо бросил он и, отвернувшись, прошагал через поляну.
Человек выдернул свой топор из спины убитого ургула и пнул труп ногой, как гнилое негодное полено – ни на сруб, ни на дрова не сгодится.

13

– Адер лжет, – сказал Каден.
Киль разглядывал его в приглушенном свете лампы. Почти сразу после разговора на причале Каден вернулся на тридцатый этаж, в свой кабинет, – задержался только, чтобы послать слугу разыскать историка. Он дожидался Киля и обдумывал разговор, уставившись сквозь стену закаленного стекла на город внизу и перебирая в голове каждый жест и каждую фразу Адер, высматривая за словами правду. Киль появился к ночи, и к тому времени самые черные подозрения Кадена переросли в уверенность.
– В чем? – спросил Киль и, прихватив оливку из деревянной мисочки на столе, встал у прозрачной стены рядом с Каденом.
Тот помолчал, снова вызвав в памяти сама-ан сестры – ее глаза, губы, напряженные мышцы челюстей. Поразмыслив над застывшим образом, он медленно запустил его движение и стал обращать внимание на ее запинки, на мгновения, когда она отводила глаза.
– Не во всем, – наконец решил он. – Но по части Валина она что-то скрывает.
Киль не сводил взгляд с города. Он с бесстрастным лицом молча ждал продолжения.
– От Гвенны и ее крыла, – негромко рассуждал Каден, – я узнал кое-что новое. Талал, их лич, сказал, что Валин встречался с Адер в Аатс-Киле, это городок на южной оконечности озера Шрам, за несколько дней до начала сражения.
– А твоя сестра, – заключил историк, – утверждает, что вовсе его не видела.
– Именно так. – Каден покачал головой. – Но почему?
Он снова всмотрелся в запечатленный образ.
Кое в чем он сразу узнал в Адер женщину, выросшую из той девочки, с которой Каден много лет назад простился в аннурской гавани. Глаза, конечно, не оставляли простора для ошибки – у Адер они всегда горели ярче и жарче всех, даже когда жив был отец. И абрис лица он узнал: вытянутый тонкий овал, высокие скулы, узкий подбородок. Все ее черты, которые он перебирал одну за другой, соответствовали чертам худенькой девочки, памятной ему по детским годам.
Но было что-то еще в ее лице, одновременно явное и неуловимое и не имевшее ничего общего с той девочкой. Каден всмотрелся в глаза сестры, ища слов, чтобы выразить это новое. Она казалась более…
Он закрыл глаза, отрешился от привычного вида отцовского кабинета, сосредоточился на врезанном в память образе. Конечно, появились шрамы – тонкие красные линии, выжженные у нее на коже молнией у Негасимого Колодца. За эти отметины, да и просто за то, что она тогда выжила, тысячи людей числили ее пророчицей, но шрамы, при всей их необычности, – просто шрамы: гладкие черточки, явственно видимые при свете дня, озарявшем воспоминание.
– Адер переменилась… – произнес он и сбился.
– Естественно, – заметил Киль. – Ваш род всегда был… нестабилен, непостоянен. Адер, как и все смертные, как ты сам, переменчивое создание.
– Нет. – Каден мотнул головой. – Дело в другом. Она не только повзрослела, она стала… глубже. Жестче. Она не только выросла, она стала иной, как будто ее разбили и, склеивая черепки, вставили что-то чуждое ее природе. Она напомнила мне Валина.
– По своей природе люди непостоянны, – возразил Киль. – Вы не стоите на месте, вечно меняетесь. Обычно вы не замечаете метаморфоз в своих сородичах, потому что они совершаются постепенно на протяжении недель и месяцев. Но ты был надолго разлучен с братом и сестрой, и теперь тебе трудно принять столь внезапные перемены.
Каден медленно выдохнул, с дыханием отпустив сама-ан, и открыл глаза.
– Талал сказал, что Валин хотел убить ил Торнью. – Он выкладывал факт за фактом, словно камни в основание строящейся стены: – Длинный Кулак для того и отпустил, и вооружил брата. Валин с Лейтом и Талалом перешли границу, нашли в Аатс-Киле Адер и ил Торнью – те осушали озеро, чтобы открыть проход войску. Там Валин переговорил с Адер. Она убедила его, что в предстоящем сражении с ургулами без ил Торньи не обойтись. По словам Талала, Валин засел на крыше самой высокой башни Андт-Кила, это что-то вроде маяка для подходящих с юга судов. Дальнейшего Талал не видел, он спустился, чтобы сразиться с Балендином, но от Адер нам известно, что с той же башни ил Торнья командовал сражением и сама Адер была там…
Молчание договорило за него.
Киль долго безмолвствовал, прежде чем кивнуть:
– Твой вывод представляется вероятным. Пожалуй, и неизбежным.
Каден дал себе время выйти из собственного сознания, скользнув сперва в ваниате, а затем, чуть задержавшись, – в воображаемые границы чужого рассудка, принадлежащего брату. Искусство бешра-ан было несовершенным, особенно когда ты плохо представлял человека, в чей ум решил вселиться, его поступки, привычки, обычный рисунок эмоций. Валин был Кадену братом, но едва ли они были знакомы. Слишком рано развела их жизнь, а встреча выдалась короткой и полной боев и бегства. И все же изнутри сознания Валина кое-что виделось яснее: если Валин добивался смерти ил Торньи, он бы не отказался от своего намерения.
Каден никогда не бывал даже в окрестностях Андт-Кила, но представлял себе башню: грубо обтесанные, скрепленные известкой камни на северной оконечности озера. Он вообразил лежащего на крыше Валина – тот следил за битвой внизу, разрывался между желанием вступить в бой плечом к плечу с друзьями и решимостью убить ил Торнью. Если верить Талалу, брат пожертвовал всем, чтобы остаться на крыше. И когда сражение закончилось, когда он наконец дождался…
Каден распахнул глаза – и отпустил рассудок брата.
– Он ударил. Попытался убить ил Торнью – и не сумел.
– Это, – кивнул Киль, – согласуется с сообщением Гвенны и Талала.
– И соответствует тому, каким он был. Даже зная, что ил Торнья – кшештрим, даже без надежды на победу, он бы не отступил. Он бы попытался довести дело до конца.
Только замолчав, Каден услышал эхо своих слов: «…каким он был». В какой-то момент посреди бешра-ан он стал говорить о брате в прошедшем времени. Сейчас Каден снова обратился к воспоминаниям о сестре. Как она отводила глаза, заговаривая о Валине…
– Он погиб, – сказал Каден, – и Адер это известно. Если она была в башне, то видела его смерть.
– Или сама его убила, – тихо добавил Киль.
Кадена скрутило мучительной болью. Он было потянулся к ваниате, но остановил себя. Прав или не прав кшештрим, предупреждая об опасностях слишком долгого пребывания в пустоте, но это… если это правда… он должен встретить лицом к лицу. Что же это такое: думать об убийстве родного брата родной сестрой – и без горечи, без гнева, без ужаса? Если человек – лишь клубок им пережитого, кем станет ничего не переживающий, скрывающийся от чувств, сбросивший с себя узы мира? Ваниате хин, как оно ни заманчиво, холодно, инородно, оно рождает отчужденность.
– Не думаю, чтобы она сумела его убить, – наконец ответил Каден. – Разве что ткнула ножом в спину.
– Независимо от того, кто держал нож, – заметил Киль, – представляется вероятным и более чем вероятным, что Валин пытался убить ил Торнью. Не справился и погиб. Адер все это известно.
– Никого не щадит, – покачал головой Каден. – А ради чего? Чтобы сесть на трон? Примерить императорский титул?
Он попытался проникнуть в разум сестры, но Адер он представлял еще хуже, чем Валина. Не понимал ни ее поступков, ни ее выбора. Несколько ударов сердца он силился сложить бешра-ан – и сдался. Он давным-давно смирился с тем, что существуют люди – Рампури Тан, Пирр Лакатур, да и собственный отец, – которых ему никогда не понять.
– Адер солгала о Валине, – снова заговорил он, – зато о Мешкенте сказала правду.
– И какую же правду, – склонил голову к плечу Киль, – она тебе сказала?
Каден глубоко вдохнул. Этой части разговора он не успел обдумать. Факты просты, а вот что из них следует… Затем ему и понадобился совет Киля.
– Длинный Кулак, Мешкент, пользуется кента.
Кшештрим долго смотрел на него, прежде чем откинуть голову, устремив взгляд в иные дали. Как правило, кшештрим искусно скрывал свою истинную природу, но этот взгляд, виденный Каденом не в первый раз, стоило только историку задуматься над какой-нибудь неразрешимой задачей, был совершенно нечеловеческим.
– Она точно знает? – спросил наконец Киль.
– Она в этом уверена. И ил Торнья тоже. Это объясняет согласованность атак на рубежи Аннура, объясняет, почему все так разом навалилось.
– И не только это, – тихо сказал кшештрим.
– О чем ты?
– Длинный Кулак – не просто ургул. – Казалось, Киль изучает звезды за прозрачной стеной Копья. – Он еще и ишшин. И даже их глава.
Каден опешил. Такие простые слова, а сколько за ними стоит, и как трудно проследить их нить в плотном плетении ткани мира. Нет, не складывается. Но если сложить, отсюда следует…
– Их возглавлял Матол, – медленно проговорил Каден, повторяя то, в чем был уверен, словно, произнесенные вслух, слова делались истиной. – Тристе убила его с помощью кента.
– Матол был всего лишь заместителем, – покачал головой Киль, – хотя сохранял этот пост долго, многие годы. И все же заместитель. Они называли другого, Горма. Его я не видел.
Каден рылся в своих воспоминаниях, перебирал услышанное. Тан этого имени не называл. Матол тоже, но где-то в закоулках памяти оно сохранилось, упомянутое вскользь одним из тюремщиков: «Рампури Тан был охотник. Кое в чем не уступал Кровавому Горму». Тогда Каден слишком заинтересовался прошлым Тана, чтобы расспрашивать о человеке, с которым того сравнили, а позже не видел причин возвращаться к той фразе. В Мертвом Сердце было полно жестоких людей, и он не собирался знакомиться с каждым.
– Итак, Горм ушел в степи, – медленно заговорил Каден, чувствуя, как становятся на места камни-мысли. – Ишшин, разыгрывающий ургула и назвавшийся Длинным Кулаком…
– Не совсем так. Телом Длинный Кулак и есть ургул – кожа, глаза, волосы. Трудно сказать, когда в это тело вселился Мешкент – возможно, когда Длинный Кулак еще жил в степи или когда вступил в орден ишшин, но важно, что он стал ишшин. – Киль удивил Кадена улыбкой. – И как я раньше не понял?..
– Ты же никогда не видел Горма.
– Едва ли это оправдание. Общую картину видел.
Каден насупился:
– Итак, Мешкент вселился в Длинного Кулака, объединил ургулов…
– Нет, – покачал головой Киль. – Он покорил степь уже после того, как стал ишшин, может быть, долгое время спустя. Ишшин часто такое проделывают: внедряются под новыми личинами в сообщества Вашша и Эридрои и нередко остаются в них на годы. На десятилетия.
– Они и тебя так выследили?
Кшештрим кивнул:
– Не выходя из Мертвого Сердца, они не сумели бы разыскивать моих сородичей. Им приходилось покидать свою крепость, смешиваться с людьми, а в случае с Длинным Кулаком – возвращаться к ним.
– К чему было так уклоняться от цели? Мешкент задумал уничтожить Аннур, а ишшин до Аннура нет дела. Их волнует только искоренение твоей расы.
– Ты мыслишь прямолинейно, – упрекнул Киль. – Иногда к цели ведет не самый короткий путь.
Кадену собственные мысли вовсе не казались прямолинейными. Они спутались в голове, их швыряло, как сучья в быстром потоке. Он с усилием замедлил этот поток и поискал, за что зацепиться, чтобы отдохнуть, набраться сил.
– Врата, – заговорил он после долгого молчания. – Мешкент понимал, что победить Аннур сумеет, только заставив нас сражаться на несколько фронтов, а для этого ему понадобился доступ к вратам.
– Действительно, – согласился Киль. – Даже вся мощь ургулов не помогла ему снести ил Торнью и Северную армию. Он побеждает потому, что всюду ведет бои. Пираты, мятежники, расплодившиеся на дорогах разбойники, кровопролитие на Пояснице – эта война не столь очевидна, как напор с севера, но это тоже война.
– И она нас губит, – выдохнул Каден.
Он вдруг почувствовал себя соколом из дворцовой соколятни. Птиц, не занятых охотой, держали под капюшончиками, и ему вдруг разом представилось, как те пытаются сбросить кожаные колпачки, воображая, что, если избавятся от них, окажутся на свободе. А сбросив колпачки, увидят: лапы у них спутаны, перед глазами решетка клетки, а за ней непробиваемые стены. И в полном шорохов полумраке созданной человеком тюрьмы не видно и проблеска небес.
Каден давно знал, что они проигрывают. Но только сейчас понял, как безнадежно.
– Могла быть и другая причина, – рассуждал Киль, не смущаясь его молчанием. – Если Мешкент заподозрил, что в средоточии власти Аннура – кшештрим, он счел бы разумным объединиться с охотниками на кшештрим.
– А он мог? – спросил Каден. – Мог узнать?
Что ни говори, Мешкент – бог. Почему бы богу не знать все?
Киль долго не отвечал. И не шевелился. Наконец он встретил взгляд Кадена.
– Не могу ответить. Боги не всеведущи, но что им известно… и откуда… не знаю.
Каден в темноте своей памяти осматривал холодные пещеры Мертвого Сердца, пытался вообразить, как бог в одежде человеческой плоти ходит по этим промозглым подземельям, ест год за годом разваренную белую рыбу, живет среди безумцев, сломленных обрядовым самоистязанием.
– И ему это нравилось, – тихо проговорил Каден.
Киль вопросительно поднял бровь.
– Мешкенту, – пояснил Каден. – Длинному Кулаку, Кровавому Горму… Как бы он ни назывался, даже если он вступил в орден ишшин ради врат или чтобы добраться до кшештрим, ему это еще и нравилось. Мертвое Сердце – храм страдания.
– Это так, – задумчиво кивнул историк.
Каден минуту всматривался в его лицо, прежде чем снова обратиться к стеклянной стене, за которой открывался Аннур. Острый клинок месяца прятался за крышами на западе. Ночь выдалась темной и обещала стать еще темнее.
– Мне надо вернуться туда, – тихо сказал он.
Что-то внутри дрогнуло от этих слов, но Каден отыскал и раздавил в себе страх.
– Мне надо вернуться в Мертвое Сердце.
Киль присмотрелся к нему:
– Надеешься его найти. Мешкента.
– Я должен. Победить ил Торнью мне не по силам. Мы вызвали сюда Адер в надежде, что она подскажет, где у него слабое место, может быть, даже поможет его убить… – Каден устало договорил: – А теперь очевидно, что ей нельзя доверять, что она лжет. Откуда нам знать, не прислал ли ее ил Торнья с какой-то своей целью? Он переигрывает нас на каждом шагу. Мы уничтожили империю и ничего этим не изменили. Война по-прежнему идет.
– Напрасно ты так думаешь, – сказал Киль. – Объединив всю мощь Аннура, ил Торнья мог бы уже уничтожить Мешкента. Если бы ты не удерживал Рассветный дворец, он мог бы уже добраться до Тристе. До Сьены.
Каден покачал головой:
– Мы выиграли время, и только. Ил Торнья знал про Длинного Кулака, знал, что вождь ургулов – бог. Мешкент мало того что ведет войну на несколько фронтов, он, возможно, даже не сознает, что ему грозит. Он думает, что воюет за Аннур, а ил Торнье нет дела до Аннура. Все это, – Каден указал на город и спящие за ним темные поля, – для него только набор фигур, которыми он легко пожертвует.
– Ран ил Торнья быстр, – признал Киль, – и умен. Но Мешкент бог. Он тоже умеет распорядиться фигурами.
– Но он ведет не ту игру, – возразил Каден. – Он пытается завладеть игровым полем, вернуть власть над Вашшем и Эридроей, возродить свой кровавый культ. Ил Торнью власть не интересует. Для него победой будет захват двух фигур: Тристе и Длинного Кулака. Для Тристе я не могу уже сделать ничего большего. Она в самом безопасном месте, какое я знаю, и более того, она здесь, внутри Копья, где ей и следует быть. Ей я ничем не могу помочь, зато мог бы предупредить Длинного Кулака. И постарался бы и его привести сюда.
– В Копье.
– Куда же еще? – кивнул Каден.
Киль некоторое время наблюдал за ним – или так показалось Кадену. В то же время ему чудилось, что взгляд кшештрим устремлен сквозь него, на какую-то главную, непостижимую истину.
– Длинный Кулак не то, что Тристе, – нарушил затянувшееся молчание кшештрим.
– Оба боги.
– Нет. – Киль покачал головой. – Тристе, какой ты ее знаешь, – молодая женщина с запертой внутри ее разума богиней. Мешкент не заперт. Он носит Длинного Кулака, как ты носил монашеский балахон. Он им владеет, владеет целиком и полностью.
– Тем более я должен с ним поговорить. Он способен помочь…
– Зачем бы он стал помогать?
Каден захлопал глазами:
– Ил Торнья добивается гибели Сьены и его гибели. Мы стремимся остановить ил Торнью. Значит, мы на одной стороне. Хотя бы на время этой войны мы союзники.
– Это если бог понимает, что нуждается в союзниках. Ты думаешь, он их ищет? Но не забывай, Каден, что Мешкент явился на эту землю, захватил человеческое тело с целью уничтожить Аннур, снести все, что так усердно возводили твои предки.
– Если верить Адер, Аннур создавал ил Торнья. Малкенианы были всего лишь… марионетками.
– Как раз марионеткам обычно и приходится платить дорогой ценой. Мешкент может и не знать об участии ил Торньи в делах вашей империи. А если знает, возможно, ему плевать. Ты уже не император, но остаешься первым оратором Аннура, Аннурской Республики. У него есть все основания тебя убить. Твоя мысль о союзе – стеклянный щит. Разлетится от первого удара и тебя же порежет осколками.
– Ошибаешься, – медленно покачал головой Каден. – Мой щит – это не союз, а моя никчемность.
Киль смотрел на него, ожидая объяснения.
– Я ничего не добился здесь, в Аннуре. – Каден ровным голосом назвал неприглядный факт: – Республика в руинах. Я бы не так преуспел, даже если бы с самого начала нарочно помогал Мешкенту.
– И все равно он может тебя устранить. Хоть для того, чтобы упростить ход войны.
– А если и убьет, разве это такая большая потеря? – тихо спросил Каден. – Я не понимаю хода истории, как ты. Не умею обращаться с ножами, как Габрил. У меня нет бесчисленной подпольной армии, как у Кегеллен.
– У тебя глаза Интарры.
– У Адер тоже, а она еще и сидит на троне, – улыбнулся Каден (улыбка ощущалась странно, он отвык улыбаться). – Я могу отправляться к Мешкенту, могу, если придется, умереть, потому что здесь я не нужен.
Киль развел руками:
– Если ищешь того, кто здесь не нужен, пошли слугу. Раба.
– Нет, – возразил Каден. – Раб той дорогой не пройдет.
Кшештрим устремил на него свой пустой взгляд.
– Кента, – произнес он.
Каден молча кивнул.
– Врата охраняют ишшин, – напомнил Киль. – Все врата. Едва ты ступишь на остров, как тебя убьют. Трех слов сказать не успеешь.
– Значит, уложусь в два.

14

– Отозвать ил Торнью в город невозможно по двум причинам, – говорила Адер. – Во-первых, пока он здесь, некому будет сражаться с ургулами.
Она обвела рукой руины карты внизу, словно в золе и пепле можно было за сотни миль разглядеть передвижения всадников по выгоревшим миниатюрным лесам края Тысячи Озер. После выступления Адер совет покинул палату. Она не могла их упрекнуть. Вонь горелой смолы и масла, половина светильников перебита, стол еще засыпан осколками, мостки и кресла тоже. Слуги, повинуясь неслышному приказу, почти сразу взялись за уборку. Адер их отослала. Карту она восстановит после восстановления самого Аннура. А пока в разрушенной палате она могла без помех со стороны советников побеседовать с Каденом и Килем.
– Он не единственный на свете генерал, – указал Каден. – Найдутся и другие, чтоб сражаться с ургулами.
Адер отвела глаза от карты, посмотрела на брата. Он стоял в двух шагах, только руку протянуть, но все в нем – осанка, взгляд, застывшее лицо нашептывало, как они далеки.
В нем не было тепла. Не было человеческих порывов. Так Адер могла бы сквозь линзы трубы разглядывать фигуру на далекой-далекой вершине. Все, что их связывало или могло бы связать, пропало. Об этом говорило уже одно его настойчивое требование, чтобы в разговоре участвовал этот кшештрим, Киль. Адер сглотнула, гадая, что оставило такой горький вкус на языке – сомнения или раскаяние, и покачала головой.
– Таких, как ил Торнья, больше нет. Если бы не он, ургулы смели бы нас много месяцев назад. Разбили бы в первом же сражении.
– Тогда Аннур был расколот. Мы его исцелили…
– Разве? – подняла бровь Адер. – Может, совет и согласился посадить меня на трон, но недавняя встреча ясно показала: этим троном пределы моей власти и ограничатся.
– Я о том, – возразил Каден, – что, объединившись, наши армии смогут лучше противостоять ургулам. Ил Торнью реально отозвать, не погубив северную кампанию.
– Ты мог бы его вызвать, – тихо, как шуршит по камню кожаная подошва, вставил Киль, – но он не подчинится.
– Это вторая причина, – коротко кивнула Адер.
Она выдержала паузу, рассматривая историка и пытаясь его понять. Она ожидала увидеть в нем то же, что и в ил Торнье, – силу, уверенность, бесстрастность, но, конечно, все это было фальшью, маской, которую носил ее генерал, притворяясь человеком. Киль вполне мог выбрать себе другую.
Если верить Кадену, Киль прожил дольше ее кенаранга – на тысячи лет дольше, хотя можно было только догадываться, что означала эта разница для кшештрим. Выглядел он, безусловно, старше. Отчасти из-за манеры держаться – Киль, в отличие от ил Торньи, двигался и говорил обдуманно, едва ли не с осторожностью, присущей, на взгляд Адер, старческим летам. Кроме того, Киль очень долго прожил в плену, и плен оставил следы: не раз переломанные нос и челюсти потеряли форму, изувеченные руки плохо зажили, пальцы искривились, как сучья. И если ил Торнья представлялся ей слишком молодым и самоуверенным для кшештрим, то этот выглядел слишком согбенным и разбитым.
Но в его глазах что-то было – то древнее и немыслимо далекое, что она видела на башне в Андт-Киле. Киль, как и ил Торнья, старался скрыть этот взгляд, но почему-то с меньшим успехом, так что иногда, как теперь, ей казалось, что он смотрит мимо или сквозь нее, будто она – лишь точка в картине столь огромной, что Адер не надеялась ее ни охватить, ни понять.
– Он знает, что я здесь, – нарушил молчание Киль.
– Он предупредил меня перед отъездом, – кивнула Адер. – Сказал, что вы будете лгать о нем. Он не предвидел, что я приму вашу сторону.
По правде сказать, она еще не решила, готова ли принять сторону Кадена и этого кшештрим. Мысль, что ил Торнье придется наконец склониться перед аннурским правосудием, была слаще меда, но от жестокой правды никуда не деться: ил Торнья сдерживал ургулов, а то, что Каден вчера хотел сообщить ей об ил Торнье и Длинном Кулаке (о стремлении кенаранга уничтожить ургульского вождя), так и осталось невысказанным. Едва Адер померещился путь, открытая дверь, надежда на примирение, Каден замкнулся в себе, сложился, как складывается, щелкнув, бумажный веер.
– Ты чего-то недоговариваешь, – придав голосу твердости, произнесла она.
Каден чуть заметно шевельнул бровью:
– Подозреваю, все мы кое о чем умалчиваем. Не так давно ты заметила, что не доверяешь мне.
Он был прав. Более чем прав. Адер не рассказала брату про Ниру, про огненную петлю на шее ил Торньи – о том, что та одним словом, одним жестом может убить кенаранга. Доверять и делиться замечательно, но она не готова была начинать первой.
– Есть только один способ выстроить доверие, – сказала Адер, удерживая взгляд брата и разводя руками. – Если речь идет об ил Торнье, о том, чтобы лишить его власти над военными, я должна знать, зачем ему Длинный Кулак. Тебе придется объяснить, что у него за… мания насчет Мешкента. Я ничего не могу, не могу думать о союзе, пока ты не откроешь мне правду.
– Правду, – тихо повторил Каден.
Они стояли друг перед другом на расстоянии вытянутой руки, сцепившись взглядами. Одно-единственное слово – «правда» – было для нее как клинок в руке: что-то твердое и острое между нею и почти незнакомым братом. Конечно, и у Кадена имелся невидимый клинок – своя правда против ее правды. Адер почти слышала, как они скрежещут, скребут друг о друга, будто в неподвижности шел бой, в их общем молчании звучали крики; как будто один звук мог порезать, убить.
– Если ил Торнья уничтожит Мешкента, – сказал Каден, – мы погибли.
Адер прищурилась. Слишком внезапным, слишком полным было это признание, чтобы ему поверить.
– Кто погиб?
– Все мы. – Каден кинул взгляд на Киля.
Что-то произошло между ними, какое-то бессловесное общение. А потом брат повернулся к ней и во всех подробностях объяснил, как Ран ил Торнья, полководец Адер, отец ее ребенка, намеревался уничтожить человеческий род.

– Не понимаю, – медленно проговорила Адер, когда Каден наконец замолчал. – Допустим на минуту, что младшие боги – источник наших чувств, нашей человечности. Предположим, я поверила, что они своим существованием делают нас теми, кто мы есть. Мешкент – один из них. Почему ил Торнья не думает о Кавераа, о Маате или Эйре?
– Он бы добирался и до них, будь они здесь, – ответил Киль. – К несчастью для него и к счастью для вашего рода, младшие боги не одевались в плоть со времен долгой войны против моего народа, когда пришли вам на помощь тысячи лет назад.
– И что же, убив Мешкента, он добьется своего? Неужели, избавив человечество от страдания, он вернет золотой век кшештрим?
Историк помолчал, размышляя над ее вопросом, а потом взгляд его стал так далек, что у Адер свело живот. Она повернулась к Кадену – проверяя, есть ли у того что добавить, но главное, чтобы отвернуться от Киля. И с отчаянием поймала такой же пустой взгляд брата.
– Теология, – заговорил наконец Киль, – тонкая наука.
– Опыт мне подсказывает, – фыркнула Адер, – что на тонкости ссылаются тогда, когда ни хрена не знают, что сказать.
Киль неожиданно улыбнулся:
– Мой опыт говорит о том же. – Он пожал плечами. – Мешкент и Сьена породили младших богов.
– И что из этого? – покачала головой Адер. – Ил Торнья убил моего отца, но я еще здесь. И Каден.
– И Валин, – негромко вставил Каден. – По крайней мере, я надеюсь.
– Конечно, – согласилась она, чувствуя, как загорелись щеки. – Конечно, мы все переживаем за Валина, но сейчас речь о том… В первую очередь о том, что убийство Мешкента ничуть не ограничило бы власти его потомства.
– Твоя аналогия неполна, – сказал Киль. – Горящие глаза еще не делают Малкенианов богами.
– Ты хочешь сказать, что боги умирают вместе со своими родителями?
Он покачал головой:
– Я уже говорил, вопросы теологии сложны. Мой род долго изучал богов, но наши исследования по самой своей природе были несовершенны. Во многих вопросах мы остались в полном неведении. Накопленные знания охватывают лишь часть предмета божественности. Они ненадежны.
– Потрясающе, – съязвила Адер.
Киль поднял руку, предупреждая ее возражения:
– Но одно известно точно. Боги больше нас. Не просто старше или могущественнее, они другие. – Он помолчал, словно искал слова, способные донести груз его мыслей. – Мы от мира сего. Вы и я, кшештрим и люди. Мы здесь живем, как человек живет в своем доме. Если мы умираем, мир остается. Боги – иные. Они и есть мир. Их существование неразрывно встроено в структуру реальности.
Кшештрим покачал головой и исправился:
– Они придают структуре реальность. Это и делает их богами. Возвращаясь к аналогии с домом – она весьма несовершенна, но годится, – боги – это фундамент, и пол, и окна, пропускающие свет, и стены.
Адер мучительно пыталась вникнуть в смысл его слов.
– Не слишком ли они переменчивы для стен?
Киль развел руками:
– Я же сказал, аналогия несовершенна. Реальность – не дом. Базовые основы порядка и хаоса, бытия и небытия… – Он запнулся и опять пожал плечами. – Это не просто камни.
– Суть в том, – впервые вмешался Каден, – что, если выбить фундамент, стены упадут.
Киль нахмурился:
– Я бы не сказал, что Мешкент и Сьена – фундамент. Не в том смысле, как Эйе и Пустой Бог, Пта и Астар-рен.
– Я вас поняла, – остановила их Адер. – Не важно почему, если уничтожить Мешкента и Сьену, погибнет все, что на них держится. Расшатай родителей – рухнут дети.
При этих словах ей подумалось о Санлитуне, спеленатом в колыбели в холодном замке на самой окраине империи. Не было другого выбора, как оставить его. Аннур – волчье логово. Адер не сомневалась, что не один член совета рад был бы увидеть ее сына мертвым. Ему безопаснее на севере, безопасней под опекой Ниры – и все же, что будет с ним, если убьют Адер? Долго ли сможет заботиться о нем старая атмани?
– В каком-то смысле это объяснимо, – снова заговорил Каден, оторвав ее от размышлений. – Представь, что ты утратила способность испытывать боль и удовольствия.
Она усилием воли увела мысли от того замка, от сына, который сейчас спал или капризничал, сучил ножками или плакал, и принудила себя сосредоточиться. Есть только один способ его спасти, спасти по-настоящему, – победить.
– Телесные? – спросила она.
– Телесные, умственные, душевные. Никакой боли и никакого удовольствия. – Качая головой, Каден разглядывал обугленные руины, в которые она превратила Креш, Сиа, Ган. – Что останется тебе? Почувствуешь ли ты страх, или ненависть, или любовь? Как ты их почувствуешь?
Адер тщилась вообразить такое существование, помыслить жизнь в полном отсутствии… чего? Ощущений? Нет, не то. Кшештрим чувствуют дуновение ветра, слышат звуки арфы не хуже любого человека. Речь не о способности воспринимать мир. Откажут чувства, словно из всего на свете вытечет смысл, все станет неважным, оставив уму расчлененные факты вроде блестящих жучков, редких бабочек – ярких, переливчатых, мертвых.
Адер взглянула на Киля и содрогнулась. Она и раньше знала, что кшештрим отличаются от людей – они умнее, старше, они бессмертны. Адер читала все классические труды, понимала, что люди живут больше рассудком, чем страстью. Но почему-то никогда не осознавала в полной мере, что это означает. Как это уныло. Ужасно.
– Мы стали бы как вы, – пробормотала она.
– Если бы выжили, – серьезно кивнул Киль.
– Почему бы нам не выжить?
Историк указал ей на Кадена:
– Я уже пытался объяснить твоему брату. Ваши умы устроены не так, как наши. Вами руководят любовь и ненависть, страхи и надежды. – Он в упор взглянул на Адер. – Почему ты здесь?
– Потому что мы договорились здесь встретиться.
– Не здесь, в зале карты. В Аннуре.
– Потому что кто-то должен восстановить разрушенную нами империю.
– Да? – поднял бровь историк. – А зачем?
– Затем, что на нас полагаются люди, – вспыхнула Адер. – Надеются на нас. Миллионам грозит смерть от голода, от болезней, от ургульских клинков…
– Ну и что?
– Как – что?
Киль улыбнулся – осторожно, можно сказать деликатно:
– Да. Ну и что? Вы все равно умираете. Все. Это судьба вашего рода, вы такими созданы. Какая разница, от чего умереть? И когда?
– Для меня разница есть, – отрезала Адер; она ткнула пальцем в стену, подразумевая несчетные души в городе и за его пределами. – И для них, провались ты пропадом, разница есть.
– Потому что вам больно, когда вас убивают ургулы. Вам больно умирать от серой чумы… – Он протянул руку, легко коснулся ее лба под самой линией волос. – Больно здесь.
– Да!
– Твой генерал хочет создать мир, в котором этого не будет. Он верит, что тогда вы станете подобны нам.
Адер обомлела:
– А ты? Во что веришь ты?
– Возможно, вы изменитесь, – признал он и кивнул на Кадена. – Те из вас, кто соответственно подготовлен.
– А остальные? – добивалась она. – Те, кто не обучен равнодушию?
Киль опустил взгляд на карту, мотнул головой и снова пожал плечами – человеческим жестом, но человеческих чувств за ним не стояло.
– Точно предсказать невозможно, – ответил он. – Я полагаю, ваш рассудок, не выдержав такого напряжения, исказится, даст трещину, а потом разлетится вдребезги.

15

– Ладно, – устало проговорила Гвенна, устроившись на узловатом воздушном корне и свесив ноги в теплую воду. – Теперь, когда все головорезы в сборе, может, кто-нибудь удосужится объяснить, что, во имя Хала, происходит?
Женщина, Квора, зашипела от злости:
– Мы еще не спасены. В воздухе птицы…
Гвенна оборвала ее:
– Насколько я помню, птицы не видят сквозь лесную кровлю, и люди на них тоже. С другой стороны, с птицы отлично просматриваются головы пловцов, решивших покачаться на волнах средь бела дня, так что если охота побултыхаться, кто ж мешает. – Она указала туда, где сквозь мангровые заросли пробивался яркий свет. – Плыви.
Пожалуй, не самый дипломатичный подход, однако ночь выдалась трудная. Гвенна насчитала на площади десяток кеттрал – тех, что были в черном и с птицей. Но когда она бежала по улицам, за локоть, потом за плечо и, наконец, за шиворот волоча Квору, ублюдки выныривали из переулков и спрыгивали с крыш. Гвенна убила не менее трех, Квора прикончила еще одного, но они все лезли и лезли. Задним числом это было понятно: тот, кто собирается жечь город, приводит с собой достаточно солдат.
В конечном счете их спасла ночь – Халова темнота, укрытие отступающих. И еще головоломная тропа через хребет. При свете звезд Гвенна отлично ее различала, а Квора все спотыкалась, путалась в густых зарослях по краям. Судя по крикам и проклятиям за спиной, погоне приходилось и того хуже – еще одно доказательство, что там не было настоящих кеттрал, хоть они и обзавелись где-то дымчатой сталью и сумели оседлать птиц. Они не бывали в Халовой Дыре, их не кусали сларны, они не пили мерзкую жижу сларновых яиц. Ей это давало преимущество. Невеликое, но Гвенне выбирать не приходилось.
Анник с Талалом встретили их на берегу в смутный час перед рассветом. Лич почти нес на себе юношу с разбитой головой – вторую челюсть хилого капкана Кворы. Парень был светлокожим, бритая голова – словно отражение головы Кворы. Рубашку он порвал при побеге, и когда нагнулся проблеваться, Гвенна заметила на его широких плечах татуировку – распростертые крылья кеттралов.
– Джак! – Квора, ахнув, рванулась по пляжу к шатающемуся вояке, ухватила за плечи, словно хотела удержать ладонями готовую рассыпаться песчаную фигурку. – Ты цел?
Он неуверенно кивнул и высвободился из рук Талала. Кровь заливала ему лицо, застила глаза.
– Не так страшно, как выглядит.
– Плавать умеешь? – спросила Гвенна.
Джак покосился на черные волны:
– Вообще да, но… – Он опасливо тронул пальцами мерзкую ссадину на голове, качнулся и пожал плечами. – Я… доплыву, наверное.
– «Наверное» не годится. – Гвенна махнула рукой на утес над ними: темнота темнотой, а погоня приближалась. – Если не сможешь плыть, спасайся, как знаешь.
– Оставлять его живым рискованно, – заметила Анник.
Квора развернулась к ней:
– Что ты предлагаешь?
– Или берем его с собой, – не удостоив ее взгляда, пояснила снайпер, – или убиваем. По мне, так и так можно.
Тот, кого звали Джаком, уставился на Анник, от нее повернулся к Гвенне.
– Вы кто, во имя Хала? – прошептал он.
– Никто, – ответила Гвенна (этот человек – голос или окровавленное лицо что-то ей напоминали, но ухватить воспоминание не удавалось). – Осматриваем достопримечательности. Слыхали, Крючок особенно хорош в это время года. А теперь марш в воду. Нам на север.
– Ты на него посмотри! – возмутилась Квора. – Он на ногах не стоит. Нужен другой план.
– Твои предложения? – Гвенна обвела рукой океан за их спинами и башни утесов над головами. – Обожаю планы.
Она подождала, приставив ладонь к уху.
– Погоди еще минутку, пока подоспеют наши друзья со скал. Они тоже послушают.
– Оставьте нас, если боитесь, – проговорила Квора сквозь сжатые зубы. – Мы сами о себе позаботимся.
– Еще бы, у вас все так ладно выходит!
– Гвенна… – Талал смотрел на восток. – Вообще-то, я не прочь поболтать, но…
Она кивнула и снова обратилась к Кворе:
– Слушай. Я поняла, что этот парень тебе по душе. Может, он твой брат. Может, вы сидели за одной партой. Все равно. Не знаю, ты, наверное, не заметила, но он тебя бросил. Я видела, как те гады стали стягивать сеть, а он что сделал?
Волны перекатывали по узкой полоске пляжа тысячи тысяч камешков. Западный ветер срывал брызги с гребней. Крики на утесах звучали громче – не меньше десяти мужских голосов, злобных, растерянных. Анник до половины натянула тетиву и отступила в тень, повернувшись к узкой тропке, по которой они спускались.
– Что скажешь? – спросила лучница. – Могу снять первого, кто покажется на гребне.
– Это нас выдаст, – покачала головой Гвенна. – Не стоит им подсказывать.
Она снова повернулась к Джаку, силясь припомнить, где же его видела, откуда знает.
– Ну что, засранец, – проговорила Гвенна, вздергивая бровь. – Не хочешь рассказать даме, как бросил ее на произвол судьбы?
Гвенна ждала оправданий или ярости, ждала, что он зарычит или кинется на нее. А у него лицо разом смялось. Она не сразу поняла, что блестевшие звездным отблеском полоски, протянувшиеся по засохшей на его щеках крови… слезы.
– Я не смог, – выдавил он. – Я просто… не смог.
Что-то давнее, нутряное шевельнулось в ней, и Гвенна не сразу поняла – жалость. Кем бы ни был этот убогий, он не кеттрал. Его не учили год за годом противостоять десяткам убийц. Ясно, этот Джак не напрашивался на драку со смертоносной птицей, против клинков из дымчатой стали, и не он первый остолбенел, как испуганный олененок, при виде крови.
Все это было не важно. Важно было уйти, выбраться. Гвенна всегда слыла никудышной картежницей, но сейчас пришло время блефовать, и она, набрав в грудь воздуха, объявила:
– Ты поплывешь, или я убью тебя на месте. Решай.
Джак дернулся. Она увидела сверкнувший в его глазах страх, горячий и яркий, как молния. Она бы устыдилась, только на стыд не было времени.
Гвенна потянула нож из ножен:
– Считаю до одного.
Джак вскинул руки:
– Я поплыву.

Кончилось тем, что последние сотни шагов Гвенне пришлось его тащить, грести одной рукой и ногами, крепко обхватив парня поперек туловища. Обуза, но она справилась. Перед самым рассветом они добрались до густых мангровых зарослей, протиснулись в узкие протоки под корнями. Их след теперь затерялся на милях открытого моря, а в зарослях погоне пришлось бы еще хуже.
В бытность кадетом Гвенна терпеть не могла мангровых лесов, где тесно стоящие стволы не давали проплыть, глубокая вода не позволяла пройти вброд, а ветки норовили выколоть глаз. Здесь можно было убить полдня на полмили, особенно если стараешься не шуметь. Ужасное место для учений, зато отличное для перегруппировки. Покинув пляж, они больше ни разу не слышали погони, но это еще не повод делать глупости. Куда бы ни двинулись дальше, день она собралась пересидеть под узловатыми, корявыми деревьями. Заодно хватит времени познакомиться.
Гвенна откинулась на ствол, уложила на колено обнаженный клинок и ткнула пальцем в Квору:
– Так. С чего начнем?
– Например, с того, – презрительно бросила Квора, – как вы отняли у нас самый надежный шанс прикончить ублюдков.
Гвенна вытаращила глаза.
– Да ты шутишь? – выдавила она, немного опомнившись.
– Не шучу. Это мы все устроили, мы с Джаком. Мы все продумали, и тут являетесь вы, уж не знаю, какого хрена!..
Квора задохнулась и умолкла. Гвенна оглянулась на Талала, усомнившись, не сошла ли с ума. Лич только плечами пожал. Он сидел на кривом корне в шаге от нее, придерживал за плечи Джака, которого после плавания рвало соленой водой. С каждым словом Кворы Гвенне все сильнее хотелось ее утопить.
– Тебя бы вот-вот убили, – стараясь говорить спокойно и рассудительно, напомнила она.
– Нет! – взвилась Квора. – У меня был путь отхода. Ты не понимаешь, как мы все устроили.
– А тех, кто подбирался к тебе из толпы, ты видела?
– Обоих видела, – кивнула женщина.
Гвенна повела бровью:
– Обоих? Там было пятеро.
– Хенк со своей бандой не трогался с причала.
– Ты не туда смотрела, – покачала головой Гвенна.
– Смотрела на мерзавцев, которые чуть не год гоняли нас, как собак.
– Я и говорю, не туда, – ответила Гвенна.
Джак, простонав, поднял голову.
– Ты о чем? – тихо спросил он.
Вода смыла ему кровь с лица, и Гвенна несколько мгновений всматривалась в черты, снова и снова ворочая в голове имя: Джак. Помоги Хал, кто же такой Джак? Ответ ей не давался, не давался всю ночь. Она снова повернулась к Кворе:
– Смотри сюда.
Она вскинула руку над головой, пошевелила пальцами. Квора подняла взгляд, и тогда Гвенна ткнула ее кулаком в живот, ухватила за загривок и затолкала головой под воду. Женщина забилась, заплескалась, наугад хватая то ноги Гвенны, то корни деревьев. Анник недовольно отодвинулась от брызг. Квора оказалась сильнее, чем казалось, но много ли проку от силы, когда не можешь вздохнуть? Джак, с глазами как тарелки, дернулся, однако Талал приставил ему нож к горлу.
– Не волнуйся, – сказала Гвенна, гордясь тем, что в голосе не слышалось гнева. – Все путем.
Она досчитала до пятнадцати и вытащила женщину из воды, отбросив ее на корни как раз вовремя, чтобы уклониться от рвоты. Квора хватала ртом воздух, кашляла, бранилась и готова была броситься на Гвенну, но передумала. Стиснула зубы, сдерживая ярость, сверкнула карими глазами.
– Если не научишься смотреть куда надо, – терпеливо объяснила ей Гвенна, – долго не проживешь.
Женщина снова закашлялась, выталкивая воду из легких.
– Имела я тебя!
– Ты не в моем вкусе, – отозвалась Гвенна.
Терпение у нее было на исходе. Она вспомнила Блоху и попыталась подражать его непробиваемому спокойствию:
– Мы хотим вам помочь.
– Утопив? – Квора сплюнула. – Или тыча ножом в глотку?
Гвенна посмотрела на Талала:
– Пусти его.
Лич, встретив ее взгляд, убрал нож в ножны.
– Ну вот, – вздохнула Гвенна. – Теперь поговорим как взрослые?
Квора помотала головой.
– Вы кто такие? – снова спросила она.
– Мы в недоумении, – объяснила Гвенна, – от недоумения нервничаем, а я, когда нервничаю, склонна кого-нибудь притопить. Так что лучше бы тебе первой ответить на вопросы.
Она считала, что не так уж многого требует. Но Квора не желала настраиваться на мирный лад. Похоже, она готова была снова броситься в драку – если можно назвать дракой судороги бьющегося под водой человека. Гвенна шумно выдохнула, приготовившись к следующему заходу, но Талал примирительно поднял руку и развел женщин.
– Мы пришли на подмогу, – произнес он.
– Я это и твержу, – возмутилась Гвенна. – Я ей уже сказала.
Талал кивнул ей, но смотрел только на Квору.
– Мы пришли на подмогу, – повторил он.
– Кому на подмогу? – вскинулась Квора.
– Любому, кто воюет против людей на птицах. Те, кто летает на кеттралах, уже убили несколько наших друзей. И пытались убить нас. Если вы против них, мы за вас.
Гвенна снова откинулась на мангровый ствол. Наверное, надо было с самого начала поручить переговоры Талалу. Он умел приводить людей в чувство, не окуная головой в воду. Усилием воли она расслабилась, закрыла глаза, подставив лицо пробивавшимся сквозь листву горячим лучам. Может, она и не мастерица вести беседы, зато знает, когда следует заткнуться и подождать в сторонке.
– Те люди с птицей, – говорил Талал. – Они подожгли город за то, что горожане вам помогали? Укрывали вас?
Квора нерешительно кивнула:
– В наказание. Чтобы проучить. Они обожают такие «уроки», Кент их побери.
– А кто они такие?
– Кеттрал.
Слово походило на плевок.
– Я их не узнал, а я почти десять лет учился на Островах, – нахмурился Талал.
Он обернулся к Гвенне, потом к Анник.
– Нет, – ответила на его взгляд Гвенна.
Снайперша молча мотнула головой.
– Все равно они называют себя кеттрал, – пояснила Квора. – Хотя они не лучше нас. Прихвостни Якоба Раллена.
– Раллена? – удивленно воскликнула Гвенна.
– Он теперь главный, – невесело кивнула Квора.
Глупее некуда. Якоб Раллен больше десяти лет числился старшим наставником кадетов, но никто его всерьез не принимал. Он просто занимал кресло.
– Где это он главный? – спросила Гвенна.
– В Гнезде. Он по-прежнему называет это Гнездом, а на самом деле это теперь такое частное предприятие: растят на Карше желтоцветы и на птицах переправляют на заморские рынки, продают с хорошей прибылью, а на нее покупают все, что нужно, чтобы укрепить свои позиции. Называются Гнездом, а сами просто торгуют желтоцветом.
– Раллен строит из себя командующего Гнездом, – кивнул Джак, – а на деле он просто главный сбытчик зелья.
Гвенна сплюнула в воду:
– Он же пустое место, он костра не разведет, если некому будет сложить за него хворост и зажечь спичку.
– Ну, пожег-то он достаточно, – возразила Квора. – Сами видели ночью. И не только дома жжет. Привязывает людей к столбам, обливает маслом и поджигает. Он – злобный мерзавец, и он здесь главный.
– А вы – сопротивление, – понял Талал.
Квора, поколебавшись, осторожно кивнула.
Гвенна покосилась на Джака: тот сутулил широкие плечи, но смотрел на нее и вообще казался общительнее Кворы.
– А остальные ваши где? – спросила Гвенна.
Джак открыл было рот…
– Даже не думай! – бросила Квора, мотнув головой.
– Они нас спасли, Квора, – тихо заметил Джак.
Сильный мужчина – у него были плечи и грудь хорошего пловца, а этим немало сказано на архипелаге, где каждый мог до завтрака проплыть милю-другую, – а говорил мягко, с робостью. Закрой Гвенна глаза, по голосу ей бы представился хрупкий мальчик, а не взрослый мужчина.
– План наш сорвался, – заметил Джак, – а они подоспели, спасли нас.
– Да, только откуда они подоспели? – Квора, точно судья, наставила палец на Гвенну. – Они сами назвались кеттрал.
– Когда мы покидали Острова, – угрюмо ответила Гвенна, – люди не стыдились назваться кеттрал.
– Покидали Острова зачем? – резко спросила Квора. – На какой птице? С каким заданием? Откуда нам знать, что вы не работаете на Раллена?
Гвенна опешила:
– Сидели бы мы по жопу в мангровом болоте, если б работали на твоего хрена Раллена? Если бы Раллен послал нас за вами, мы бы вас к нему и приволокли.
– Если только он не отправил вас шпионить.
Гвенна прикусила язык. Женщина страдала болезненной подозрительностью, но поживешь месяцами в подвалах и пещерах, пугаясь тени ястреба в небе, – задергаешься.
– Я там убила трех ублюдков, – напомнила она ровным голосом и оглянулась на лучницу. – А ты, Анник?
– Троих.
– Талал?
– Одного, – ответил лич. – У меня руки были заняты, его тащил.
– Семеро, – подытожила Гвенна, показывая семь пальцев в надежде, что их стопроцентная материальность ободрит женщину. – Работай мы на Раллена, убили бы семерых своих товарищей?
Квора настороженно следила за ней, ковыряла лунку большого пальца ногтем, поджимала губы. Гвенне уже казалось, что она сдастся, заговорит, но женщина, поморщившись, мотнула головой:
– Чем вы, говоришь, тут занимаетесь?
– Достопримечательности осматриваем, – мрачно напомнила Гвенна и оглянулась на Джака.
Видно было, что тот рад бы заговорить, но равняется на Квору. Было у нее искушение схватить обоих за шкирку, стукнуть пару раз лбами, утереть кровь, задать вопрос и при необходимости повторить. Она не сомневалась, что сумеет выбить ответы. Только ответы эти получились бы дерьмовые.
Гвенна протяжно, раздраженно выдохнула:
– Ладно, давайте так. Вы нас не знаете – понятно. Беспокоитесь за друзей – уважаю. Но о Раллене-то можете рассказать? Как он попал в начальство? Почему те поганцы ему повинуются?
Квора и Джак молчали. Волны тихо плескали о стволы и корни. Шуршали листья, благоухали мелкие белые цветы, тяготясь своей скорой смертью.
– Слушайте, – сказала Гвенна. – Я работаю над собой, поэтому пока что была доброй…
Она оставила фразу висеть в воздухе. И тут, к ее изумлению, в затянувшейся тишине прозвучал голос Анник.
– Эти двое мятежники, – не глядя на них, заговорила снайперша. – Раллен командует кеттрал на Островах как старший по званию, согласно уставу. Сопротивление со стороны Кворы и Джака – измена. Они предатели, как и все их сообщники.
Гвенна, не веря своим ушам, повернулась к ней. Она все утро пыталась внушить двум придуркам, что не имеет ничего общего с Якобом Ралленом, что ее крыло на их стороне, и тут Анник вздумала цитировать устав, поцелуй его Кент!
– Анник… – заговорила она.
Но тут Квора обрушилась на девушку, забыв от ярости всякий страх:
– Раллен сам к нам явился, сука несчастная! Мы знать не знали, что творится в Гнезде, пока он не объявился, талдыча о Шаэлем сплюнутом «втором шансе»!
При виде ее лица Гвенна проглотила все, что хотела сказать, и прислонилась спиной к стволу. Украдкой покосилась на Анник. Та все смотрела в океан, приложив стрелу к ненатянутой тетиве. Она больше ни слова не сказала, даже не обернулась. И не понять было, знала ли она, что делает. И все же ее слова, ее равнодушное признание Якоба Раллена главой кеттрал, вытряхнули из Кворы часть правды. Вопрос: трясти дальше или выждать?
– Второй шанс? – спросил, помедлив, Талал.
И тут Гвенна поняла – словно изнутри головы ей закатили оплеуху. Она вдруг поняла, откуда знает Джака.
– Вы с Арима. Святой Хал, вы же из отсева. – Отсюда легко протянулась цепочка выводов. – Потому и умеете драться, хоть и паршиво.
– Делаем, что можем, – тихо сказал Джак.
– Быстрый Джак, – медленно проговорил Талал, новыми глазами разглядывая этого человека. – Лейт, бывало, только о тебе и говорил. Ты… годами пятью старше его? Лейт считал тебя лучшим пилотом на Островах.
– Чтобы летать на птице, надо пройти Пробу, – скривился Джак.
– А вы отсеялись, – заключила Гвенна. – Мы, младшие, подробностей не знали, но слухи я помню: Быстрый Джак провалился. Лучший пилот кеттралов не станет кеттрал. Я поняла это так, что ты погиб.
Он коротко, безрадостно засмеялся – так вздыхают от удара в живот.
– Я живехонек. Я даже выдержал первую неделю Пробы. А вот как дошло до Дыры, я увидел эту слепую белую тварь и… не смог.
«Как прошлой ночью, – мрачно думала Гвенна, – когда тебя приморозило в том переулке. Когда ты обосрался и оставил напарницу на погибель».
Вот оно – сопротивление: мужчины и женщины, отсеявшиеся на той или иной стадии подготовки, проигрывавшие столько раз, что в конце концов сдались, уползли на Арим доживать жизнь в тюрьме со всеми удобствами. Вот ее новые союзники – единственные союзники.
– Значит, пока Гнездо добивало себя, – тихо проговорил Талал, – о вас никто не вспомнил.
– С чего бы? – с горечью осведомилась Квора. – Несколько сотен неудачников. Там кеттрал убивали кеттрал. Мы видели, как дрались в воздухе птицы, как горели суда, но у нас на Ариме не было ни лодок, ни птиц. Запрещено.
– Понятно, – кивнула Анник, не глядя на нее. – Весь этот остров, Арим, не стоил внимания.
– Мы были немногим важнее гнилого воровского городка на Крючке, – подтвердила Квора.
– И потому, когда все кончилось, – сказала Гвенна, – вы уцелели.
Она видела, как виновато вытянулись лица у обоих. Быстрый Джак потупил взгляд, но Квора опять кивнула.
– Раллен тоже уцелел, – сказала она, уже без вызова, без враждебности.
– По той же причине, – дополнила Гвенна. – В такой буче никому нет дела до бесполезного мешка с салом. Меня чаячья погадка на рубахе больше бы озаботила, чем Якоб Раллен, выбравшийся из кресла со мной подраться.
– Он опасен, – покачал головой Джак.
– Ну да. Свалится на тебя – задавит.
– Или порвет лицо кеннингом, – выпалила Квора.
Гвенна заморгала. За все кадетские годы она ни разу не задумалась над военной специальностью Раллена. Смешно было подумать, что в нем кроется большее, чем занудливый, жадный до власти третьесортный инструктор. Среди кеттрал тоже попадаются никудышные, и она всегда видела в Раллене пример тому. Подумать, что когда-то он был опасен, был личем…
– Ты знал? – спросила она, обернувшись к Талалу.
Тот медленно покачал головой.
– А ты откуда знаешь? – набросилась на Квору Гвенна.
Но Квора ее не услышала. Она смотрела куда-то в далекое, но неизгладимое воспоминание.
– Когда все было кончено, он явился на Арим, – заговорила она. – Объявил, что Гнездо погубила измена. И что тем, кто готов служить, дается вторая попытка.
Она замолчала, и рассказ продолжил Джак:
– Откуда нам было знать, что у него на уме? Мы знали только, что он кеттрал, в высоком чине, и этот кеттрал предлагал нам возможность начать все заново, шанс подняться: «Каждый может дрогнуть. Вам дается шанс оправдаться». – Джак прерывисто вздохнул. – Он обещал мне, что я снова смогу летать. Никто не понимал, чего он добивается на самом деле.
– Чего же он добивался на самом деле? – негромко спросил Талал.
– Власти, – с ненавистью бросила Квора. – Собственного маленького королевства посреди океана. Поначалу были только муштра и тренировки, новая форма, новые клинки. Мы хоронили погибших и давали клятвы. Мы вообразили себя кеттрал, думали, что сражаемся за империю, думали, что наконец делаем то, чему нас столько лет учили.
Она сорвалась, скривила губы в болезненной, надломленной улыбке:
– Какими мы были дураками! Дурачье дурачьем! Не один месяц прошел, пока мы сообразили, что попали в прихвостни мелкого диктатора, который ухватил себе кусок и держит его только за счет желтоцвета.
Гвенна покачала головой:
– А когда наконец поняли, никто не додумался всадить ему нож в брюхо?
– Пробовали, – сказала Квора, и каждый слог этого слова лязгал о другие.
– Как видно, плохо старались. Дерьмец из кресла-то с трудом зад поднимал. Он, поцелуй его Кент, ходил с тростью. Такого можно убить кирпичом, даже потеть не придется.
– Ты не понимаешь, – сказал Джак. – К тому времени за ним была Черная стража.
– Черная стража? – удивилась Гвенна.
– Такие же, как мы. С Арима. Первые месяцы Раллен к нам присматривался, разбирал, кто предан империи, а кому просто нравится убивать. Пока мы смекнули, что происходит, у него было пять крыльев, верных только ему. С птицами. И оружейную они держали.
– И вы не посмели с ними драться?
Квора уставилась на нее:
– А ты пробовала драться с кеттралами, стоя на земле? На собственных двух ногах?
Вопрос ее отрезвил. Гвенна всю жизнь провела с птицами, училась на них летать, править ими, доверять им, но за все годы так и не привыкла к равнодушному взгляду их огромных темных глаз. Лейт уверял, что их укротили, но не приручили, а ей и «укротили» представлялось натяжкой: стоило посмотреть, как птица рвет на ленточки корову или овцу. Кеттрал были лучшими в мире бойцами, но по-настоящему смертоносными их делали птицы. Драться против обученного крыла на птице… Отсюда полшага до безумия.
– Так, – проговорила Гвенна, решив развернуть разговор к текущему положению дел. – Раллен захватил власть. Половина отсеянных обитателей Арима сражается за него, а остальные забились по норам.
– Те, кто остался, – уточнила Квора. – Раллен собрал свою Черную стражу и потребовал присяги, повиновения.
– Кеттрал клянутся служить империи, – заметила Анник.
– Теперь нет, – сплюнула Квора. – Раллен потребовал присягнуть ему лично как верховному командующему Гнезда.
– Что за бред? – покачала головой Гвенна.
– Бред, конечно! Потому-то некоторые и отказались. Только мы не думали, что он ожидает отказа, готов к нему. Присяга была не просто присягой, а проверкой – так он выделил среди нас тех, кто мог бы оказать сопротивление. Он внес наши имена в список, и тут же началась бойня. – Она прикрыла глаза рукой. – Ушли немногие.
Гвенна задумчиво кивнула. Нехитрая ловушка, но это не делало ее менее действенной.
– А выбраться с Островов никто не пытался? – спросил Талал.
– Каким образом? – развела руками Квора. – Нам на Ариме не давали лодок. А даже сумей мы угнать судно, что дальше? У Раллена птицы. У него взрывснаряды. Крыло способно потопить судно с воздуха, даже не приближаясь к нему.
Как потопили «Вдовью мечту». От первой атаки до ухода судна под воду сердце отбило всего несколько сотен ударов.
– И вы с ним воюете.
– Пытаемся. Большей частью неудачно. Пока нам удается только прятаться.
– Удивительно, что и это удается так долго. Островов не так много, и не так уж они велики.
Квора заколебалась, бросила взгляд на Джака.
– Говори уж, – после долгого молчания ответил ей пилот.
Он не поднимал глаз от своих ладоней – сильные руки, как посмотришь, но пустые: пальцы сжимаются и разжимаются, словно в надежде на оружие, словно не понимая, почему им не за что ухватиться.
– Мы уже проиграли. Вдруг они нам помогут.
– А если они за Раллена? – глухо спросила Квора.
– Тогда, Кент побери, все кончится разом.
Квора обернулась к Гвенне, стиснула челюсти, словно гвоздями прибила. Она долго не могла заговорить, а когда заговорила, голос скрежетал, как ржавое железо:
– Мы прячемся не на островах. Под ними.

16

Нира всегда выглядела старухой.
Ран ил Торнья со своими кшештримскими сообщниками наделил ее бессмертием или невероятным долголетием. Создатели атмани нашли способ немыслимо продлить жизнь людей-личей. Но «жизнь» еще не значит «молодость».
Впервые увидев женщину, Адер сочла ее восьмидесяти-, а то и девяностолетней. Седые волосы, морщинистое лицо. Смуглая кожа, казалось, присыпана пеплом. Десятилетия тяжело лежали на ее плечах, гнули спину, сутулили плечи. Но при всем при том старуха была сильнее, чем выглядела, – ловкой в движениях, проворной – и могла провести на ногах целый день, так что Адер, вопреки свидетельствам собственных глаз, привыкла считать ее молодой.
Сейчас Нира казалась полумертвой.
Огонь сжег ей половину волос, опалил левую щеку и подбородок, оставил на шее воспаленные красные рубцы. Левую руку окутывала плотная повязка. Сквозь ткань проступали кровь и желтый гной. Во рту наверху не хватало переднего зуба, еще два сильно выщербились, а нос был сломан и толком не вправлен. Выглядело все так, словно ее избили окованной железом дубинкой и бросили умирать в огонь. Раны пугали, но больше всего ужаснуло Адер, что старуха здесь.
Известие доставили во время приема, который вела Адер, восседая на Нетесаном троне. Она все утро давала бесконечные бессмысленные аудиенции, решала вопросы, которыми заваливал ее совет, чтобы не дать заняться чем-нибудь дельным, – и вдруг рабыня, подобострастно кланявшаяся на каждом шагу до трона, вручила ей записку от капитана стражи у Больших ворот: «Посланница с севера. Старуха, сильно изранена. Объявила себя вашей мизран-советницей».
Всего лишь буквы, крошечные четкие значки темными чернилами на свитке белого, как кость, пергамента, но каждый крюком впился в грудь Адер, застрял в горле, потянул, разрывая плоть. Нира здесь. Нира ранена, а о младенце в записке ни слова. Ни слова о Санлитуне.
Она готова была соскочить с трона, кинуться к огромным дверям, найти ту, кому поручила заботу о сыне, и выжать из нее объяснение. Но император должен соблюдать этикет. Следовало выкатить эту нелепую лестницу – тяжеловесное устройство из полированного дерева на серебряных колесиках, чтобы сойти с трона с приличествующим достоинством. Следовало проговорить положенные фразы, вознести молитвы, выдержать бесконечные поклоны присутствующих министров. Адер перетерпела все это, не склонив головы, уставив взгляд перед собой и не ломая рук. Она доиграла свою роль, произнесла все положенные слова, хотя в мозгу, вытеснив все мысли, пылали три вопроса:
«Почему Нира здесь?»
«Что стряслось?»
«Где мой сын?»
Покидая под дрожащий звон гонгов зал Тысячи Деревьев, она могла только надеяться, что выглядит как император. Чувствовала она себя призраком.
Сыны Пламени проводили ее до ряда тесных покоев, устроенных прямо в красной стене к северу от Больших ворот. Обстановка их была простой, но изящной. Здесь принимали неожиданных посетителей, людей неопределенного ранга и положения, здесь могли уединиться гонцы и иностранные министры, пока им готовили более подобающее помещение. Нира сидела у самой двери – мешком навалилась на стол из красного дерева и не замечала ни винного графина, ни кувшина с водой, влажно поблескивавшего на гладкой столешнице.
В другое время Адер испугалась бы за свою советницу, пришла бы в ярость. В другое время она бы властно кликнула врача, потребовала уложить старуху, сменить ей одежду и повязки. Но сейчас, застыв в дверях, она могла думать лишь об одном.
– Где мой сын? – сухим, как пепел, голосом спросила она. – Санлитун. Где он?
Нира поморщилась:
– Жив.
– Жив? – От страха Адер слово за словом перешла на крик. – Жив? Ты его стерегла, ты его защищала, и ты являешься сюда… в таком виде и только и можешь сказать, что он жив?
Нира, которую знала Адер, должна была ощетиниться. Должна была хлестнуть ее тростью по костяшкам пальцев или влепить пощечину. Эта едва кивнула:
– Был жив, когда я уходила. Должен быть и теперь жив. Ублюдку он нужен.
– Кому? – вскинулась Адер. – Какому ублюдку?
Старуха взглянула ей в глаза, и внутри у Адер стало пусто.
– Ил Торнье, – выдохнула она.
– Твой сын у него, – устало кивнула Нира. – Твой сын, мой брат тоже.
Адер онемела. Рука словно обрела собственный разум и сама собой потянулась к бокалу, до тонкой хрустальной кромки наполнила его вином.
«У него мой сын».
Она стала поднимать бокал, потом снова взглянула на обмякшую на стуле Ниру и передала вино ей. Старуха взглянула так беспомощно, словно никогда не видела бокала. Адер налила себе и выпила. Нира вздрогнула, как бы очнувшись от сна, и последовала ее примеру. А когда снова заговорила, в ее голосе пробился отблеск прежнего пыла – пробился и сразу погас.
– Прости, девочка.
Допив вино, Адер покачала головой и налила заново. В груди теснились вопросы, десятки вопросов, но заговорить она была не в силах. Ей вдруг почудилось, что очень важно промолчать, словно не спросив, что случилось, не узнав ответа, она сделает случившееся несбывшимся. Пока они молчат, все это может оказаться сном.
Допив второй бокал, она положила ладони на стол – медленно, обдуманно выбирая опору. Она всмотрелась в узор древесины, задержала взгляд на тонких линиях и завитках, словно надеялась затеряться в их замысловатом сплетении.
«Трусиха, – сказала она себе. – Ты трусишь».
Она подняла тяжелый, как жернов, взгляд на Ниру:
– Рассказывай.
Женщина кивнула, одним глотком допила вино и еще раз кивнула:
– Надо было его убить. – Не голос, а гневный призрак голоса. – Надо было убить его еще в Аатс-Киле.
– А ошейник? – возразила Адер. – Твой огненный поводок? Он порвался?
– Такие не рвутся, – фыркнула Нира. – Его сняли.
– Но ведь он не лич!
– Нет. А Оши – лич.
Адер уставилась на нее:
– Оши его ненавидит! Оши бы убил его по первому твоему слову.
– Это пока не сказал своего слова кшештрим. – Нира с горечью покачала головой. – Я дура драная. Я думала: надела петлю ему на шею, велела помочь, исправить содеянное, и он станет помогать и исправлять. Они просиживали часами. Ил Торнья задавал вопросы: «Какое твое первое воспоминание: чье лицо ты увидел первым? О чем впервые плакал? Когда впервые увидел свою кровь?» и все такое. Сотни вопросов. Тысячи.
Она выдохнула, поморщилась, словно внутри что-то сдвинулось, и продолжила рассказ:
– Я не улавливала в этом смысла, пустая болтовня. «Не вопросами из нас сделали то, что мы есть», – говорила я ему. Он только улыбался – ты знаешь эту улыбку – и объяснял, что прежде, чем чинить, надо найти, где поломка. Я думала, он тянет время, без пользы, но и без вреда. Думала, могу подождать еще немного…
Она умолкла, но Адер уже понимала, что было дальше.
– Ил Торнья его обратил, – сказала она. – Перетянул твоего брата на свою сторону, и Оши снял с него ошейник.
Нира кивнула:
– Мой бедный безмозглый брат… Он и в хороший день небо от моря не отличил бы. Мне как-то пришлось его уговаривать, чтобы не объявлял войну деревьям. Он требовал вассальной клятвы от долбаной рыбы. Он не понимал… ничего не понимал, а кшештримский ублюдок возился в его помраченной голове, искажал прошлое, стирал воспоминания и подменял их ложью. Это, видать, было нетрудно.
– И ты не пыталась ему помешать?
– Я не знала. Узнала, когда пропал ошейник. Я пыталась остановить их обоих. – Она закрыла глаза морщинистой ладонью, словно воспоминания слепили яркостью, и заговорила шепотом: – Я бы его убила – брата. Я пыталась. Но он силен. Оши не в себе, но еще очень, очень силен.
Она рассеянно провела рукой по обгорелой щетке волос, поморщилась и отдернула пальцы.
– Он напал на тебя?
– Да, может быть. – Нира помолчала. – Он метал огонь, это точно, но не поручусь, узнал ли меня.
Нира разглядывала винный кувшин. Помедлив, взяла его уцелевшей сухой рукой и снова налила обеим.
– Ты тоже прибегла к силе, – медленно проговорила Адер.
Старуха тихо фыркнула:
– Ты думала, я стала бы драться с могущественнейшим в мире личем, царапаясь ногтями?
– Я думала, – ответила Адер, осторожно выбирая слова, – что ты стараешься не прибегать к силе. Твой брат ведь потому и обезумел, что слишком глубоко и часто черпал из своего колодца. Это и свело с ума всех атмани.
Нира поглядела на вино, покружила его в бокале и подняла к губам – словно не слышала. Она одним глотком осушила бокал и вернула на стол с такой осторожностью, что хрусталь не звякнул.
– Да, – наконец заговорила она, уставив воспаленные глаза на стекло. – Так и было.
– И?..
– И что? – Нира взглянула Адер в глаза.
– Теперь ты об этом не думаешь?
– Хочешь спросить, сумасшедшая ли я? – хихикнула Нира, как царапнула.
Адер всматривалась в ее лицо. Нира была с ней почти с самого начала – со дня, когда Адер бежала из Рассветного дворца. Она, единственная на свете, знала все.
– Ты мне нужна, – сказала наконец Адер. – Чтобы выжить, чтобы победить ил Торнью, ты нужна мне сильной и в здравом уме.
– А много ли мне проку от здравого ума? – тихо спросила Нира. – Я тысячи лет не прикасалась к своему колодцу. Я все время его чувствовала. Вот он, здесь. Ты не поверишь, как я его желала: как распаленная невеста желает проворного язычка между ляжек, как умирающая – воды. Милый Шаэль, как я его желала…
Нира покачала головой.
– Но не коснулась, – выдохнула Адер, заставив себя выдержать ее ужасный взгляд.
– Еще ты мне будешь напоминать, что я делала и чего не делала! – огрызнулась Нира.
На миг к старухе вернулась прежняя язвительность, в глазах загорелся знакомый огонь. И снова все ушло.
– Что толку? – просила она.
– Ты спасла брата, – медленно, как говорят с малыми детьми, произнесла Адер.
– Спасла? И для чего спасла? Я больше тысячи лет его стерегла, кормила, опаивала до одурения, не давала припомнить худшее, что он сотворил, и чего ради? Чтобы отдать ублюдку, который его сломал? – Она скрипнула зубами. – Пусть бы умер сто лет назад. Полоснула бы ножом по хрящеватой шее, пока можно было.
– Он твой брат, – отозвалась Адер, не найдя другого ответа.
– Тем более надо быть милосердной.
– Ножом по горлу – это не милосердие.
Нира мрачно разглядывала ее.
– Если ты думаешь, будто знаешь, что такое милосердие, – ты ошибаешься, девочка.
В другой раз Адер стала бы спорить. Теперь не видела смысла. Ил Торнья был на свободе, перетянул на свою сторону одного из атмани и захватил сына Адер. О последнем она пока не могла думать – словно, забыв, могла обратить факт в ошибку, в заблуждение помраченного старческого ума. Только вот Нира не сошла с ума – пока не сошла. Слишком много смысла было в ее словах. Слишком много жалости.
– А Санлитун? – слабо, едва ли не умоляюще спросила Адер. – Он… цел?
Она чувствовала подступающие слезы и копящийся под языком раскаленный докрасна гнев.
– Ил Торнья не причинил ему зла?
Образ испуганного, ничего не понимающего Санлитуна всю дорогу на юг резал Адер, как ножом. При нем были кормилицы, но никто, кроме нее, не умел его по-настоящему успокоить, отогнать страхи, которых младенец еще не умел высказать. Сыну ее исчезновение должно было показаться предательством. А теперь и Нира пропала. Кто его утешит? Кто будет прижимать к себе, нашептывая полузабытые колыбельные, пока он хнычет перед сном? Адер он виделся один в холодной замковой башне: темнота смыкается вокруг, крошечные пальчики безнадежно комкают одеяльце, хватают раз за разом, будто теплая шерсть дает хоть какое-то утешение, а глаза напрасно ищут лицо матери, слух ловит ее голос.
– С ребенком все прекрасно, – прорезал ее ужас голос Ниры. – Кормилицы ил Торньи нянчатся с ним еще заботливее тебя.
– Почему?
– Он его рычаг, – поморщилась Нира. – Потому же он не дал Оши меня добить. Ты ему нужна. Мы обе нужны.
– Зачем нужны?
– Чтобы добраться до лича.
– Какого еще лича? – мотнула головой Адер в злом недоумении.
– Твой брат держит ее в башенной тюрьме.
Адер поискала в памяти имя девушки:
– Тристе?
Она читала доклады. При первом появлении в Рассветном дворце Тристе громоздила трупы горой. Агенты Адер пытались выяснить, кто она и откуда взялась. Слухи так и роились: то она была из Присягнувших Черепу, то антерской шпионкой, то прошла обучение у эдолийцев и была связана с новой императрицей. Свидетели бойни в Жасминовом дворе клялись, что видели у нее на шее татуировку лейны. Все это ничего не объясняло. Точно можно было сказать немногое: она появилась вместе с Каденом, убила более ста человек, потом ее изолировали. Адер покачала головой:
– Зачем ил Торнье Тристе?
– Зачем? – Нира подняла брови. – Хочет убить сучку.
Адер непонимающе уставилась на старуху. Она месяцами перекладывала в голове сотни переменных: ургулы, племена Поясницы, Сыны Пламени и Северная армия, ил Торнья, Каден, Длинный Кулак… Словно вела игру в ко на доске величиной с целый мир, с тысячными и десятитысячными армиями, миллионными империями, с фигурами, разбросанными по пустыням и океанам, по степям и лесам. Среди сплетающихся линий атак и отступлений она совершенно упустила из виду крошечный камешек по имени Тристе.
– Должно быть, она опасна, – медленно проговорила Адер.
– Еще бы не опасна! – отрезала Нира. – Глянь свои доклады, она в одно утро превратила твой дворец в скотобойню.
Адер глубоко вздохнула и постаралась рассуждать медленно, хладнокровно:
– Мы знали, что она лич, но личей на свете сотни. Тысячи. Ил Торнья не пытается перебить всех. Должно быть, он боится Тристе…
– Этот ублюдок – кшештрим. Он не умеет бояться.
– Тогда… знает о ней что-то, чего не знаем мы. Может быть, знает, кто она такая. Знает источник ее силы, ее колодец… – Адер поморщилась. – Может, она – второй Балендин, а второго Балендина мы, видит Интарра, не вынесем.
Нира устало кивнула:
– И мне так видится. Она – нож. Твой генерал не хочет оставлять его в руке твоего брата.
– Каден… – проговорила Адер, взвешивая имя на мысленных весах. – Каден не тот наивный монах, которого я ожидала встретить. Его республика – катастрофа, но для нас она стала неожиданностью, которая едва не покончила с нашей войной на севере. Понятно, что ил Торнья хотел бы выбить у него оружие.
Сквозь первый ужас и смятение стали неохотно проступать очертания смысла. Дыхание все еще обжигало, обдирало ей горло, но сердце в груди больше не грозило взорваться.
«Мой сын в безопасности, – твердила она, и эти слова были как воздух в легких, как солнце на щеке. – Мой сын в безопасности».
Ил Торнья ее предал, но ведь от него Адер и ожидала предательства. Если слишком много задумываться о Санлитуне в его когтях, о своем крошечном, пухлом, огнеглазом малыше на груди купленной суки-кормилицы, она сломается. Но ил Торнья подбросил ей другое занятие – задачу, которую требовалось решить; врага, которого следовало уничтожить.
– Значит, надо мне до нее добраться. До этой Тристе. Добраться и убить.
– А что дальше?
– Дальше я верну сына.
Нира открыла рот (казалось бы, для ответа), провела языком по обломкам зубов и сплюнула на полированные половицы.
– Еще воображаешь, что с ним можно договориться? После всего? Ты по-прежнему ему доверяешь?
– Нет, конечно, – ответила Адер, с усилием разжав кулаки и расслабив плечи. – Но у ил Торньи есть причины поддерживать наш союз. Мое имя обеспечит ему правомочность. Когда вопрос с Тристе… разрешится, я ему понадоблюсь.
Звучало это правдиво, но на языке от слов остался ядовитый лживый привкус. К горлу подступила желчь. По правде сказать, она и предположить не могла, что замышляет ил Торнья, зачем добивается смерти Тристе, как поступит в случае отказа или согласия Адер. Все это ничего не значило. Ее сын у него, поэтому она убьет Тристе. Остальное подождет.
– Каден был прав, – сказала она наконец.
Нира вопросительно склонила голову набок.
Адер устало выдохнула:
– Он сказал, ум ил Торньи слишком обширен, чтобы я, да и любой из нас, мог его понять, – устало выдохнула Адер. – Ублюдок все обдумал. Все обдумал еще тогда, когда доставили мирный договор.
Ее стиснутые кулаки белели на красном дереве стола.
– Если не раньше, – проворчала Нира.
В памяти Адер встал Андт-Кил: полководец-кшештрим сидел, скрестив ноги, на маячной башне, отдавал невероятные приказы – бежать, сражаться, сложить оружие – и наблюдал, как его люди убивают и умирают согласно непостижимой логике только ему видимого плана. Солдаты называли его гением, но это был не просто гений. Хаос боя ил Торнья читал, словно внятный, разборчивый текст. В Андт-Киле он выступил против войска, собранного богом. И победил.
Это зрелище ужасало и в те дни, когда ил Торнья бился с врагами Адер: даже тогда беспощадный нечеловеческий гений кшештрим заставлял содрогнуться ее смертную душу. Теперь же ветер переменился.
Адер всмотрелась в измученное лицо Ниры, в ожоги на голове и на лице, в засохшую кровь незаживших ран. Среди нынешнего смятения было ясно одно: ей больше не придется называть Рана ил Торнью своим кенарангом. Настало время выступить против него, сразиться с ним, выставить свой разум и свою волю против его чудовищного интеллекта. Адер, с трудом переводя дыхание, знала, как знают о вонзившемся в грудь лезвии: у нее нет ни шансов, ни надежды, нет пути к победе.

17

Он помнил времена, когда темнота была свойством мира. Свойством неба, когда солнце прячется за горизонтом и свет утекает вслед за ним; свойством моря, когда нырнешь в глубину, где тяжесть соленой воды давит сияние; свойством замковых подземелий и погребов, когда задут последний светильник и пространство под камнем становится черным. Даже во тьме Халовой Дыры, в абсолютной беспросветности, заполнявшей извилистую цепь пещер, – ты вошел в нее, а значит, мог выйти. А тот, кто не вышел, кого разорвали сларны, уходил в еще более долговечную темноту смерти. Когда-то эта судьба ужасала: стать пленником бесконечной темноты. Так было до того, как клинок открыл Валину уй-Малкениану более великую и страшную истину: внешняя темнота со всеми ее страхами, древняя холодная темнота пещер или бездонная тьма смерти – ничто в сравнении с тьмой, которую он носил в себе; с тьмой, просочившейся в его отравленную плоть и врезанную в мертвые глаза; с темнотой собственного «я».
Валин сидел спиной к шершавому стволу пихты. Он узнавал деревья по запаху их сока, чуял кедры и лиственницы, окружавшие маленькую поляну. В воздухе висели сотни, тысячи запахов – подгнившая хвоя, мышиный помет, густой мох и мокрый гранит, лошадиная моча и конский пот, кожа, железо, – они сплетались в грубую ткань, обтянувшую его разум.
Он ни хрена не видел.
Сверху сквозь ветви пробивалось солнце, горячее и темное. Он поднял глаза, распахнул во всю ширь веки и держал так, пока не стало жечь пересохшую роговицу. Если долго смотреть на солнце, ослепнешь, но он и так слепой. Может, если смотреть долго-долго, какой-то отблеск огня прорвется сквозь шрамы. Так он думал, на это надеялся. А не видел, как всегда, ничего.
В нескольких шагах от него ургулы разбивали лагерь. Валин слышал, как они стреноживают лошадей, как роются в переметных сумах. Он чуял разгорающиеся костры, переходившие из одних грязных рук в другие краденые фляги с крепким вином, кровь подстреленного разведчиками оленя. Если постараться, можно было различить разговор, отдельные голоса, поднимавшиеся и затихавшие, перебивавшие друг друга. Впрочем, языка он не понимал и, чем распутывать слова, вслушивался в дыхание занятых своими делами ургулов, в биение десятков сердец. В любом случае эти звуки были полезней слов. Вздумай всадники наброситься на него, вряд ли стали бы об этом рассуждать. Он бы расслышал приближение убийц в участившемся пульсе, в сиплом дыхании, вырывающемся из приоткрытых губ.
Пока что никто к нему не подбирался. Утром, оставив за спиной лесную хижину, ургулы дали ему двух лошадей и начисто перестали замечать. Маленький отряд двинулся через лес к северу, обращая на вражеского воина не больше внимания, чем на мешок с зерном.
«Оно и понятно», – угрюмо думал Валин.
Слепой, он и на коне сидел мешком, низко клонился к холке, руководствуясь шагами ехавших впереди и остерегаясь, как бы не выбили из седла нависающие ветви. Лес здесь был густым, так что ургулы двигались шагом, переходя на короткую рысь лишь в каменистых руслах ручьев.
Весь день Валин разбирался в исходивших от них запахах. Сквозь кожу и железо он улавливал густой дух усталости и выкованной бронзовой решимости. Несколько ургулов сердились – запах злости у него связывался с приржавевшим железом. А вот тот мягкий гнилостный запашок – страх, сильнее всего он исходил от таабе со смердящей раной на бедре. Парню предстояло умереть до исхода недели, хотя он, кажется, еще не понял этого.
Запахи Хуутсуу смешались так плотно, что он едва их различал: ярость сплеталась с мутным облачком сомнения, густого и тяжелого, а рядом, остро, как летний перец, улавливалось что-то очень похожее на возбуждение. Ее, как видно, не раздражали бесконечные комариные болота северных лесов, или она твердо затаптывала в себе недовольство.
В десятый раз разбирая ее запах, Валин заметил, что женщина приближается, почти бесшумно ступая босиком по палой хвое. Он сосредоточился, отбросив от себя все, кроме подходящей к нему ургулки. Сердце ее билось спокойно и ровно, и все же он распознал в ней опаску. Валин опустил руку на рукоять ножа за поясом, но встать и не подумал.
Она остановилась в двух шагах так, чтобы непросто было достать, и несколько секунд молча наблюдала.
– Думаешь, на рассвете я дала тебе лошадей и воды, чтобы убить к сумеркам?
Голос у нее был звучный и грубый, как чад от полосок вялящегося над огнем мяса. В памяти Валина встала их первая встреча: голая Хуутсуу перед своей апи – шрамы, врезанные в светлую кожу, желтые волосы бьются на ветру, как языки пламени. Она была, вероятно, вдвое старше Валина, может быть, перевалила на пятый десяток, но годы ее не смягчили.
Валин оставил нож в ножнах, но руки не убрал.
– Я видел, – тихо проговорил он, сам услышав, как скребет по ушам его голос: заржавевшее, давно забытое орудие, – что вы делаете с пленными аннурцами. Вы их пытаете.
Он услышал тихое недовольное фырканье, а потом совсем неприметный звук – женщина покачала головой.
– Ты прожил в степи один месяц и думаешь, что узнал весь народ?
– Я видел, что было в Андт-Киле.
– В Андт-Киле была битва. Гибли люди.
– А потом? – мрачно проговорил Валин. – Я месяцами жил рядом с фронтом и слышал ваши жертвоприношения. Чуял их.
Женщина помолчала.
– Вот чем ты занимался после той битвы? Прятался по лесам, подслушивая, как убивают твоих соплеменников?
Эти слова должны были его обжечь. Должны были. Валин просто кивнул.
– Я больше ни на чьей стороне, – сказал он. – Больше не воюю.
– А как же твоя империя? Как же месть вождю, убившему твоего отца?
– Месть… – Валин осекся.
Рука на древке ножа заныла. В памяти ярче молнии вспыхнула картина: он на каменной башне Андт-Кила, закалывает эдолийца, бьется с ил Торньей. Нож Адер в боку, полоснувший по глазам клинок кенаранга и долгое падение в воду. Последнее, что он видел: клинки, кровь, предательство.
– Это была не моя месть, – проговорил он тусклым мертвым голосом. – Я поддался лжи вашего вождя, пославшего меня убивать за него. Я и убивал. Из-за того, что я поверил его лжи, погибли хорошие люди. Их погубил я.
Хуутсуу молчала. Он чуял ее колебание.
– А твоя империя?
– Ею правит кровожадная шлюха. Я не стану за нее сражаться.
– Но сегодня утром ты сражался за семейство никому не нужных лесовиков.
– Не их вина, что моя сестра – голодная до власти сука, а ил Торнья – убийца. Не их вина, что Длинный Кулак двинул через границу мерзавцев-ургулов.
Минуты молчания отбивал пульс Хуутсуу. Валин прикинул, нападет или нет. А если да, вернется к нему то необъяснимое страшное зрение или на этот раз подведет. Ему было все равно.
– Ты один среди врагов, – заговорила наконец Хуутсуу. – Ты стал проворен, проворнее прежнего, но думается, ты не так быстр, чтобы называть нас мерзавцами.
Валин передернул плечами:
– Сброд. Мусор. Чума. Кобыльи мужья. – Он помолчал, и слова повисли в воздухе. – Негодные, никому не нужные бледнорожие дикари-кровопийцы. Продолжать?
Гнев Хуутсуу взметнулся горячим, точно кровь, меднистым запахом. Валин ощутил, как колыхнулся воздух, когда она склонилась к нему. Расслышал, как, тише мысли, ее пальцы сомкнулись на рукояти меча.
– Давай, – проговорил он, так и не подумав встать (темное зрение либо придет, либо не придет). – Давай.
Мгновение застыло, как поставленный на острие кинжал. А потом Хуутсуу откинулась на пятки и презрительно расхохоталась:
– Если ты так торопишься умереть, зачем столько месяцев прятался под корнями, как раненый лесной зверь?
– К чему спешить? Рано или поздно вы должны были прийти. Вы или вам подобные.
– Воин ищет битвы, а не ждет ее.
– Я не воин. – Валин указал на свои глаза. – Я ничего не ищу. Я слепец.
От нее внезапно потянуло недоверием.
– Ложь.
– Как знаешь, – пожал плечами Валин.
Что-то в его голосе заставило ее задуматься. Потом он услышал, как она качает головой.
– Ты ловишь стрелы на лету. Ты на моих глазах метнул топор, убивший Айоку. Слепец так не действует.
Валин пропустил невысказанный вопрос мимо ушей – он не знал на него ответа. Как объяснить женщине, что, живя в непроницаемой тьме, вынужденный ради пропитания обкрадывать ловушки ничего не подозревающих поселенцев, пересидев зимние месяцы в ледяной берлоге, питаясь промороженным мясом найденного там и убитого им медведя, он иногда… чудом делался зрячим. Как объяснить ей, что он слеп, пока неизбежность боя не возвращает ему зрение – не зрение, мысленную картину, вырезанную из слоев неразличимой черноты? Как втиснуть в слова необъяснимое: когда рядом смерть, его разум соскальзывает к первобытному постижению, захороненному в невообразимой глубине рассудка? Как объяснить – не только этой женщине, кому бы то ни было, – что он искорежен, непоправимо сломлен, но, точно сломанный клинок, еще в состоянии пролить кровь? Объяснение лежало вне слов, а возможно, и вне мыслей, и Валин чурался его.
– Итак, – сказал он вместо того, – вы ищете тех аннурцев. Призраков. И знаете, что они кеттрал?
Он чуть не целый день размышлял над тем, что сказала Хуутсуу у хижины: трое воинов в черном, практически неуязвимые. Наверняка кеттрал; вопрос – вопрос, крысой подтачивавший его мозг, – кто?
– Знаем, – сказала Хуутсуу.
– Тогда вы идиоты. Кеттрал, ни один из кеттрал, не станет вам помогать – не больше моего. Они не забудут, что вы здесь творили.
Хуутсуу не спешила с ответом. Снежный северный ветер доносил запах подгорелой оленины. Ургулы, почти все, сбились у костра и за едой тихо переговаривались. Валина всегда изумляло, как мелодичен язык этого зверья. Слушать всадников было, как слушать тихое пение или птичий щебет. Он чуял застоялый пот и кожаную одежду часовых – четверо стояли на страже более или менее по углам лагеря. Сейчас этот клочок леса представлялся безопасным и теплым – местом, где можно забыть опасения и порадоваться обществу друзей.
– Кеттрал не будут нам помогать даже ради убийства лича, ставшего во главе моего народа? – спросила Хуутсуу.
– Человек может ненавидеть одновременно двух врагов. Особенно когда один из них – изменник, а другой – вымазанный в крови дикарь, с удовольствием вспарывающий животы детям.
– Я воюю не с Аннуром.
Валин тупо уставился в темноту – туда, где должно было маячить ее лицо.
– Тогда какого хрена ты тут делаешь, Хуутсуу? Зачем перешла через Черную?
Она ответила с явной острой досадой:
– Мы шли очистить мир от вашей слабости, правда. Но теперь… мир переменился.
– Мир не меняется.
– Тот, кто прячется в лесах, многого не замечает.
– Вы пытали аннурцев? – спросил Валин, хмуро мотнув головой.
Он ощутил шепот ветерка в клочьях своей бороды, когда она кивнула:
– Множество.
– Значит, я ничего не пропустил.
– Теперь не пытаем. Я и мое племя отказались от этой войны. Есть другой враг, пострашнее миллионов, превращенных твоей империей в овец.
– И вы, поняв, что слушали не ту ложь, что выбрали в вожди не того кровожадного негодяя, перестали резать глотки аннурцам… Когда? Пару недель назад? Хватит ли времени отыскать в полководцы другого изувера? И что потом? Снова будете варить в своих котлах аннурских детей? Если вы и вправду с этим покончили, отправляйтесь домой.
– Я не оставлю за спиной этого лича. Не оставлю его в живых, чтобы он, закончив войну, вернулся на травы севера.
– А если бы сумела убить Балендина, ушла бы?
– Уйду. Это плохая земля для лошадей.
Валин глубоко вздохнул, принюхиваясь к ней в поисках лжи. Он чуял только пот и решимость.
Он покачал головой. От всего здесь ему было тошно. Проведя полгода в лесах, забытый, затерянный, мертвый для всех, кто его знал, он снова впутался в какую-то мутную войну, где нет правых, где все убивают и лгут, где союзник может оказаться хуже врага.
«Все это не важно, – молча напомнил он себе. – Семья зверолова жива. Вот почему ты здесь».
Впереди были только мерзость и кровь. Но спасая мальчишку и его родных, он, по крайней мере, поступал хорошо. Прозябая в чаще, он не ждал, что ему еще выпадет случай сделать что-то хорошее, чистое. Что же до его будущего… Не так важно, погибнет он, сражаясь с медведем за берлогу накануне зимы или пытаясь вогнать нож в сердце Балендину.
– Ладно, – сказал он. – Расскажи, что за призраков вы разыскиваете.
– Они носят черное.
То же самое она говорила утром, но в этот раз в Валине что-то встрепенулось. Из кеттрал в Андт-Киле было только его крыло. Сразу после сражения, когда он еще не примирился с мыслью, что нож Адер его не добил, ему почудился запах Гвенны в ветре с озера – и запах Анник и Талала. Он подумал, не присоединиться ли к ним, даже пробовал полдня пробиваться сквозь заросли. Потом бросил. Крылу – если оно и вправду уцелело, а не собственный мозг дразнил его согревающими душу воспоминаниями – лучше было без него. Он только и делал, что вел их от засады к поражению – и это до того, как ил Торнья лишил его глаз. Городок они отлично защитили и без него – лучше невозможно. Он тогда протяжно вздохнул, наполнив легкие благоуханием леса, задержал в груди далекие запахи товарищей, друзей, соратников по крылу и отвернулся к северу. Он пробивался между деревьями, пока из всех запахов не остались только лес да ветер с гор.
– Кеттрал… – тихо проговорил он.
Ладони взмокли, лицо покрылось испариной, хотя из-за деревьев веяло холодом. Неужели спустя столько месяцев – его крыло? Неужели Гвенна, Талал и Анник так же, как Валин, прятались в лесу?
«Нет, – поправился он, – не как я. Они не прячутся. Сражаются».
Он почти надеялся, что не ошибся. После месяцев одиночества он словно слышал отрывистый смешок Гвенны, словно чувствовал надежную ладонь Талала на своем плече. Но то, что удержало его от поисков после Андт-Кила, никуда не делось. Если это его крыло, Валин ему не нужен.
– Опиши их, – попросил он.
Хуутсуу помолчала, собираясь с мыслями.
– Мы немногое заметили. Они всегда нападают ночью.
– А ты постарайся.
– Их трое: двое мужчин и женщина.
Валин снова откинулся на шершавый ствол. Разочарование в нем мешалось с облегчением. Не его крыло – во всяком случае, не в обычном составе. Может, вовсе они и не кеттрал. Не только в Гнезде люди одеваются в черное.
– Главный у них малорослый, – говорила Хуутсуу. – Ниже меня, темнокожий. Только женщина высокая, с желтыми волосами, похожа на ургулку. Или на эддийку.
Облегчения как не бывало. Валин подался вперед. Хуутсуу прервала рассказ:
– Ты их знаешь.
– Третий, – подсказал Валин, – уродец с клочковатой бородой.
Он услышал шепот ее кивка.
– Блоха! – проговорил он. – Святой Хал, вы ищете Блоху.
Хуутсуу медленно повторила имя Блоха, словно пробуя его на вкус.
– Ты уверен?
– Описание совпадает. Точь-в-точь.
– Кто этот Блоха?
Валин покачал головой, но не сразу нашелся с ответом.
– Самый смертоносный из нас, – сказал он наконец.
– Ты его знаешь?
– Он меня учил, – медленно ответил Валин.
– Значит, хорошо, что мы тебя подобрали.
– Не слишком. Позже мы с ним сражались. По моей вине погиб его снайпер.
Память заполнили картины отчаянной схватки в Ассаре: Финн Черное Перо в дверном проеме, нож Пирр в его животе. В холодные одинокие месяцы размышлений Валин пришел к выводу, что тогда и произошел поворот в его жизни. Все, что было до того, даже страшная смерть Ха Лин, даже бегство с Островов, – все это не вывело бы на нынешнюю дорогу, если бы только Валин сумел удержать своих, сумел договориться с Блохой, обойтись без боя. Он тысячу раз перебирал случившееся. Конечно, фитилем, подорвавшим всю взрывчатую кашу, стала Пирр, но он обязан был придумать, как ее удержать.
Провалившись в воспоминания, Валин потерял счет времени. Наконец голос Хуутсуу вернул его к действительности:
– Что с того, что ты с ним сражался? Воины сражаются. Это не значит, что вам нельзя снова лететь на конях плечом к плечу.
Валин нахмурился на слово «лететь».
– У него птица?
– Птица убита, – ответила Хуутсуу. – Убил Длинный Кулак при первой атаке этих кеттрал. И ее, и летавшую на ее спине женщину.
– Ши Хоай Ми. – Валин покачал головой. – При первой атаке?
– Они напали на Длинного Кулака перед самым сражением у озера, к северо-востоку от Андт-Кила, – втроем и без птицы, как действуют сейчас. Убили много наших людей, прорвались почти к самому Длинному Кулаку, а там их захватили. Тогда прилетела птица. Ее Длинный Кулак сбил, зато остальные трое сбежали.
– Сбил? – повторил Валин. – Как?
Хуутсуу ответила не сразу. Он ощутил вкус ее трепета, холодного и яркого, как ночной ветер.
– Он силен не только телом. Поднял руку, и птица вспыхнула. Она кричала, падая.
– Лич, – выдохнул Валин. – Длинный Кулак, поцелуй его Кент, лич. Как Балендин.
– Длинный Кулак избранник бога, – сказала Хуутсуу. – Ваш кеттральский лич… выродок.
– Выродок, – буркнул Валин. – Все мы долбаные выродки.
Он так сжал рукоять ножа, что заныли пальцы. Затем с трудом ослабил хватку.
– Куда после делся Блоха?
– Скрылся. В лесах. Теперь он месяц за месяцем возникает в наших лагерях, оставляет за собой десятки мертвецов и снова исчезает за деревьями. Он мне нужен – мне нужен кеттрал, чтобы убить кеттральского лича.
– Вот это верно, – сплюнул Валин. – Тебе нужен он. А не я.
– Два копья лучше одного. Я бьюсь любым оружием, какое могу удержать в руках.
– Я не оружие.
Теперь ветер донес ее настороженность и что-то еще, яркое, жаркое и смутно знакомое.
– Я видела, как ты убиваешь, – сказала наконец женщина. – Своими глазами видела.
– А я ни хрена не вижу, упрямая ты сука.
– Может быть. И может быть, потому ты не видишь, во что превратился.

18

Ну и гнусное местечко! – объявила Гвенна, заглядывая в трещину известняка, вход в Халову Дыру.
Они выждали в мангровых зарослях до темноты, перевалили через хребет Крючка в бухту Стервятника, украли там лодку, гребли на ней три четверти пути до Ирска, потом затопили и последние мили покрыли вплавь. Дни, прошедшие с их отбытия из Аннура, обстрогали луну, от нее осталась лишь щепочка. Но и этот серпик высвечивал лодку на волнах, так что Гвенна всю дорогу выглядывала в небе погоню.
Если верить Кворе и Быстрому Джаку, если все подручные Раллена – из отсева, из проваливших испытания, густая темнота должна была скрыть от них горстку пловцов. С другой стороны, сама Гвенна прекрасно различала в этом жидком свете неторопливые, изящно изогнутые гребни волн, тусклую глыбу Карша на горизонте, филигрань серебристых облаков в вышине. Хватит и одного прошедшего Пробу, чтобы высмотреть их с птицы, – один испробовавший сларновых яиц ублюдок превратит их в корм для рыб. Она была как на ладони в лодке и в воде как на ладони. Всю дорогу Гвенна чувствовала себя загнанной дичью, только и думала, как бы забиться в нору, но вот ей нора, а она, заглянув в черный провал, подумала, что… не так и плохо было в океане.
Из Халовой Дыры сладковато несло пометом, солью и моллюсками, которых птицы разбивали о скалы. Гвенна помнила этот запах по прошлому разу. Под действием яда сларна и из-за самих сларнов забываешь о таких мелочах, но они так и виделись ей сразу за входом: сотни разбитых и выклеванных багровых ракушек, остатки клейких тел, проткнуты осколками собственного панциря. В них, в этой расплесканной по камню бессильной плоти, было что-то непристойное – тупые твари даже корчиться не могли.
И это еще у самого входа. Нюх у нее стал теперь острее. Дальше из глубины доносился тонкий запашок мокрого камня, остро пахло кровью, а сквозь все это зыбко, как полузабытый кошмар, пробивалась скользкая, маслянистая, гнилостная вонь – будто вчера кого-то стошнило на тухлое мясо. Пахло сларнами.
– И давно вы здесь прячетесь?
Талал, видно, не больше Гвенны рвался спуститься в Дыру.
– Несколько месяцев, – ответила Квора. – Это Манта с Хоббом додумались.
– Додумались спрятаться в пещере с гнездами ядовитых ящеров? – уточнила Гвенна. – Что за умники?
– Они у нас главные, – сказал Быстрый Джак. – С тех пор, как мы вырвались от Раллена. Они нас собрали и не дают развалиться.
– А сларны? – поинтересовался Талал. – Вы придумали, как их отогнать?
– Почти.
Одно это слово стоило длинной речи. Гвенна хорошо помнила чудовищ – похожих и на змей, и на безглазых ящериц. После Дыры, после Пробы они снились ей чуть ли не каждую ночь. Если теперь кошмары стали реже, то лишь потому, что их в короткие часы тревожного сна теснили новые. Но она не забыла сларнов и не забыла, что они делают с людьми. Стоило закрыть глаза, ей виделся труп Ха Лин, вспоротая длинными полосами гладкая кожа и почерневшая, отслаивающаяся плоть вокруг ран. Часть была работой Балендина. Но не все.
– Скольких потеряли? – спросила Гвенна.
Квора, глядя на нее, хранила молчание, как великую драгоценность.
– Двадцать два, – тихо сказал Джак.
– Из?.. – вытаращила глаза Гвенна.
– Почти пятидесяти.
– И вы еще здесь?
– Ты что, не поняла? – зарычала на нее Квора. – Нам больше деваться некуда! Ты сама сказала: Острова не так велики, и не так их много. Со сларнами хоть есть шанс.
– Да, – покачала головой Гвенна. – Шанс. Примерно один к двум. Если я не обсчиталась, на хрен.
– Должно быть больше, – вставила Анник, сменяя длинный лук на короткий, роговой, более удобный в туннелях. – Сларна можно убить.
– Мы и убиваем, – огрызнулась Квора.
– Сейчас не так плохо, – сказал Джак. – Большая часть потерь пришлась на первые дни. Манта с Хоббом нашли новый рукав, к нему мы их не подпускаем.
– Разумно, – согласился Талал, приблизившись к устью пещеры и принюхавшись. – Здесь никто вас выслеживать не будет. Особенно Раллен со своими. Оставив птицу у входа, они лишаются своего главного преимущества.
– Да им и входить бы не пришлось, – возразила Гвенна, указывая на изломы известняковых утесов. – Поставить здесь засаду. Убивать каждого, кто входит и выходит. А того лучше – завалить трещину и оставить дураков сларнам.
По унылому лицу Джака она поняла, что попала в больное место, но, пожалуй, пора было кому-то потрогать их за больное. Что за стратегия: забиться в темную нору вместе с сотнями ящеров-людоедов? Все же она постаралась смягчить голос:
– Вы же понимаете, что рано или поздно вас достанут.
– На острове они побывали, – сказал Джак. – Даже взорвали проход на несколько сотен шагов в глубину пещеры…
Он не договорил, только рукой махнул.
– А желающих лезть глубже не нашлось, – закончила за него Квора. – Тем это место и хорошо.
– Хорошо, – процедила Гвенна, – если ты не один из тех двадцати двух.
– Все когда-нибудь умрут.
– Да… но не все сегодня.
– Ты сама напросилась. Потребовала сюда привести!
– И то верно, – фыркнула Гвенна. – Просто издалека это представлялось не так глупо.
С Халовой пробы прошел год, но она хорошо помнила испытание. Так оно в жизни и бывает: запоминаются времена, когда ты ближе всего был к смерти. Первые несколько часов она обыскивала верхние залы и проходы, минуя те, что круто ныряли вниз, и надеялась, что наткнется на яйцо, не слишком уходя под землю. Не вышло. Сларны предпочитали глубину, и разгорающийся в плече огонь наконец вынудил ее спуститься, зажав в одной руке факел, а в другой – клинок дымчатой стали.
Обратно Гвенна вышла с догоревшим факелом, с окровавленным клинком, с руками по локоть в собственной крови и в крови убитых сларнов. В нескольких сотнях шагах от поверхности она столкнулась с Гентом. В другое время и в другом месте Гвенна порадовалась бы, что ему еще больше досталось. Но не в Дыре. Они захромали дальше вместе, поддерживая друг друга. Обоим было не до разговоров. Да и какие слова могли выразить случившееся в лабиринте? Гвенна таких не знала. Она не почувствовала облегчения, снова увидев солнце, – только ужас чуть отступил. Что бы ни ждало впереди, самые тяжелые вылеты, самые вонючие дыры окажутся не хуже Дыры.
«А теперь мне возвращаться в эту Кентову пещеру», – угрюмо сказала она себе.
Грудь давило так, словно сердце и легкие стиснула железная рука.
– Полезли уж. Выясним, что там за хрень творится и что нам с ней делать. И давайте очень постараемся при этом не сдохнуть.

Время в извилистых переходах Дыры отмерялось только сгоревшими факелами. Взгляд так и тянуло к трепещущему на просмоленной тряпке огоньку, но пламя сбивало ночное зрение, и потому Гвенна смотрела в землю перед собой, шла, прикрывая то один, то другой глаз, чтобы проверить, сохранила ли хоть малейшую способность видеть в темноте.
Впрочем, углубляясь в пещеру, она стала задумываться, так ли важно зрение. Талал уверял, что содержимое сларновых яиц их изменило, сделало быстрее и сильнее. И восприимчивее. После побега с Островов Гвенна десяток раз убеждалась в таком их воздействии и на себя, и на других членов крыла. Она привыкла, что кровь быстро сворачивается, что слух ловит шорох птицы в гнезде за полсотни шагов, что она может часами без передышки бежать, драться, плыть. Она привыкла к своему изменившемуся телу, к его возможностям. За столько месяцев нетрудно забыть, как оно было… до.
А возвращение в Дыру, кажется, пробудило в ней что-то новое. Спускаясь в бездонную каменную нору, она различала каждую струйку воздуха, шевелившую тонкие волоски на предплечьях. Она чуяла своих спутников: их пот, засохшую корку крови на одежде, царапины на коже. Вдохнув поглубже, она корнем языка улавливала едкий горьковатый привкус.
«Это страх», – подумалось ей.
Что ж, возможно. Животные чуют страх. Может, и сларны чуют. Она явно различала в себе что-то животное: опасливую дикую готовность, заставлявшую покрепче сжимать меч, хотя никто не грозил им из темноты.
– И как же вы отгоняете сларнов? – спросила она.
– Манта с Хоббом расставили у каждого входа часовых, – не оборачиваясь, ответила Квора (она обогнала Гвенну на несколько шагов, и голос показался очень далеким). – Сменяют нас каждые несколько часов. И посредине жгут большой костер. С ним сложнее всего… Он так и жрет топливо, а с дровами на острове плохо. Очень скоро нам придется плавать за ними на Харраск, а это рискованно, когда в воздухе птицы Раллена. Но если костер потухнет…
Она не стала договаривать.
– Помнится, не так уж эти гады боялись огня, – покачала головой Гвенна. – Я им тыкала факелом в рыла, а они только шипели, как кипящий чайник, и норовили оторвать мне руку.
– Случается, огонь не спасает, – признала женщина. – Тогда деремся.
– И как, успешно?
– Манта с Хоббом говорят…
– У меня, – перебила Гвенна, – уже уши в трубочку от Манты и долбаного Хобба. Кто эти придурки? С какой стати заправляют вашим жалким цирком?
На этот раз ей ответил Джак:
– Потому и заправляют, что они – единственные настоящие кеттрал. Кроме Раллена.
– Впервые о таких слышу, – нахмурилась Гвенна.
– Потому что они переселились на Арим. То есть жили там, пока мы не перебрались сюда. Они десять лет не летали – с тех пор, как потеряли на Пояснице половину крыла.
– Прямо не верится, – проговорила Гвенна, начиная понимать. – Не просто отсеявшиеся кадеты, а настоящие, подлинные, Шаэль побери, «приземленные». Вот это да!
Приземленные были не такой уж редкостью. Гнездо веками совершенствовало методы отбора, обучения и испытаний. В большинстве те, кто прошел Халову пробу, летали на задания до самой смерти или пока могли держаться в упряжи. Для тех, кто дожил до старости, в гавани Карша выстроили ряд маленьких неприметных домиков. Командование называло эти дома «Приютом ветеранов», но все прочие, в том числе и обитавшие в тех домах хромающие, покрытые шрамами старики и старухи, называли их «улицей Драных Везунчиков». Жилье было не из роскошных, зато располагалось поблизости от общей столовой, от арены, от средоточия дел, а старики больше всего скучали по делу.
Однако бывало иначе – реже, и об этом меньше говорили, но случалось, что прошедший обучение и испытание после нескольких вылетов просто… сдавал. В Гнезде это называлось «боевой травмой». Иногда подразумевались явные раны, но чаще причина крылась внутри: что-то ломалось в уме или в сердце, и люди не могли или не хотели продолжать. Гвенне рассказывали о женщине, плакавшей при виде взрывчатки, о мужчине, которого трясло, как овечий хвост, стоило взглянуть на обнаженный клинок. Гнездо предлагало таким возможность остаться на Карше, но остров, где постоянно шли тренировки и схватки, где летали птицы, где не смолкали рассказы о кровопролитиях и жестокостях, отталкивал их, а значит, для приземленных, как для всякого кеттрал, оставался только Арим.
Кадеты – и Гвенна, и другие – пытались представить себе, каково им живется на острове среди неудачников и сломленных, в этом раю за решеткой, где удовлетворялись все разумные желания, но за попытку его покинуть убивали без разговоров. Пять лет назад она представить себе такого не могла. Гвенна тогда поклялась бы, что предпочтет смерть. Теперь, ближе познакомившись со смертью, она не была так уверена.
Да, отсев и приземленные были пленниками, но ей начинало казаться, что все люди пленники: долга или семьи, совести или прошлых ошибок. Бывает судьба похуже тихой жизни на теплом острове вдали от смертоубийства. Она теперь ясно понимала, что хороший человек может выбрать уход от войны. Только вот беда, иногда война приходит сама, а когда она приходит, заправляют представлением далеко не лучшие.
– А эти двое, Манта и Хобб, с чего ввязались? – нарушила молчание Гвенна.
Квора чуть не споткнулась на ходу:
– До тебя так и не дошло?
Гвенна сдержалась, не врезала ей.
– Я туповата.
– Ввязались все. Ты либо с Ралленом, либо против него.
– А сброд с Крючка?
– Они исключение, – признала Квора. – Но если ты хоть немного учился у кеттрал, ты участвуешь в войне.
– Или ты покойник, – тихо добавил Джак, и каменная глотка пещеры подхватила его голос.
– Если настоящие кеттрал – эти двое, почему на Крючке оказались вы? – спросил Талал. – Почему вас послали в бой?
– Боя не предполагалось, – мрачно объяснила Квора. – Мы должны были наблюдать из укрытия. Изучать их порядки.
Гвенна кивнула – еще один кусочек головоломки встал на место.
– А ребятки в черном выжгли ваше укрытие. Так вам надо было бежать. Ускользнули бы в суматохе.
– Мы решили, что это шанс, – сказала Квора.
– А-а, – протянула Гвенна.
От Джака так и било раскаянием, темным, как давно не видевшая света плесень. Удивительно, как ему хватало сил на что-то, кроме страха и раскаяния. Гвенна от нечего делать задумалась, всегда ли он был так робок и пуглив, или годы тренировок, задуманных, чтобы его закалить, отчего-то произвели обратное действие.
– А чем занимаются Манта и Хобб, – вклинился в ее размышления Талал, – пока вы ведете разведку?
Долгое молчание нарушалось только стуком капель и шорохом шагов по неровному полу.
– Планированием, – откликнулась наконец Квора. – Управлением.
– Иначе говоря, прячутся, – равнодушно бросила Гвенна.
Она еще не видела этих самозваных вождей сопротивления, а уже терпеть их не могла.
– Манта не сражается, – сказал Джак, – и вообще не выходит. Ее очень давно приземлило. Тяжелая боевая травма.
Он, судя по голосу, не разделял злобы Гвенны. Похоже, он скорее жалел женщину.
– Да вы все так или иначе провалились. Потому и попали на Арим.
– Гвенна… – предостерег Талал.
– Нет. Если нам с ними вместе выбираться из этого козлиной жопы, – заговорила она, не дослушав возражения, – не стоит с ними нянчиться, как с запаленной «звездочкой». Что есть, то есть: отсев – ни хрена не кеттрал. Они не закончили подготовки, они не бывали в Дыре. С этим нам и придется иметь дело.
– Может, мы и не кеттрал, – проворчала Квора, – но мы хоть сражаемся.
– Вот об этом, – Гвенна ткнула ее пальцем в затылок, – я и говорю. Вы вылезли, рискнули своей шкурой. Пусть и запороли дело, на хрен, но хоть руки окровавили. А ваши, так сказать, вожди – единственные, кто прошел полную подготовку и годится для такого дела, сидят по норам. Я не ссу тебе в суп, хоть ты и сука. Ты хотя бы делаешь, что можешь. А вот «боевую травму» этой Манты мне не так легко проглотить.
Гвенна зло фыркнула.
Они успели пройти несколько шагов, прежде чем враждебное молчание нарушил Талал:
– А с Хоббом что?
– Он в порядке, – помедлив, ответил Джак. – Зол, но в порядке.
– Тогда что он делал на Ариме?
– Был с Мантой.
Гвенна с присвистом вдохнула сквозь зубы. Ей почти невозможно было представить кеттрал, отказавшегося от полетов, когда под ребрами еще остался боевой дух. Почти. Она попыталась вообразить кого-то, кого любила, бесполезным и забытым. Отдать все, к чему тебя готовили, отказаться от надежды отомстить, свести счеты ради… Чтобы сидеть на завалинке с каким-нибудь жалким сломленным обормотом и любоваться на море? Да, неудивительно, что Хобб зол.
– Так командует он?
– У нас нет строгой субординации, – ответила Квора. – Манта сражаться не может. Или не станет. Ни за что. Зато она во многом превосходит Хобба – в тактике, в знании птиц и прочем такого рода.
– У вас нет птиц, – подала голос Анник впервые с тех пор, как они вошли в Дыру. – Вы забились в пещеру, вас доедают сларны. Пора бы сменить тактику.
– И я о том, – подхватила Гвенна. – Если вашу гениальную операцию придумала Манта, пришло время поискать другого командира.
– Они кеттрал, – возразил Джак. – Единственные кеттрал.
– Уже не единственные, – мрачно усмехнулась Гвенна.

Воняло дымом от факелов и протухшей пищей, мочой и мокрой шерстью. Пещера не продувалась. Воздух как лег, так и лежал: сырой, кислый, жирный и неподвижный. И холодок здесь не бодрил. Мертвящая промозглость. Большой костер, описанный Кворой, они увидели издалека. Гвенна ждала чего-то согревающего, уютного, но из туннеля им открылась туманная красная пасть, багровый просвет, от которого кругом делалось еще темнее. И еще здесь была кровь; давно высохшая, но едкая, она напоминала тем, кто нуждался в напоминании, что у темноты есть зубы.
– Назовитесь! – потребовал часовой, когда они шагнули из тесного, ощетинившегося острыми выступами прохода.
Мужчина был высок ростом, но страшно исхудал – кожа да перевитые жилами кости. Обнаженный клинок, которым он взмахнул перед лицом Гвенны, выглядел надежнее хозяина, но тот держал его, выставив слишком далеко вперед, слишком отклонив от средней линии, так что Гвенна усомнилась, хватит ли у парня умения и силы им толком воспользоваться.
– Это мы, Колт, – устало бросила Квора. – С новыми друзьями.
Гвенна покачала головой:
– Плохой пост для часового. Тот, кто досюда дошел, уже миновал узкое место. Ему бы стоять на двадцать шагов дальше… – Она ткнула большим пальцем через плечо. – Там, где пришлось лезть через уступ.
Колт выпучил глаза. Он так долго таращился на нее, что Гвенна задумалась, в своем ли он уме. Но часовой наконец заговорил, не опуская меча:
– Да ты хоть знаешь, что там дальше? Это не просто пещера.
– А Халова Дыра, – с подступившим к горлу жарким гневом ответила Гвенна. – А там дальше сларны. Знаю про сларнов, я их чуть не целый гнусный день резала. Как раз из-за сларнов и нужно ставить охрану в подходящем месте.
– А ты кто такая, во имя Хала? – вопросил новый голос.
Гвенна резко обернулась к человеку заметно старше Колта, на вид к сорока, крупнее и сильнее. Тот выступил из темной ниши у входа в пещеру, тоже с обнаженным клинком в руке. И в отличие от Колта, похоже, знал, как с ним обращаться, и готов был пустить в ход. Его лицо – густая черная борода, широко посаженные глаза, тяжелый лоб и подбородок – было ей смутно знакомо. Если Квора не ошиблась со временем, он еще жил на Карше, еще летал, когда на Острова попала Гвенна. Впрочем, сейчас это было не важно. Он обошел Колта, словно бесполезный обломок камня.
Квора выдвинулась вперед, но бородач свободной рукой откинул ее, сбив на пол:
– Не лезь под ноги, сука тупая. Ты привела их сюда? Сюда?
Он задыхался от ярости, но при этом не отрывал взгляда от Гвенны. От него несло гневом и смазанной сталью. За его спиной сбились у огня два десятка мужчин и женщин: кто-то уже вскочил на ноги, кого-то они застали спящими, многие схватились за клинки и луки, но неуверенно, словно не обдумали заранее, как встретить угрозу. Гвенна скользнула по ним взглядом и снова обернулась к бородатому:
– Ты, верно, Хобб. Квора о тебе поминала.
Он был высок, более чем на голову выше ее. Об этом стоило помнить на случай, если доведется его убить.
– В последний раз спрашиваю, – сквозь зубы проговорил мужчина. – Потом начну резать. Кто вы такие?
– Насчет часовых забудь, – ответила Гвенна. – Квора говорила, что здесь не ты голова. Где Манта?
Она рискнула – и выиграла. В глубине пещеры, в тени, не тронутой светом костра, дернулась женщина – словно ее обожгла отлетевшая искра.
«Столько лет прошло, а она все еще запугана», – невесело подумала Гвенна.
– Манта, – заговорила она, глядя мимо Хобба и чуть повысив голос. – Ты поставила этого несчастного придурка в неподходящем месте. Возьми, к примеру, нас – мы уже в зале. Если вы хотели нас задержать, так уже опоздали.
Гвенна не знала, чего ожидать от женщины. Она читала доклады по боевым травмам, знала, что те могут давать все мыслимые последствия, но и самые мрачные описания не подготовили ее к паническому воплю.
– Взять их на прицел! Вессик, Ларч, с флангов заходите, с флангов!
Такого пронзительного отчаянного визга Гвенна меньше всего ожидала от типичного хладнокровного кеттрал. И это при встрече с тремя незнакомцами, не потрудившимися даже поднять оружие?
Обитатели пещеры, которых неожиданность приморозила к месту, зашевелились: обнажали клинки, сгибали луки, кое-кто подтянулся за спину к Хоббу, другие – будто только теперь спохватились – искали места, откуда можно было взять пришельцев на прицел. Жалкая каша, но в каше запросто можно погибнуть, особенно если придурки с луками станут пускать в воздух палки со стальными остриями.
– Да ради Шаэля, – заговорила Гвенна, не забывая неподвижно держать руки вдоль туловища. – Нас всего трое. Что вы тут из себя строите?
Вполголоса она добавила:
– Талал…
– Уже, – тихо ответил лич.
– Анник? – не оглядываясь, спросила Гвенна.
– Держу Хобба, – отозвалась снайперша.
Голос ее прозвучал на десяток футов левее и выше. Видно, успела – и когда? – взобраться на какой-то уступ.
Если Хобба и беспокоила нацеленная ему в грудь стрела, голос его не изменился.
– Убери лук! – рявкнул он. – Оглядись. У тебя один выстрел. У меня против тебя десять лучников.
– Хочешь, я его убью? – спросила Анник, Хобба она будто не услышала.
– Нет, не хочу, – покачала головой Гвенна. – Он здесь, похоже, единственный, кто знает, как держать меч. Мы пришли к этой бестолковщине с миром, да они к тому же безоружны.
– Разуй глаза, сука безмозглая, – фыркнул Хобб.
– Талал… – Гвенна подняла палец.
В холодном воздухе разнесся звон лопающихся жил – и следом брань множества мужских и женских голосов.
– Ты думал, у тебя есть лучники, – с тихим весельем заявила Гвенна. – А на самом деле десяток людей с кривыми палками в руках. Анник, если Хобб шевельнется, убей Манту. Остальных не тронь. Не их вина, что ими командуют болваны.
– Их вина, что они подчиняются, – отрезала Анник.
– Я так понимаю, – отмахнулась Гвенна, – выбор у них был небогат.
Хобб подался к ней. Гвенна глянула на его клинок и покачала головой.
– Право, я бы не стала, – сказала она. – Ты и глазом не моргнешь, как Анник прикончит твою пугливую подружку. Ты хочешь что-то доказать, но когда тебя убьют и выбросят в боковой туннель на корм сларнам, докажешь одно: что ты сильно, я бы даже сказала, охрененно ошибался.
Несколько ударов сердца она боялась, что просчиталась, что рослый ублюдок, презрев ее предостережение, поднимет меч и пойдет им махать. Для нее серьезной опасности не было: насчет Анник она не блефовала, но против Якоба Раллена и его злобного кагала; чтобы покинуть Острова с птицами и взрывчаткой, им нужна была помощь этих людей. Все и так складывалось довольно скверно, и не хотелось усугублять ситуацию резней.
Однако Хобб, помедлив, выругался, вбил клинок в ножны и шагнул к ней – так близко, что Гвенна почувствовала его тухлое дыхание.
– Не грози моей жене! – прорычал он. – Никогда.
Жене. Любопытно. Квора точно описала ситуацию. Во всяком случае, в главном. Гвенна насмешливо подняла руки: сдаюсь-сдаюсь!
– Я бы рада никому не грозить, кроме Якоба Раллена. Так, может, отложим мечи, луки и громкие слова и обсудим, что происходит в этой дыре святого Хала? – Она кивнула куда-то на середину пещеры. – Где бы тут присесть?
– Голый камень для тебя жестковат? – осведомился Хобб.
– Обычно я подкладываю подушечку, – ответила Гвенна, двинувшись вперед в уверенности, что Талал не отстанет, – но в виде исключения обойдусь.
Она говорила легко, руки держала расслабленно и подальше от оружия. И взгляды игрушечных солдатиков Хобба старалась встречать по-доброму. Бывало, она сверкала глазами, сама того не замечая.
Остальные бойцы перешептывались, растерянно бормотали, будто молились. О чем молились, Гвенна понятия не имела. Может, чтобы она сдохла, никому не причинив зла.
– Меня зовут Гвенна, – представилась она, опустившись на пол.
Хобб остался стоять, так и нависал над ней. Остальные оборванцы рассыпалась по пещере, но должен же был кто-то сесть первым, не то они всю ночь простоят на ногах.
– Это мое крыло, – сказала Гвенна. – Извините за нескладное начало знакомства.
– Крыло? – Хобб сощурил глаза. – Вы кеттрал?
– Кто же еще? Вы думали, в Халову Дыру забрели в поисках клиентов три портовые шлюшки? Если сумеем не порубить друг друга, мы хотели бы вам помочь.
Из глубокой тени срывающимся от страха голосом крикнула Манта:
– У нее лук!
– Что? – удивилась Гвенна.
– Твой снайпер, – упорствовала женщина. – Ты приказала отложить клинки и луки, чтобы поговорить, а она все еще целит в меня.
– А, – махнула рукой Гвенна. – Я хотела сказать: все, кроме нее, могут расслабиться.
– А она?
– Анник не умеет расслабляться.
– Прикажи ей отложить лук, – прорычал Хобб.
– Ага, этого она тоже не умеет.

19

Пять дней всадники пробивались сквозь лиственничную чащу, а лес все не кончался. Для затянутых шрамами глаз Валина мир оставался непроницаемо темным, но он чувствовал холод яркого, как лед, ветра, отточенного о каменистые склоны гор. Ветер пробивал и кожаную одежду, и сукно под ней. Он нес запах снега и древних вползающих в горные долины ледников.
Гнездо однажды посылало его группу кадет в Ромсдальские горы на двухнедельные учения по выживанию. Ему тогда было всего двенадцать, но он хорошо запомнил черно-серые пики. Костистые горы вокруг Ашк-лана были сложены из чистого белого гранита, и реки там сбегали по гладким каменным изгибам, а скалы Ромсдаля крошились и раскалывались. На высочайших вершинах лежали шапки вечных снегов, а ниже их белого покрывала начинались мелкокаменистые осыпи и завалы огромных глыб, где легче легкого было вывихнуть ногу. Ромсдальские горы почему-то представлялись старыми, старше Костей, придавленными грузом веков и тяжестью мира. И даже на солнце не нагревались.
– Далеко мы продвинулись к западу? – спросил Валин.
Он чуял рядом Хуутсуу: ее пот, и кожаную одежду, и засохшую кровь на руках, – с утра она разделывала пару кроликов.
– Довольно далеко, – не сразу ответила она. – До реки два дня пути, а за ней уже город.
Валин мысленно сложил карту из сотен заученных наизусть в Гнезде.
– Эргад, – заключил он. – Это на северо-востоке Ниша, недалеко от истоков Хаага.
Он чуял безразличие Хуутсуу.
– Груды камней на камне. Теснота такая, что каждый живет в дерьме своего соседа. По крайней мере, в этом я схожусь с вашим личем – такие места следует жечь.
– Балендин там? – спросил Валин.
– Будет, не сегодня завтра. Он сейчас со своей охраной вступает в бой то там, то здесь. Там самая жаркая битва, поэтому он часто там появляется.
– И ты надеешься, что за ним туда придет на охоту Блоха?
Хуутсуу ответила не слишком уверенно:
– Твой друг-воин бьет в неожиданные места, но никогда – в сердце наших сил. Мы будем наблюдать из леса и надеяться, что он нас отыщет.
План Валина не вдохновил, но и другого он придумать не сумел. По словам Хуутсуу, ургулы много месяцев не могли взять след Блохи. Он с крылом попросту растворялся даже в глубоких снегах. Едва ли женщина ожидала, что, усилив отряд слепцом, добьется успеха, а о своем слухе и способности за милю учуять что угодно – хоть лису, хоть человека, хоть медведя – Валин помалкивал. Может, подобравшись поближе, он и сумел бы выследить крыло кеттрал, но не собирался выдавать свой секрет Хуутсуу.
– Мы едем на юг, – ответила на его молчание всадница. – Медленно. Он, ваш друг, скрывается в чаще. Высматривает такие отряды. Если сочтет нас подходящей добычей, объявится.
– Только вот, – заметил Валин, – как бы он не перерезал нам глотки, не дав объяснить, что вы перешли на другую сторону.
Хуутсуу помолчала.
– Мы не скотина, – сказала она. – Мы не аннурцы – не станем смирно ждать, пока нам режут глотки.
Внутри Валина шевельнулась, напряглась темнота. В памяти встали истерзанные лесорубы и звероловы: беззащитные мужчины и женщины, кричащие под ножами ургулов. Рука сама упала на головку топора, щербатая сталь охладила горящую ладонь.
– Они люди, – прорычал он, – а не скот.
– Они слабы. Мы нет, – фыркнула Хуутсуу. – Когда этот Блоха придет, мы будем готовы его встретить.
– Готовы? – Валин слышал гнев в своем голосе и не пытался его сдержать. – Если ты думаешь, будто, выносив троих детей и умея день напролет продержаться в седле, готова к встрече с Блохой, ты дура.
Он услышал, как оборачиваются к нему всадники, и, угрюмо усмехнувшись, заговорил громче:
– Я уж не говорю о тех засранцах, что следуют за тобой.
Кроме Хуутсуу, никто не говорил на его языке, но вызов распознавали сразу. Издевка не требовала перевода. Кони, уловив гнев и растерянность наездников, насторожились. Копыта скрежетали по каменным обломкам.
– Я заключила с тобой мир, – сказала Хуутсуу, – чтобы сразиться с этим личем.
– Ты, – огрызнулся Валин, – заключила со мной мир, потому что приняла за оружие. Ну так давай проверим.
Кровь билась у него в висках, в ушах, ревела, как пламя. Он и вторую руку опустил на топор:
– Проверим? Есть желающие?
Он, как камни, метал слова в зазубрины тишины.
– Остерегись, – резко одернула его Хуутсуу. – Эти воины повинуются мне, но ехать бок о бок с аннурцем им не по вкусу.
– Хочешь сказать, что не способна править своими людьми?
– Править! – Она выплюнула слово, словно оно горчило. – Это для императоров и их овец. Ургулы – свободный народ.
– Видел я вашу свободу. И шрамы от нее видел.
– Убога свобода, которая не оставляет шрамов.

Лагерь разбили до наступления ночи. В степях ургулы преспокойно скакали и в темноте, но северные леса с валунами и лезущими из земли корявыми камнями – опасная дорога даже для малорослых, твердых на ногу лошадок. Всадники собирали хворост для костра.
Его слабое тепло так и манило продрогшего от ночного морозца Валина, однако он не желал ночевать среди ургулов. Пока что никто не пытался его убить, но это не значило, что и не попытается. Может, ургулы согласны вместе с Хуутсуу искать Блоху. А может, и нет. Понимай он язык, знал бы лучше, но он не понимал и потому не знал. Он выбрал ровный клочок толсто устеленной палой хвоей земли – узкую полоску, заклиненную между двумя валунами. Обшарил руками и, убедившись, что подход есть только с юга, устроился спиной к камню. Было холодно, но к холоду Валин привык.
Сначала он не закрывал глаз, таращился в бесконечную бездну темноты. Между камнями выл ветер, взбивал мелкую крошку и трепал лохмотья, которые уделили ему ургулы. Если вслушиваться, в ветре различались голоса – пугали, дразнили, сводили с ума: еще немного, и уловишь в звуках смысл.
«Просто ветер, – твердил себе Валин. – Гребаный ледяной ветер».
Но ветер прорывал возведенную им стену слов, и понемногу он сдался, открыл разум его завываниям.
Так вопили жители Андт-Кила. Вопили, сражались и умирали, пока Валин, затаившись на маячной башне, смотрел, ждал и бездействовал. Ургулы жарили над костром полоски крольчатины, а Валину их стряпня напоминала смрад горелой человеческой плоти, обуглившихся в пожарах мужчин и женщин. Ночной холод когтями впивался в тело, но Валин вспотел, драные остатки кеттральской черной формы промокли насквозь.
Такими были почти все его ночи. И многие дни. С темнотой являлись воспоминания и с ними ужас, а выхода из темноты у него не было.
Рано или поздно, чаще к середине ночи, тело уставало дрожать и ему удавалось заснуть – изнемогающий разум накрывало жестокое беспамятство.
«Кое-что я исправил, – сказал он себе, вспоминая ребенка, носившего его имя, перепуганного, но отважно требовавшего спасти родных. – Однажды я поступил правильно».
Слова не помогали. Тело все так же дрожало, ржавые колеса памяти крутились по тем же наезженным колеям. Кеттрал научили его выбираться из крепостей десятка разных типов, но ни словом не намекнули, как уйти от собственных мыслей.
Он долго сидел так, дрожа от воспоминаний, – так долго, что чуть ли не с облегчением услышал шаги Хуутсуу в темноте: ноги легко ступали по ковру листьев и хвои, дыхание казалось теплым эхом сильного ветра.
Она остановилась чуть поодаль, должно быть разглядывая его. Стемнело давно, а со счета лунных месяцев Валин сбился и не отличал полнолуния от новолуния. Возможно, сейчас камни вокруг заливал яркий млечный свет.
– Что с тобой? – наконец заговорила она.
Он перестал дрожать – тело или разум распознали угрозу и готовились ее встретить. Чтобы женщина не возвышалась над ним, он сам встал, взялся за нож. Пояс тяжело, веско оттягивали два топора с короткими топорищами – их тяжесть была опорой, не давала уму соскользнуть во внутреннюю темноту.
– В котором месте? – спросил он.
– Что ты слепой, я уже слышала. И едешь ты, как слепой, и ходишь, как слепой.
– Значит, так оно и есть?
– Слепой не сделал бы того, что сделал ты у хижины зверолова. Слепой не выхватывает стрелы из воздуха.
– Может, тебя глаза обманули.
– Я видела то, что видела, – сердито возразила Хуутсуу. – Ты с пятнадцати шагов всадил топор в моего таабе. Или я узнаю как, или наши пути разойдутся.
Валин переждал двенадцать вздохов, хоть и чувствовал, как бьется о ребра сердце и поджимаются мышцы. Речь шла не о том, чтобы каждому двинуться своей дорогой, спокойно уехать прочь. Теперь без боя с ургулами не разойтись, и что-то в нем – то, что сохранило ему жизнь в водах Шрама и в зимнем лесу, – тянулось к бою, толкало выхватить топоры и рубить, рубить. Это должно было кончиться его смертью, но его и к смерти тянуло.
«Но Балендин еще жив», – угрюмо напомнил он себе.
Сколько он ни твердил, что покончил с войной, но то, что можно бурчать наедине с собой в ледяной тьме лесного логова, не стоило говорить там, где вокруг множество людей по горло в войне. Умереть он бы не отказался, он был готов умереть, но тогда почему бы не уволочь за собой Балендина?
– Я не все время слепой, – наконец признался он.
Ветер обстругивал острый край тишины.
– Не понимаю, – сказала Хуутсуу.
– Я тоже. Большей частью я вижу одну темноту. Слышу отлично. И чую. Но не увижу и руки перед собственным носом.
– А в бою?
– В бою иначе. Когда надо, когда меня хотят убить, я могу драться.
– Видишь? – резко спросила Хуутсуу, доверия в ее голосе не было.
– Да, – сказал Валин, вспоминая формы, вернее, не формы, а очертания, черные на черном, вырезанные его разумом из сплошной темноты. – Вижу достаточно, чтобы сражаться. Чтобы убивать.
– Так… – произнесла Хуутсуу.
Уронила небрежно, коротко. Слово не заглушило шороха выскальзывающего из ножен меча, участившегося пульса, переступивших по камням ног. Валин и без своего странного не-зрения знал бы, что надо двигаться, отражать удар, но помимо этого он увидел больше – меч рассек его слепоту, двигаясь и не двигаясь, медлительно до слез. Ему ничего не стоило проскользнуть под выпад, жесткой ладонью ударить ее в челюсть, так что она, щелкнув зубами, навзничь завалилась на камни.
И все кончилось. Он слышал дыхание Хуутсуу, чуял свежую кровь, но с тем же успехом мог стоять в глубочайшей яме Халовой Дыры с давно погасшим факелом в руке.
– Так, – сказал он.
Если удар не объяснил ей всего, слова не помогут.
Хуутсуу поднялась, вернула меч в ножны.
– Я не понимаю, – медленно заговорила она (он чуял ее недоверие острее дыма от пылавшего в сотне шагов костра). – Я не понимаю, но я многого в этом мире не понимаю.
Валин только кивнул. Он вдруг устал, слишком устал для такого пустякового усилия. Захотелось сесть, откинуться затылком на валун, закрыть глаза, чтобы их не жалил ветер. Он остался стоять.
– Я тебе объясню: у меня нет глаз. Вот и все.
– А может быть, – ответила Хуутсуу, – ты благословлен? Я знавала таких…
– Кому слепота не мешала драться? – перебил Валин.
– Нет. Их благословение было другим. Благословение Квины… оно как прикосновение бога к телу. В твоей слепоте есть что-то от святости.
– Хрен бы ты понимала в святости! – огрызнулся Валин.
Слышать, как ургулка толкует о святости после всего, что они сотворили с Аннуром… Простого человеческого гнева тут было мало. Он чувствовал, как растянулись в оскале его губы.
– Вы все выродки. Уроды. Безумцы. Не знаю, как вы до такого дошли, но ваше поклонение боли – болезнь.
– Что ты знаешь о боли?
Не успев осознать, что делает, Валин схватил ее за горло. Он ощутил напрягшиеся под его пальцами жилы шеи, притянул ее ближе. Услышал, как она давится, выжимая звуки из перехваченного горла. И улыбнулся.
– Посмотри мне в лицо, – прорычал он.
Он держал ее так близко, что ей ничего другого не оставалось. Ее рваное дыхание обжигало ему щеки.
– Посмотри на мои глаза.
Хуутсуу обеими руками отрывала его пальцы. Он перехватил одну и притянул ее ладонь к своему боку, к бугристому шраму от ножа Адер.
– Чувствуешь? Что скажешь? Это не больно? Может, я немножко представляю, что значит боль?
Валин вдруг проникся таким отвращением к Хуутсуу и ее дикарскому божеству, что выпустил женщину. Однако она не отшатнулась, а придвинулась еще ближе – так близко, что коснулась губами его уха. И тут же он ощутил боль: ледяное острие ножа, проникнув под черное сукно, коснулось груди, вспороло кожу, взрезало мышцы.
Он решил было, что странное зрение наконец ему отказало. Не пришло с насилием.
А следующей мыслью, когда он уже перехватил ее запястье, было, что он оказался глуп и медлителен и за то будет убит ургулкой. Эта мысль не принесла с собой страха. И сожаления тоже. Он мрачно подумал, что вот так и Пирр была равнодушна к собственной смерти. И только потом понял, что смерть ему не грозит.
Хуутсуу вела острием ножа по мышцам груди вдоль ребер. Длины клинка вполне хватило бы достать до сердца, но она не вогнала его вглубь, а, подцепив за вспоротые мышцы, притягивала Валина к себе. Он подчинился, как подчиняется водяной буйвол с кольцом в носу, подался за ножом и снова ощутил на лице ее горячее дыхание.
– Покажи, – прошептала она.
Он снова схватил ее за горло, сам не зная, задушить хочет или оттолкнуть. Боль, темнота, неровное дыхание.
– Что показать?
– Покажи мне, – проговорила она, притягивая его кончиком ножа, как крюком, – что ты знаешь о боли.
Он не успел ответить: ее рот накрыл его губы – жаркий, голодный рот, губы, язык, зубы, лихорадочное дыхание. Он крепче сжал пальцы, оторвал ее от земли, отвечая на поцелуй, если такую злобу можно назвать поцелуем. В бесконечной пустой слепоте ярче звезд в ночи горели две точки: алая боль от вошедшего в грудь клинка и белый огонь желания, похожего на ярость. Она задрожала, когда он швырнул ее спиной на плоский камень, застонала от боли или наслаждения и свободной рукой вцепилась ему в пояс.
Пряжка была простая, отстегивалась легко, но она отстегивать не стала. Вытянула из ножен на поясе свой нож, прервав поцелуй, оттолкнула его и полоснула лезвием по кожаному ремню так быстро и нажимисто, что зацепила ему бедро. Ремень разошелся, а она уже резала одежду, раскрывая ткань острым ножом и в спешке оставляя на коже неглубокие порезы, пока сукно, меха и кожа не сползли с него, открыв все тело ветру с ледников.
Ветер был холоден, кусал кожу, зато теплой была заливающая его грудь кровь, и теплым был язык Хуутсуу, облизавший рану на груди. Когда она снова поцеловала его, он ощутил вкус крови, и что-то в нем порвалось, лопнула последняя нить, связывавшая его с цивилизацией, и оба ножа оказались в его руках, и кровь горячо омыла тело, и он увидел ее, увидел, как катаются желваки на ее скулах, пока он срезает с нее меха, увидел борозды на коже – свежие поверх старых шрамов. Черной на черном он видел ее запрокинутую голову, открытое горло, выгибающуюся спину, тянущие его к себе руки, а потом все погрузилось в темень, и в его мире остались только вопли, кровь, слепящая боль и раздирающее, жестокое блаженство, с которым он не мог и не хотел бороться.

20

Адер стояла на балконе своих покоев в башне Журавля. В ста шагах под ней лежали дворы, сады и храмы Рассветного дворца, но она не смотрела вниз. Она смотрела на север, за край медных, сланцевых, драночных крыш Аннура. На улицах и в переулках еще висел утренний туман с Разбитой бухты, и Адер, хоть и слышала, как просыпается город, слышала брань возчиков и лодочников, стук открывающихся лавок, распевные крики зеленщиков и рыботорговцев – свежие звуки дня, видела на этих улицах только неподвижную белую мглу. Утро состояло из звуков без движения, словно живые покинули Аннур, оставив его призракам.
Балкон располагался много выше самых высоких корабельных мачт, выше круживших над гаванью чаек, но и с него, даже до боли в шее запрокинув голову, она не могла увидеть вершины Копья Интарры. Стеклянная стена поднималась занавесом всего в ста шагах от нее, но вершина скрывалась в облаках.
Нира скользнула по стене взглядом и крякнула:
– Копье Интарры, о, моя дряблая жопа!
– Ты не веришь, что это наследие богини? – спросила Адер.
Она всю жизнь прожила во дворце, но есть зрелища, к которым невозможно привыкнуть. Никак.
– Копье значительно превосходит древностью записи кшештрим.
– Превосходит древностью… – Нира покачала головой. – Неудивительно, что Лехав распознал тебя на полпути к Олону. Ты всегда будешь говорить как принцесса.
Адер не ответила на колкость. Она с радостью выдержала бы хоть сотню, лишь бы видеть в Нире слабый отблеск прежнего огня. Адер, конечно, нуждалась в ней для воплощения задуманного, в одиночку она бы не проникла в Копье, но еще важнее для нее было, что рядом есть кто-то, с кем можно поговорить, кто поговорит с тобой. В первые часы ей показалось, что прежней Ниры больше нет, что жизнь вытекла из нее, острые углы стесало предательство брата. Старуха допила большой кувшин вина и, к отчаянию Адер, уснула прямо за столом. Но проснулась она уже чуть более живой. В это утро она почти с прежней бодростью взобралась по лестнице до покоев Адер, да и сейчас задиралась с жаром, какого в ней не было после возвращения.
– Само название Копье Интарры древнее, – говорила Адер. – Я в детстве неделю искала в старых томах объяснений его происхождению. Этимология…
– Нассать на твои этимологии, – цыкнула Нира; перехватив клюку, она ткнула концом в громаду башни, как тычут в обидчика. – Какая богиня дала бы свое имя величайшему в мире хрену?
Адер хотела возразить, но осеклась. Они вышли на балкон обдумать штурм башни или хотя бы способ в нее просочиться, а не для споров о древней истории. Бросив еще один взгляд на Копье, она перевела глаза на то, что было ближе, меньше и доступнее: на лаковую шкатулку, которую Нира поставила на стол.
– Так это он?
Нира обожгла ее взглядом:
– Ясно, он. Думаешь, я таскаю в кшештримских сундуках свои грязные подштанники?
Шкатулка была невелика. Адер могла бы накрыть ее двумя ладонями, а по глубине в нее едва легла бы пара винных бутылок. Ящичек выглядел непритязательно: ни золота, ни серебра, ни причудливых витых ручек, ничего яркого и блестящего, привлекающего взор. Но, подвинув его к свету, Адер увидела, что Нира права. Поверхность, показавшаяся сперва просто черной, состояла из множества слоев и тонов, то чернильно-прозрачных, то дымчатых, то скользких, как грудной плавник щуки, то поблескивающих черненым серебром. Издалека все это сливалось в сплошную темноту, а поверти шкатулку в луче, и в крышке всплывали прекрасные и сложные тени. Адер чудилось, что она различает раскрытую ладонь, солнце в почти полном затмении, обнявшуюся в танце пару, но при попытке всмотреться очертания менялись, как струи быстрой реки, и пропадали.
– Неприметной ее не назовешь, – заметила Адер.
Нира пожала плечами:
– Ил Торнья хотел уберечь содержимое, а я не собиралась всю дорогу от Эргада тащить на себе железный сундук.
Адер взвесила шкатулку на руке и поставила обратно на стол.
– Как она открывается?
Старуха коснулась крышки кончиком пальца, сосредоточенно свела брови и проделала ряд быстрых четких движений. Крышка щелкнула и отскочила.
– Кеннинг? – спросила Адер, невольно попятившись.
Нира подмигнула ей:
– Кшештрим, хоть и злобные ублюдки, не брезговали дарами личей, не в пример нам.
Адер задумчиво кивнула. Об этом она читала. После войны, когда люди ровняли с землей города кшештрим, им попадались тысячи изделий: клинков и шкатулок, статуй и обелисков не вполне… естественного происхождения. Они уничтожали эти находки – те, которые удавалось уничтожить. Немногочисленные историки, осмелившиеся затрагивать эту тему, прослеживали человеческую ненависть к личам от тех первых очищений.
Она отбросила эту мысль. Ее интересовало не происхождение шкатулки, а ее содержимое. Адер одним пальцем подцепила крышку, приподняла и обомлела.
В черном бархате в крошечных гнездах лежали полтора или два десятка флаконов с вырезанными на стекле названиями. Она узнавала не более половины: сладкорог, сумрак, итириол… Но и этого хватило, чтобы угадать содержимое остальных. Яда, присланного ил Торньей, хватило бы отравить весь совет, убить всех обитателей Рассветного дворца.
– И это… это у него так и лежало? – спросила Адер.
– Я больше тысячи лет прожила, – ответила Нира, – а рядом с этим ублюдком, считай, дитя. У него, может статься, горы такого дерьма по всему свету, тайные клады под Ромсдальскими горами или потаенки на неведомом острове в Разбитой бухте.
И снова безнадежность противостояния захлестнула Адер, поволокла ее, как волна зимнего моря. Только подумать, что когда-то она замышляла идти на него войной… Он на годы вперед предугадал все ее планы, смешные и глупые. Мыслимо ли вырвать Аннур из рук, державших его веками?
– Посмотреть на тебя, ты подумываешь, не хлебнуть ли самой из этих склянок, – разорвал ее размышления суровый голос Ниры.
Подняв голову, Адер встретила ее взгляд и увидела в морщинистом лице опасения или заботу.
– До сих пор он опережал нас на каждом шагу.
– Но пока что не победил, – сказала Нира.
– Ты уверена? Мы не знаем, чего он добивается на самом деле.
– Если послушать твоего брата – смерти Мешкента.
– Я не верю Кадену, – скривилась Адер. – И уж точно не верю кшештрим, которого он держит при себе.
– Чего бы ил Торнья ни добивался, ясно, что пока не добился, – отрезала Нира.
– Ясно? – подняла бровь Адер.
– Бык, получив свое от коровы, обычно больше не дергается. Опустошив мошну, уходит пастись или спит.
– Ил Торнья – не бык.
– Мужчины… – передернула плечами старуха. – Быки… Кшештрим… Главное, если бы ил Торнья победил, он кончил бы войну.
Адер обратила взгляд на север, к Эргаду, туда, где ил Торнья сдерживал напор ургулов. Плохо дело, если надежду ищешь в продолжении войны. То, что ил Торнья еще чего-то хочет, – сомнительное утешение, но другого у нее не было. Она повернулась к шкатулке.
– Это что? – спросила она, указывая на полдюжины металлических трубочек, уложенных в бархат напротив флаконов.
– Бомбы, – ответила Нира.
Адер отдернула руку:
– Бомбы?
– Изделие кеттрал. «Звездочки», «кроты», «фитили». По два в каждом.
– И что, о, Интарра, мне делать с кеттральскими бомбами? – выдохнула Адер, не отрывая глаз от взрывчатки.
– Я бы сказала, что-нибудь взрывать, но на меня не ссылайся. Пророчица у нас ты.
– Они безопасны? – спросила Адер, разглядывая тонкие трубочки.
– Я их сюда довезла и жива осталась. – Старуха ткнула пальцем себе в грудь. – Две руки. Две сиськи, обвислые, но еще держатся. Две ноги.
Нира снова пожала плечами.
– Начинаю понимать, почему он не хотел, чтобы кто-то сюда заглядывал, – тихо присвистнула Адер.
Нира покивала:
– Вопрос в том, как нам это применить, – она ткнула пальцем сначала в шкатулку, затем в Копье, – к той сучке, что сидит там.
– Да, – неуверенно согласилась Адер, – тут поломаешь голову.
Она теперь разглядывала башню, дивясь дерзкому замыслу ил Торньи.
– Такого, знаешь ли, еще не бывало. Никто не проникал во дворцовые темницы.
– Давай не будем называть это темницей, – поморщилась старуха. – Темница, она под землей.
– А эта нет, – задумчиво покачала головой Адер. – Туда и раньше пытались пробраться, иногда с боем от самого основания башни. Тощий Том достиг тридцатого этажа, а там его порубила охрана. Выше его не поднялся никто.
– Ну, мы будем малость покруче Тощего Тома, кто бы этот хрен ни был.
– Мятежник, – рассеянно пояснила Адер. – Он жил двести лет назад. Крестьянин.
– Потому и тощий. Но ты-то принцесса, пророчица. Спорим, тебе попроще какого-то крестьянина пробиться в охраняемую башню.
– Дело не в башне. – Адер прищурилась.
Стекло стен обычно отражало солнце, небо, медные и черепичные крыши Аннура. Но если они сверкали не слишком ярко и если взглянуть под нужным углом, иногда удавалось рассмотреть кое-что внутри. С балкона Журавля Адер с трудом, но различала перелом в том месте, где человеческие постройки уступали место огромному столбу пустоты.
– Войти и подняться до отцовского кабинета я могла бы хоть сейчас, как миллион раз поднималась в детстве. Вопрос в том, что дальше, что – выше.
– Как я понимаю, дальше встречают не так радушно?
Адер кивнула:
– Стража стоит там, где начинается лестница от тридцатого этажа, и еще пост на тысячу шагов оттуда, на тюремном уровне.
– В мое время, – заметила Нира, – стража живо убиралась с дороги, когда в дверь стучалась императрица. Величественно прищелкнуть пальчиками, притопнуть святым каблучком, и все перед тобой на брюхе.
– Не пройдет, – поморщилась Адер. – Тристе охраняют, как никого во всем Аннуре. Я могла бы подобраться так близко, чтобы ее убить, но об этом будет знать весь дворец, поцелуй его Кент.
– Пусть себе знает, – пожала плечами Нира.
– Нет, – возразила Адер. – Совет и без того меня ненавидит. Они ухватятся за любой повод разорвать договор. Если я открыто войду и убью девушку, назавтра они бросят меня на ее место.
– Тогда… что же? Уссышься, забьешься в нору, все бросишь?
Вместо ответа Адер окинула взглядом поля за городом, потом посмотрела дальше – туда, где земля и небо сливались в золотой рассветной дымке. На сколько видно с этого балкона? На пятьдесят миль? На сто? А сколько отсюда до стен Эргада, до холодной крепости, где ил Торнья держит ее дитя? Она бы припомнила расстояние, стоило постараться, извлечь из памяти крепко запечатленные карты. Она не стала вспоминать.
Далеко. Так просто и так ужасно. Слишком далеко. Столько беспощадных миль, и в самом конце ее сын.
– А если мы ее не убьем? – тихо спросила Адер.
Нира сузила глаза:
– Покойница. Такова сделка. Мы убиваем девчонку-лича, и ил Торнья сохраняет жизнь твоему сыну.
Кивнув, Адер заставила себя взглянуть в лицо советнице.
– Знаю, – тихо ответила она.
– Знает она! Знает! – Нира плюнула с балкона. – Должна тогда понимать, что, если ты не убьешь ее, он убьет его.
Адер закрыла глаза. В ней приливной волной поднимался страх – темный, ледяной, неумолимый. Стоило подумать, что маленькая грудь Санлитуна замрет, что его пальчики навсегда разожмутся, и все ее тело требовало подчиниться, повиноваться, выполнить то, чего требовал ил Торнья. Она прорвется в темницу, она вольет яд из склянки в глотку Тристе, она будет сжимать ее покрытое волдырями, корчащееся тело, лишь бы жил сын.
Только это его не спасет.
Снова и снова она спотыкалась на этой мысли.
– Если мы убьем Тристе, – заговорила она, удерживая взгляд Ниры и медленно перекладывая мысли в слова, – как тогда поступит ил Торнья? Отдаст моего сына? Вернет тебе брата?
Нира стиснула зубы.
– Оши он живым не отдаст, – сказала она. – Слишком в нем нуждается.
– И Санлитун ему нужен. Пока мой ребенок у него, он владеет игровой доской. Он не только прорубился на волю, но и затянул петлю на моей шее.
– Мне это тоже не по вкусу, но с петлями оно так и бывает, – огрызнулась Нира. – Начнешь затягивать, тебя же и задушит.
– Нас в любом случае задушит, – тихо ответила Адер. – Все эти союзы, договоры – пустые слова. Если я что и поняла про ил Торнью, так вот что: какое бы он ни вел сражение, в какой бы войне ни побеждал, он не за нас. Он нас использует – тебя, меня, Оши, Санлитуна, – а потом сбросит с доски. Рано или поздно, когда ему будет удобнее.
Нира развела руками, покачала ладонями, как чашами весов:
– Если уж выбирать, рано умереть или поздно, лучше поздно. Между первым и вторым уйма времени. Может, дождемся, чтобы кто-то ткнул эту тварь ножом.
– А если не дождемся, нам конец. Нам с тобой. Оши и Санлитуну. Однажды я дала ил Торнье то, чего он желал. Даже и не однажды – всю дорогу от Аннура до Эргада. Я простила ему смерть отца. Я доверила ему свои войска. Я думала, что держу его в узде, – а он захватил моего сына.
– Можно подумать, я не знаю, женщина! Что толку заново повторять? Я сама с удовольствием вогнала бы ему в глаз ржавый нож, но отсюда не доберусь, и ты не доберешься. Он стянул петлей нас обеих. Дай срок, попробуем ее порвать, но не теперь. Глупо упираться, когда на кону твой мальчик.
Адер уставилась на Копье Интарры, вгляделась сквозь солнечный блеск. Где-то в этой сияющей башне, много выше кромки пришедших с моря облаков, была тюрьма, а в этой тюрьме – лич Кадена, Тристе, за жизнь которой ил Торнья угрожал Санлитуну.
– Глупо ли? – покачала головой Адер.
– Что?
– С убийством Тристе – глупо упираться?
– Она, ясное дело, опасна, – сердито махнула рукой Нира. – Тут я с тобой соглашусь. Но в этом мире полно опасных тварей, и я готова поспорить, что она не из худших. Возьми хоть моего братца: Оши бы не глядя открутил малютке голову. Для большой игры она ничего не значит. Мы ее убьем. Твой сын будет жить. Ты будешь жить. А драться станем позже, когда найдется за что.
– А если и за нее стоит драться? – спросила Адер.
«Что я упустила? – гадала она, представляя сидящего напротив ил Торнью, его задранные на стол ноги в чистых, без пятнышка, сапогах. – Чего я не разглядела, ты, ублюдок?»
– С чего бы? – прищурилась Нира.
– Меня называют пророчицей Интарры. Согласно договору, я законный император Аннура.
– Мне уже целовать тебя в зад или сперва подотрешься?
– Я не о себе говорю…
– Да ну?
– Это роль. Роли. Других таких нет. Ил Торнья очень старался оказаться рядом со мной из-за этих титулов. Ему важно было получить поддержку императора, получить мою печать на каждое свое решение. Это давало ему свободу, власть.
– У него и без тебя полно власти, девочка, – заметила Нира и все же впервые кивнула на ее слова.
– Конечно, но все же не зря он заключил со мной мир. Знает, что, если я умру или исчезну, он больше не кенаранг. Из высшего военачальника Аннура он станет обычным воеводой, а это осложнит ему дело.
– Какое дело?
– Для начала – войну против Длинного Кулака, – ответила Адер. – Все его действия, начиная с поставок воюющим частям, опираются на мощь Аннура. Без меня…
– Без тебя он усадит на трон другую дуру или дурака.
– Возможно, – признала Адер, – но те не будут Малкенианами. Других таких глаз нет. Для продолжения войны ему нужен единый Аннур, а Аннур объединяют прежде всего Малкенианы.
– Не скажу, что ты не права, – нахмурилась Нира, – но ты ссышь против ветра, если воображаешь, что ил Торнья не решится тобой пожертвовать.
– Да я о том и говорю! – воскликнула Адер. – Он мной уже пожертвовал. Он списал меня со счетов, когда потребовал, чтобы я добралась до Тристе, убила ее.
– Может, тебя и не поймают.
– Может? – возмутилась Адер. – Он требует, чтобы я пробилась в самую недоступную тюрьму мира.
– Чтобы мы пробились.
– Великолепно. Принцесса с императорским титулом и безумная лич.
– Полубезумная, – насупилась Нира.
– Все равно. Тут все против нас. – Адер покачала головой. – Поначалу я решила, что он хочет моей смерти. Хочет таким способом от меня избавиться. Но это не объяснение. Убить меня он тысячу раз мог в Эргаде, никто бы и не узнал. Зачем отсылать меня за сотни миль, сваливая эту работу на других?
– Прекрасно. То есть он действительно хочет покрошить Тристе на жаркое. Мы это и так знали.
– Не в том дело, что он хочет ее смерти, – покачала головой Адер, заново перебирая кусочки головоломки. – А в том, что хочет так сильно. Из-за нее он готов пожертвовать императрицей, которую уже поработил, захватив ее сына. И чего ради? Ради зыбкого шанса, что вдвоем мы доберемся до пустоголовой красотки-лича? Это называется выгодный обмен?
Старуха уже не морщилась, а медленно кивала.
– Ты думаешь, крошка-лич твоего братца сильнее, чем себя показывает?
– Не знаю, – с досадой отозвалась Адер. – Я не знаю. В том-то и дело. Я не могу понять, зачем ил Торнье так нужна ее смерть, но вижу, что для него это важно. И это наводит на мысль, что, прежде чем травить или взрывать, надо бы с ней поговорить.
– Похоже на правду, – брюзгливо согласилась Нира, уставившись на Копье Интарры с такой злобой, словно вместе с Тристе в башне заперли все, чего добивался ил Торнья. – Видно, мои старые мозги совсем ссохлись, что я сама не додумалась.
Но в ее взгляде, обратившемся к Адер, блестел живой ум.
– Ты ведь понимаешь, что это значит?
– Нет, – сказала Адер. – Не совсем.
– Я не про саму девушку. Я про то, чтобы ее вытащить, нарушить приказ мерзавца-кшештрим.
– Он на севере, на границе. Если повезет, он и не узнает, что мы ее не убили.
Нира фыркнула:
– Только почудится, будто поумнела, тут ты и выдашь полное ведро дури.
– Не может же он знать все! – возмутилась Адер, хотя холод в животе доказывал, как мало она верит своим словам.
Ил Торнья каждый раз опережал ее на целый дневной переход. Даже когда ей удавалось застать его врасплох, это ничего не давало. Она привела к нему Ниру с Оши и несколько месяцев верила, что они – ее оружие, а этот ублюдок, выгадав подходящее время, перехватил его и присвоил с легкостью легионера, отнимающего ножик у ребенка.
Что-то в ней молило подчиниться, послушаться. Если делать, как велит ил Торнья, сын будет жить.
«Может быть», – поправил голос откуда-то из глубины.
– Ты если что и видишь, – заговорила Нира, – так прочувствовать не умеешь. Ил Торнья, детка, не человек. Твой сын для него не дороже камешка на доске ко. Как и Оши. И мы с тобой. Пока мы вписываемся в его стратегию, он нас не трогает. Станем мешать…
Нира взмахнула рукой, словно сбрасывала фишки с доски.
– Ему это ничего не стоит. – Она покачала головой. – Я с тобой спорить не стану. Мне, старой безмозглой суке, терять нечего. Я хочу с ним драться. А вот ты… Ты храбрая девочка, но, клянусь черной задницей Ананшаэля, до чего же бываешь тупой! Я хочу, чтобы ты до конца поняла.
Адер с изумлением увидела на глазах старухи слезы – маленькие, блестящие на солнце капельки, твердые, как осколки стекла, и поразительные, как алмазы.
– Ты оставила под моей защитой сына, – тихо сказала Нира, – а я позволила гаду его захватить.
– Нет. – Адер тронула свою советницу за плечо. – Ты не позволила. Ты сражалась и не сумела победить, но не ты его отдала.
Она поняла, что дрожит, и возненавидела себя за эту дрожь. Уж конечно, отец не дрожал никогда, даже отсылая из дома сыновей.
– Я понимаю, как опасно выступать против него. Свет доброй Интарры, неужто я не понимаю? Я готова даже признать, что сопротивление бесполезно, но я знаю и еще кое-что. Я знаю, что, если мы уступим ему то, чего он добивается, мы проиграем. Может быть, не сразу, но вскоре, а если уж все равно проигрывать, если я все равно потеряю сына, так я хоть не сдамся без боя. Я приму бой и, вероятно, погибну; вероятно, он убьет моего ребенка, но ничего большего не добьется. Ничего не дам ему доброй волей, пусть попробует отнять!
Нира поморщилась, скосив глаза на свое плечо. Адер только теперь заметила, что ее рука, лежавшая на плече старухи, скрючилась, пальцы-когти сквозь платье вонзились в плечо.
– Больно, – сказала Нира.
Адер не разжала пальцев.
– Ты мне поможешь?
Лицо Ниры было мокрым от слез.
– Ты еще спрашиваешь, – шуршащим, как солома, голосом проговорила она. – Видно, ты еще глупей, чем я думала. А я думала, глупее некуда.

Смех вылетел на балкон прежде нее – легкая радостная девичья трель.
– Какое небо! О, ваше сияние, какое оно голубое! Не могу поверить, что то же небо видно из моего скромного окошка. Ох, и океан!
Нира скривилась. Она чуть не все утро спорила, отказываясь включить в их нарождающийся заговор лишнего человека. Подсчитывала риски, рассматривала их со всех возможных сторон, между тем как Адер стояла на одном простом факте: им с Нирой вдвоем Тристе не вытащить.
– Нам понадобится помощь, – снова и снова твердила она. – Мне это нравится не больше твоего, но ясно, что без помощи не обойтись.
Сейчас, когда «помощь» пришла, это показалось далеко не так ясно.
– Добро пожаловать, – проговорила Адер, отстраняя недобрые предчувствия и оборачиваясь к проплывшей в балконную дверь новой сообщнице. – Спасибо, что отозвались так быстро.
– Это честь для меня, ваше сияние. Приглашение в верхние покои Журавля! Разве я могла устоять? Хотя теперь я вижу, что мне здесь не место. Вы убили меня одним видом. Прежде я была довольна моим бедным домишкой, а теперь просто жить не смогу без башни.
Она вся была шелк, трепет, восторженные жесты. Адер не обращала на них внимания, как и на разговоры о бедном домишке и скромном окошке.
«Если слухи правдивы хоть наполовину, – думала она, – ты могла бы выстроить себе десяток башен не хуже Журавля, да еще набить их золотыми солнцами».
– Нира. – Адер повела рукой. – Познакомься, это Кегеллен, одна из троих представителей Аннура в совете. Кегеллен, Нира – моя мизран-советница, прибыла недавно с севера.
– Мизран-советница, – промурлыкала Кегеллен, приседая в изящном реверансе и склоняя голову. – Какая честь!
Нира, похоже, не видела никакой чести.
– Первая воровка Аннура, – без обиняков бросила она.
Женщина выпрямилась. Полное тело не мешало ей двигаться грациозно и плавно, как танцовщице. Она извлекла из рукава бумажный веер, встряхнула, раскрывая, и легкими движениями стала обмахиваться.
– О, уверена, я не заслуживаю звания «первой». Я, конечно, воровка, но таких, как я, немало.
Она говорила мягко, но Адер видела ее взгляд. Выросши среди министров и заезжих принцев – умных, проницательных и хищных мужчин, – она давно научилась читать по глазам. Кегеллен все улыбалась и рассеянно покачивала веером, но ее зеленые глаза блеснули при виде старухи. В них не было ни особого почтения, ни страха. А было… любопытство.
– Никогда не думала, что доживу до дня, когда на Нетесаном троне воссядет женщина, – ловко сменила тему Кегеллен; ее улыбка прорвавшимся из-за туч солнцем осветила Адер. – В совете я этого не скажу, побоюсь рассердить наших старичков, но отлично разыграно, ваше сияние. Отлично разыграно.
– Может быть. А может быть, и нет. – Адер изучала стоящую перед ней толстуху. – Думаю, пора заканчивать с этим спектаклем. Вы меня не знаете. Вы мне не доверяете. Я не доверяю вам…
– Однако вызвала ее сюда, – покачала головой Нира.
– Потому, – подхватила Адер, – что думаю, мы сможем прийти к взаимному доверию. Надеюсь, нас свяжет общее дело. Но только если мы будем друг с другом откровенны.
– О! – Веер в руках Кегеллен затрепетал. – Конечно же, будем откровенны! Откровенность так освежает!
– Как тебе такая откровенность? – сказала Нира, наставив на аказу конец трости и не замечая, что противница на целую голову выше и втрое тяжелее ее. – Ты преступница. Ты насрала на все аннурские законы. Ты полжизни крадешь и убиваешь, запугиваешь и грабишь, освобождаешь чужих рабов, чтобы присвоить себе.
Кегеллен выслушала ее обвинительную речь, поджав губы, с легким любопытством на лице. Когда у Ниры кончилось дыхание, она подняла пухлый пальчик и весело дополнила:
– А еще балуюсь поджогами. И в шлюхи затесалась было по молодости, но сочла это занятие утомительным. – Она склонила голову к плечу, словно вдруг встревожилась. – Что-то не так?
– Нет, – ответила Адер, жестом остановив готовую взорваться Ниру. – С моей точки зрения, это именно то, что требуется. Собственно, я потому вас и вызвала.
– Ваша советница, кажется, от меня не в восторге.
– О, еще в каком восторге, – буркнула Нира. – Видишь мое лицо? Вот восторг на нем и написан.
– Нира… – предостерегла Адер.
– Брось, – отмахнулась старуха. – Когда закончу, интригуйте хоть целый день, но кое-что эта женщина должна узнать сразу.
– Всегда любила узнавать новое, – вставила Кегеллен. – Но прошу меня простить, если я не слишком быстро соображаю. Ум у меня уже не тот, что в былые годы.
Улыбка Ниры резала острей ножа.
– Я знаю, как держится женщина, когда вообразит себя самой опасной сукой в комнате. Ты ведь привыкла? – Она покивала Кегеллен. – Ты долго была самой опасной сукой.
Женщина выпятила губки:
– «Сука» – неприятное слово.
– Да ну? – хихикнула Нира. – По мне, подходящее, но я подольше тебя к нему привыкала.
– Ты приуменьшаешь власть своего несомненного обаяния.
Веер Кегеллен застыл в воздухе. Свободной рукой она рассеянно перебирала придерживающие ее прическу шпильки.
– Я тебе скажу, что я приуменьшаю. Число убитых мной людей. И случаи, когда я втыкала нож меж ребер предателя – и проворачивала. И площадь выжженных дотла земель. Мне давно наскучило слушать, как люди вскрикивают при звуке моего имени, так что я и его приуменьшила, но для того, чтобы вернуть на место твои перекрученные мозги, сделаю исключение. Любезности ради открою тебе маленькую тайну: ты не самая опасная сука, пока здесь есть я. – Нира тоже склонила голову к плечу. – Понимаю, что мозги у тебя заплыли жиром, но, думаю, я понятно объяснила.
Из глаз Кегеллен пропало веселье. Она несколько мгновений молча вглядывалась в лицо Ниры, потом обратилась к Адер:
– Мне кажется, ваша советница ставит себя выше трона.
– Не пытайся вбить между нами клин, пустой труд, – покачала головой Адер.
Речь Ниры ее не обрадовала, но пока Адер решила не вмешиваться. В одном старуха не ошибалась: Кегеллен опасна. Адер, еще не поднявшись до поста министра финансов, пыталась распутать огромную сеть, наброшенную этой женщиной на преступный мир Аннура. Королева улиц превосходно скрывала свой след, но тот, кто проливает много крови, неизбежно оставляет пятна. Сейчас Кегеллен провозгласила себя верной слугой Аннура, но, как бы ни притворялась добропорядочной, от подпольной империи не отказалась. И, как ни претило Адер это признавать, правила ею куда успешнее, чем Адер своей. Неплохо было бы чуть пошатнуть самоуверенность этой женщины на случай, если та замышляет предательство.
– Тысячи убитых, выжженные поля… – задумчиво протянула Кегеллен и покачала головой. – Даже мне, при моей-то наивности, трудно поверить.
– Никто не обещал, что в учении будет легко, – отрезала Нира.
Они уставились друг на друга, как звери на окровавленном песке невидимой арены. За Кегеллен было превосходство в весе и длине рук, но дикий блеск в глазах Ниры заставлял задуматься. Наконец веер Кегеллен снова пришел в движение. Женщина улыбнулась:
– О, как приятно! Я часто вижу новых людей, но им так редко удается меня удивить.
– Что ж, у меня сюрпризов до хрена.
– Восхитительно, – промурлыкала Кегеллен. – Так волнующе. Не начать ли с того, зачем вы меня сюда пригласили?
Адер через плечо оглянулась на Копье Интарры и, снова повернувшись к гостье, указала ей на кресло:
– Прошу садиться. Объяснение будет долгим.

21

– Послушай, Гвенна, – тихо сказал Джак. – Я знаю, ты не хотела меня брать.
Она глубоко вздохнула. От Джака, как всегда, пахло оголенными нервами – словно с него содрали кожу, открыв живую плоть соленому воздуху. Она закрыла глаза в надежде отгородиться темнотой, но все равно слышала, как он теребит заусенцы – быстрым бессознательным движением в такт частому дыханию и колотящемуся сердцу. Снова подняв веки, она сквозь листву мангровых деревьев взглянула на собирающиеся с юго-востока кучевые облака. Будет дождь. Может, и с грозой. Хорошо было бы осмотреть небо в трубу, но солнце еще слишком низко. Линзы сейчас будут видны из скороспелой крепости Раллена не хуже сигнального зеркальца. Оставалось только лежать смирно, дожидаясь, когда солнце поднимется выше, и не замечать, как Быстрого Джака с каждым ударом сердца все сильнее скручивает страх.
Она думала, не поспать ли пару часов. С той минуты, как «Вдовья мечта» ушла под воду, вся ее жизнь состояла из плавания и драк, и мышцы отяжелели, да и в голове мутилось. Но какой там сон, когда рядом Быстрый Джак обгрызает ногти до мяса, а если его не отвлекать, совсем развалится. А им ведь еще плыть обратно.
«Надо было отправить его с Талалом», – подумалось ей.
Лич для каждого находил нужные слова, даже для отсева, но Талал сейчас с Кворой и Анник забился в другую расщелину загаженных птицами скал – на милю восточнее, чтобы рассмотреть крепость Раллена под новым углом. Значит, говорить придется ей. Она набрала в грудь воздуха.
– Против тебя лично я ничего не имею, – сказала она, надеясь, что этого хватит и оба смогут помолчать и вздремнуть.
Вместо этого она услышала, как Быстрый Джак поворачивается к ней:
– Я знаю, в чем дело, Гвенна. Ты видела меня на Крючке. Видела, как я слинял от боя.
– Ты и боя не дождался, – проговорила она и тут же пожалела о своих словах.
Она думала получить в ответ озлобленность или гнев, а в его голосе услышала только смирение:
– Знаю. Просто… Забудь.
Она полежала неподвижно, не открывая глаз.
«Забудь» – приличный случай закончить разговор, поставить точку.
Может, если бы она удержала язык за зубами, на том бы и кончилось. В нескольких шагах шуршали о камни волны, мягкими неуловимыми пальцами трогали берег.
«Никогда я не умела смолчать», – подумала Гвенна и, перевернувшись на локти, раздраженно уставилась в лицо пилоту.
– Беда в том, – сказала она, не умея притупить острый взгляд, – что мне не забыть.
Он не отвернулся, но быстро, тяжело сглотнул, словно ему пришлось напрячь всю волю, выдерживая ее взгляд. Такое жалкое зрелище, что зло берет. Быстрый Джак не походил на труса; он, как никто на Островах, походил на кеттрал. Выбритая голова, каменные плиты мышц на груди и плечах, шрамы на предплечьях – след неудачных тренировок… Он выглядел совершенно своим, а как плавал!..
От пещеры на Ирске до скалистого Скарна, где Раллен возвел свою крепость, было две мили открытого моря, ни рифами, ни береговой линией не отгороженного от океанских волн. Кеттрал легко могли их проплыть, но Джак был не кеттрал. Гвенна видела, как его приморозило на Крючке, и заранее готовилась на себе тащить перепуганного бьющегося неудачника до самого Скарна и обратно. Напрасно волновалась. Джак двигался чистыми плавными гребками. Со стороны они казались ленивыми. Он был силен, как Хал, и просто здорово плавал. Очень скоро выяснилось, что Гвенне трудно за ним угнаться: она скрипела зубами, стараясь не сбить дыхания, между тем как Джак легко резал волны, лишь на каждом шестом гребке поворачивая голову для вдоха.
«Гонит, – подумала она тогда. – Хочет мне что-то доказать».
Но и на полпути до Скарна Джак не подумал сбавить скорость, и она поневоле признала: то, что для нее гонка, ему не стоит ни малейшего усилия. Если он и трус, то охрененно сильный трус.
Она продержалась еще несколько сотен гребков, взбираясь на крутые волны и стараясь выжать все, что можно, на пологом спуске с волны, которую гнал под нее океан. И уже готова была его окликнуть – хотя он мог и не услышать, – когда Джак наконец задержался, обернулся к ней и, держась на воде, дал себя догнать. У него даже дыхание не сбилось!
– Трудный заплыв, – сказал он.
У Гвенны уже сжались зубы, но в его голосе не было ни намека на самодовольство. Ни следа торжества.
– Поперечная зыбь… – он кивнул на северо-восток, – здорово мешает.
Помявшись, он кивнул на надутый пузырь, который тянула за собой Гвенна:
– Я охотно его возьму. Если хочешь.
Она готова была отказаться. Джак тоже тянул пузырь с сухой одеждой, оружием и подзорной трубой. Гвенна привыкла сама таскать свое барахло. У нее уже рвались с языка слова, что она как-нибудь сама о себе позаботится, без помощи отсеянных, но Джак ее опередил.
– Хоть это я умею, – сказал он. – Хоть здесь могу быть полезен.
Она с трудом, но проглотила гордость и раздражение. Пусть пилот и отсев, и трус, но он здесь, посреди Кентом драного океана, плывет к крепости, из которой на него месяцами вели охоту. Это чего-то да стоит. И еще что-то в его голосе, знакомое, хотя она и не знала подходящего слова, помешало ей огрызнуться. С тех пор как покинула Гнездо, Гвенна чувствовала себя растерянной, оглушенной, в деле, которое ей не по плечу. Она знала, что значит желать – отчаянно желать дела, в котором что-то понимаешь, задачи, которую обучен решать. Увереннее всего она чувствовала себя, когда подныривала под затор бревен в Андт-Киле с запаленной «звездочкой» в руке. Она не сомневалась, что идет на смерть, она предчувствовала смерть каждой жилкой, зато и не сомневалась, что сумеет взорвать мост, что хотя бы одну задачу сумеет решить.
– Спасибо, – буркнула она, распустила обвязку на поясе и передала ему конец веревки.
И удивилась, увидев в звездном свете его улыбку.
Когда они выползли наконец на камни, опоясавшие маленький атолл в нескольких сотнях саженей западнее Скарна, он без единого слова развязал узел, отдал ей мешок и занялся своим, выуживая сухую одежду. Плыли они нагишом (нет смысла мочить форму, если есть плавучий мешок), и Гвенна, пока Джак возился с вещами, тайком косилась на него. Дышал он глубже, чем в начале плавания, крылья наколотого на спине кеттрала поднимались и опускались при каждом вдохе. Когда Джак оглянулся через плечо, Гвенна поспешно отвела глаза, обругав себя за любопытство. Как будто впервые видит голого мужчину! В тропиках жарко, вода мокрая. Кеттрал, конечно, учили плавать в полной амуниции, но плавать голым почти круглый год было разумнее и удобнее. Шлепающие по ляжкам члены и голые задницы были такой же частью их ремесла, как вид крови. А она тут подглядывает и краснеет, как кадет-первогодок.
Она выпрямилась, не стесняясь собственной наготы, и открыто стала разглядывать Джака.
– Где ты выучился так плавать?
Он взглянул ей в лицо и отвернулся, слабо пожав плечами:
– Хоть какое-то занятие. На Ариме.
– Я думала, вас не выпускали с острова, – нахмурилась Гвенна.
– Плавать можно.
Джак натянул штаны.
– Можно было, – поправился он, туго затягивая пояс. – До пятисот шагов от берега. Я каждый день оплывал остров – раз утром и раз вечером.
Гвенна вылупила глаза:
– Это сколько же получается, десять миль в день?
Он кивнул:
– Чуть меньше.
– Зачем?
– В каком смысле – зачем?
– В таком, что ты не кеттрал. Летать на задания тебе не приходилось. Никто бы не умер оттого, что ты слишком медленно плаваешь. Какая муха тебя укусила – по полдня накручивать круги вокруг этого помоечного Арима?
Он внимательно смотрел на нее. Рассвет уже тронул небо на востоке, но по волнам бежал студеный ночной ветер, холодил ей влажную кожу. Гвенну пробрала дрожь.
Наконец он повел плечом:
– Хоть какое-то занятие. – Голос его был немногим громче шума волн. – Помогало забыть, что живу взаперти.
– Если тебе не нравилось на Ариме, – выплеснулось из нее быстрее, чем она успела проглотить слова, – почему ты сдался?
Джак еще миг смотрел на нее, а потом молча отвернулся, через голову натягивая черную рубаху. От него пахнуло стыдом – теплая липкая струя в прохладном бризе, и Гвенна тоже отвернулась, принялась, сердясь неизвестно на что, натягивать одежду.
Еще до рассвета они заняли позицию на краю корявых мангровых зарослей, забились в зелень, выложили трубы, которые Гвенна думала пустить в дело попозже, и оружие, которое она применять не собиралась, и стали смотреть, как восходит солнце. Все это без единого слова. Ей почти удалось забыть разговор на камнях, она почти загнала мечущееся сознание в подобие дремоты и снова вскинулась, вспомнив эту дурь насчет «не хотела брать». Ну-ну, хочет поговорить – поговорим.
– Ты прав, – горячее, чем хотелось, сказала она. – Я тебя брать не хотела – не потому, что ты мне не нравишься, а потому, что я в тебе не уверена.
– Ты ничего обо мне не знаешь, Гвенна.
– Знаю, что ты отсеялся на Пробе, – заметила она, подняв вверх палец. – Знаю, что ты слинял из того переулка на Крючке и что от страха готов был оставить напарницу на смерть.
– Две минуты, – тихо ответил он, – за двадцать четыре года.
– Только эти минуты что-то и значат, Джак. Люди толкуют о жизни, но жизнь состоит из минут. Из наших решений – тех, что определяют, жить кому-то или умереть… – Она щелкнула пальцами. – Вот так, разом.
Ее накрыла мысль о первом убитом ею аннурском легионере – воспоминание и год спустя не потускнело, все так же больно жгло. Долго ли она колебалась, убивать ли его, долго ли решала, как убить, и убивала, вгоняя ему в глаз дурацкий прут под рев тысяч и тысяч ургулов? Одно мгновение. Может, два.
– Не важно, что ты делаешь между этими мгновениями, – говорила Гвенна, пробиваясь сквозь стену молчания. – Не важно, плаваешь ты целыми днями или заботишься о старушке-матери и прочее дерьмо. Если ты кеттрал, важно, что ты делаешь…
Она ткнула прямым пальцем в камень под собой:
– …прямо сейчас. Сейчас. Сейчас.
Джак еще посмотрел на нее и перевернулся на спину, уставив взгляд в листву:
– Думаешь, я этого не знаю?
– А что, знаешь?
– Конечно. Потому я и не кеттрал.
Гвенна сжала кулаки. С усилием расслабила пальцы и опустила затылок на камень.
– Прекрасно, – сказала она. – Просто прекрасно. Если я сильно не лопухнулась, драться нам сегодня не придется. Поглядим на птиц, прикинем, что можно сделать с тем, что у них тут есть, и как нам это заполучить.
Она потому и взяла Джака. Он разбирался в кеттралах, понимал их, как никто из оставшихся на Островах. Гвенна сумела бы пересчитать птиц, поцелуй их Кент, возможно, смогла бы отличить здоровых от тяжело раненных, но на этом все. Для чего-то мало-мальски похожего на план ей требовалось большее: какие птицы быстрее других? Какие старше и опытнее? Какие, если дойдет до драки, выйдут победителями?
Все сходились в том, что Быстрый Джак – гений по части птиц. Лейт называл его лучшим из известных ему пилотов, а Лейт никого не признавал лучше самого себя, Лейта. Возможно, так оно и было, а если и нет, у нее не оставалось выбора. Каждый должен внести свой вклад – в этом суть работы в команде. И пилот из отсева мог оказаться полезен и даже необходим. Гвенне только надо было не допускать его до боевых действий, когда, скованный страхом, парень мог привести кого-то к смерти.
До времени, когда высота солнца позволила рассмотреть остров, не просигналив Раллену отблесками линз, Джак несколько часов молча провалялся на спине, уставившись в кроны над собой. Гвенне заснуть так и не удалось. Обычно она отрубалась, стоило закрыть глаза. И плавание ее, конечно, утомило. А вот случившийся утром разговор разозлил. Она снова и снова перебирала слова Джака, пытаясь понять, как сильный телом и умом человек мог оказаться таким бесполезным и так равнодушно принимать свою бесполезность. Оттого что он начинал ей нравиться, делалось еще тяжелее. Она его толком не знала, а уже чувствовала себя преданной и потому, когда пришло время, перевернулась на живот со вздохом облечения, раздвинула деревянную трубку и приступила к делу, ради которого сюда добиралась.
Штабные здания, казармы, учебные плацы, гавань с причалами и складами, столовая, улица Драных Везунчиков – почти все необходимое для будничной жизни кеттрал располагалось на лежавшем много дальше к юго-западу Карше. Но Раллен переместил свою базу на этот островок. И нетрудно понять почему. Карш был крупнейшим островом архипелага (в самом широком месте до трех миль) и самым уютным. Вместо обрывающихся к морю известняковых утесов бухты с пляжами – мангры и полоса рифов, разбивавшая набегающие волны. Для жизни отличное место, а вот оборонять его и в кошмаре не приснится. Конечно, пока Гнездо не вспороло себе брюхо, об обороне речь не заходила. Атаковать его могли только извне, а чужаков кеттральские дозоры высмотрели бы за два дня пути.
Но у Раллена была другая война. Его враги были уже здесь: прятались в погребах на Крючке, таились в джунглях, забивались в бесконечные лабиринты Халовой Дыры. К тому же изменилось соотношение сил. Когда Гвенна с крылом Валина бежала с Островов, там оставались сотни боеспособных кеттрал, вдвое меньше кадет и по крайней мере столько же доживающих свое ветеранов – более чем достаточно для постоянной охраны. А у Раллена, если Манта с Хоббом не ошибались, было в распоряжении лишь тридцать-сорок солдат – явно недостаточно для цепи часовых по всему периметру Карша.
Поэтому он засел здесь. Гвенна покрутила трубу, наводя ее на островок полумилей восточнее. Скарн. Вряд ли это название было как-то связано с обитавшими в Дыре тварями, но все равно резало слух и выводило из себя. Как и разведанная местность.
– Да, неудачно, – проговорила она, озирая встающие из воды скалы.
– Ты раньше не видела остров? – спросил Джак.
– Видела, конечно. Просто никогда не примеривалась его штурмовать.
По правде сказать, она никогда не обращала особого внимания на этот островок. Он лежал в отдалении от Карша и Крючка, ни пловцы, ни лодки к нему обычно не сворачивали, хотя Гвенна десятки раз проплывала мимо, а пролетала и того больше. Постоянно бывали на острове только пилоты – и действующие, и отставные. Пилоты и сами птицы.
Кеттралы гнездились и растили птенцов на восточном, сравнительно плоском конце Карша. Но, повзрослев, они, ведомые непонятным инстинктом, расправляли крылья и покидали ласковый остров в поисках, как видно, чего-то… покруче. Среди всех островов не было ни одного круче Скарна.
– Там что, ни единой бухты с низким берегом? – спросила Гвенна, водя трубой вдоль нависающих утесов.
– Таких нет, – покачал головой Джак. – Выбраться кое-как можно только на скалистый мысок на дальней стороне. Хотя в высокий прилив его покрывает водой.
– А с него на утес подняться можно?
– Нет.
– Как же Раллен снабжает свое Кентом драное заведение?
Она рассматривала крепость – вернее, ту часть, что была ей видна. На ровной местности укрепления Раллена вряд ли сошли бы за таковые. Скорее ряд конюшен, выстроенных вдоль большого каменного амбара, и все постройки соединяет стенка в два роста Гвенны, не больше. Беда в том, что стояло все это не на равнине, а над самым обрывом. Известняковый утес под крепостью был и крутым, и высоким – не менее сорока шагов, а в нижней трети еще и нависающим, – так что рядом с ним жалкая стенка выглядела до смешного бесполезной. Как будто строители, разбросав здания как попало, сочли за должное поставить какую-то ограду, хоть и понимали всю ее бессмысленность.
– Камень для строительства, – ответил Джак, – ломали прямо на острове. Тяжелые грузы поднимали лебедкой: приспособили старую корабельную мачту с блоком на конце. Так поднимали и балки для стропил, и прочее. Когда закончили, Раллен ее снес.
– Ради Хала, – вслух изумилась Гвенна, – зачем ломать свое единственное средство снабжения?
– Из осторожности. Лебедка была слабым местом. Открывала вход.
Гвенна оторвалась от трубы и уставилась на него:
– Да ведь достаточно было подтягивать наверх канат?
Впрочем, она, не договорив, уже прикидывала, как бы воспользовалась приспособленной под подъемник мачтой. Анник могла бы перекинуть через нее стрелу с легкой веревкой – например, лиранской, неплетеной, – а по ней подтянуть более прочную. Это всего лишь вопрос…
– Он, какой ни есть, а кеттрал, – кивнул Джак, словно прочитав ее мысли. – Он прожил на Островах не меньше сорока лет и знает, на что способны кеттрал.
– Но кеттрал же не осталось.
Джак взглянул ей в глаза:
– Отсев тоже чему-то учили. С настоящими не сравнить, и Раллен это понимает, но и мы кое-что можем.
Гвенна медленно кивнула и снова навела трубу на крепость.
– Стало быть, маленькие постройки – это склады и казармы, большая, кривобокая, похожая на попытку крестьянина сложить амбар, – столовая и штаб?
– Не знаю, – покачал головой Джак. – Я там никогда не бывал. В первый раз вижу.
– А кто видел?
– Из нас никто. Изнутри никто. Когда Раллен явился на Арим предложить нам второй шанс, мы лодками переправились на Карш. Устроились там в казармах.
– Не могли же вы не знать, что он тут крепость возводит.
– Знали. Он сказал, это первый шаг в ряду укреплений для защиты и безопасности Островов. Птицами доставил с Крючка нескольких мастеров.
– Мастеров… – фыркнула Гвенна, снова вглядываясь через трубу. – Слишком громко сказано для любого обитателя Крючка. Где они теперь? Можно с ними поговорить?
– Мертвы, – тихо ответил Джак. – Когда закончили строительство, Раллен связал их по рукам и ногам и скинул с утеса.
– Больной ублюдок, – покачала головой Гвенна.
– Понимаешь, почему его надо остановить? – спросил Джак.
– Чего я не понимаю – это почему вы вообще за ним пошли.
– Он был кеттрал.
– Слышала, – отмахнулась Гвенна. – Он явился, он предложил вам вторую попытку. Прекрасно. Но когда он начал сбрасывать мирных жителей со скал, вы не заподозрили, что он не аннурское правосудие отправляет?
– Заподозрили, конечно.
Уловив новую нотку в голосе Джака, Гвенна отложила трубу. Оглянувшись, она увидела, что он до белизны костяшек стиснул кулаки, будто сжимал чью-то глотку.
«Наконец-то я его разозлила, – подумала она. – Давно пора».
– Конечно, мы все понимали, – повторил Джак. – Многие уже тогда задумались, как его остановить или хотя бы больше ему не помогать. Потому на следующий день и отказались ему присягнуть.
Его гнев скукоживался на глазах. Взгляд стал далеким, пилот расширенными глазами вглядывался в прошлое.
– Тогда он начал вас убивать, – подхватила Гвенна.
Джак кивнул:
– Мы не знали, что он заранее заложил заряды. У него были взрывчатка, верные подручные…
– И птицы, – негромко договорила она.
Джак снова кивнул, поглощенный воспоминанием. Такая одержимость устроенной Ралленом «чисткой» была едва ли не опаснее крепости на утесах. Пилот казался ей слишком хрупким, не способным вынести груз воплей и крови в памяти. Чтобы выжить, ему надо было смотреть вперед, а не назад. Гвенне он требовался живым.
– Где же они? – спросила она, махнув рукой на утес. – Где птицы?
Он отозвался не сразу. Потом его глаза снова стали зрячими, нашли ее лицо. От него и сейчас пахло страхом, но не только – что-то было в стиснутых кулаках и сжатых челюстях.
«Упрямство, – подумалось ей. – Это еще не отвага, далеко не отвага, но с этим уже можно иметь дело».
– Там, – показал Джак. – И там, и там. Большей частью в неглубоких гротах.
Гвенна присмотрелась. Она различала впадины в скале, большие дыры, выбитые в камне веками дождей и ветров. Но солнце стояло высоко, слепило и не позволяло заглянуть внутрь. Гвенна приставила трубу к глазу, всмотрелась в самые широкие пещеры. Так ей были видны каменные глыбы в глубине, но птиц она не разглядела.
– Там пусто.
– Днем пусто, – согласился Джак. – Они на заданиях или охотятся.
Охотятся… Такое раз увидишь, не забудешь. В начале обучения каждый набор кадет вывозили на Квел – один из немногих островов, где имелись пастбища для скота. Овцы, козы, коровы щипали жесткую траву – сотни животных на несколько квадратных миль. Довольно приятное зрелище: жаркий тропический вариант пасторали, какую можно встретить почти в любых краях от Сиа до северной части Перешейка. А потом прилетели кеттралы.
Невозможно было понять птиц, представить, на что они способны, пока не увидишь, как они с высоты в сотни шагов падают на взрослую телку оперенной молнией. Гвенна в первый раз едва не заблевала себе форму от этого зрелища. Она с детства знала коршунов и соколов, видела, как они выхватывают мышь из травы или белку из гущи ветвей. Но при виде кеттрала, раздирающего на ленточки целую корову, весившую в десять раз больше девочки… Десять лет после того при каждом вылете она гнала из памяти эту картину.
– Время подходящее, – говорил Джак, и по голосу слышалось, что он вернулся к настоящему. – Птицы просыпаются голодными. С утра обычно охотятся, потом переваривают добычу, лениво кружа на восходящих потоках, а уж после возвращаются сюда поиграть.
– Я думала, охота для них и есть забава, – сказала Гвенна, вспоминая овцу, разорванную надвое поперек тулова, словно по ней пришелся удар тяжелого топора.
– Убить беззащитную корову? – покачал головой Джак. – Это для них – как для кеттрал вскрыть кокос ударом клинка. Играют они друг с другом.
При этих словах он указал на юг. Кеттралы парили в небе, каждый на своей воздушной струе, расправив широкие крылья и давая ветру беззвучно перебирать маховые перья. Сейчас, когда Гвенна могла бы заслонить их пальцем вытянутой руки, их можно было принять за обычных птиц – если забыть о милях расстояния и сотнях футов высоты; забыть, что их размер – это обман зрения, заблуждение не учитывающего дальности ума, ложь, позволяющая на время поверить своим глазам.
– Всего пять? – удивилась Гвенна.
– Шесть. – Джак указал на птицу, накручивавшую восходящую спираль над островом. – Раллен хотя бы одну постоянно держит в небе. Летучий часовой над крепостью.
Гвенна бросила взгляд вверх и снова перевела на подлетающих птиц.
– Пусть даже и шесть. Год назад их был не один десяток…
– Восемьдесят семь, – сказал Джак. – Восемьдесят семь было, пока их не убило Гнездо.
Простые, скорбные слова. Гвенна почуяла его горе. И взбесилась.
– Ты не забыл, что там и людей убивали? – запрещая себе повышать голос, спросила она. – На птицах летали крылья кеттрал.
– Людей еще много осталось, – угрюмо возразил Джак. – Людей более чем достаточно. Из кеттралов, насколько известно, эти последние.
Он кивнул на приближавшихся птиц. Гвенна уставилась на него. Об этом она раньше не думала. Гибель Гнезда – всех, кого она по-настоящему знала, затмила для нее остальное. Птицы были важны, но важны наравне с боеприпасами: ценное оружие, которое надо добыть, вырвать из недобрых рук. Она не задумывалась о гибели самих кеттралов, не сознавала, что жестокая битва на Островах могла лишить мир этих созданий.
– Вот там… – Джак указал на двух передовых птиц, – Сенте-рил и Сенте-ра. Младшие из одного выводка. Мы их и раньше видели в дозоре.
Гвенна кинула взгляд на пару птиц и перевела дальше, на трех приотставших. Ее привлекла средняя, пестрая самка, чуть неровно взмахивавшая крыльями.
– Святой Хал! – выдохнула она. – Добралась! Из всех из нас она первая вернулась.
Джак оглянулся на нее и понял:
– Ваша птица?
– Суант-ра, – кивнула Гвенна.
– Помню ее, – сказал пилот. – Она только вылупилась, когда я… попал на Арим.
– Ее вырастил Лейт, – сказала Гвенна, память о погибшем пилоте резала ее осколком стекла. – И обучил.
– И его помню, – медленно проговорил Джак. – Хороший пилот. Бесстрашный.
Гвенна натужно хмыкнула:
– Да уж, точно, что бесстрашный. – Она тряхнула головой, как будто могла выбросить из нее воспоминание о смерти друга. – Всегда думала, его ничто не возьмет. Во всяком случае, пока он сидел на Ра.
– Что с ним случилось?
– Погиб, – без всякого выражения ответила Гвенна. – Глупо.
Джак бросил на нее быстрый взгляд и отвел глаза, отвернулся к подлетающим кеттралам.
– А с ней? – показал он.
– Ее ранила птица Блохи в Костистых горах. Что-то с крылом. Лейт сказал, тяжелая рана. Она не могла нас нести и среди степей превратилась в огромную мишень, поэтому Валин отослал ее на юг.
И Валина нет. Еще один никогда не вернется на Острова.
Джак недолго смотрел в трубу, потом опять кивнул:
– Похоже, был порван патагиум. Повезло, что она может летать.
Гвенна снова вгляделась в Ра. Та почти не сбивалась в полете, а ведь она помнила, как Лейт чуть не полдня ощупывал ей крыло, прежде чем вынести тот же диагноз.
– Ты на таком расстоянии определил? – спросила она.
Джак рассеянно кивнул, рассматривая других птиц.
– Я все это хорошо умел, – чуть слышно сказал он. – Если бы не страх…
Гвенна неловко заерзала на камне. Быть трусом и так достаточно плохо, а еще признавать это… Мог бы вслух не говорить.
– А остальные? – спросила она.
– Кей-та и Шура-ка, – назвал он, почти не раздумывая. – Этих я с дозором не видел.
– Почему? – спросила Гвенна. – Зачем Раллену держать их в резерве?
– Вероятно, он и не держит. Мы большей частью сидим в Дыре. Может, они летают каждый второй день, просто мне на глаза не попались. – Он покачал головой. – Хорошо, что я здесь. Это надо исправить.
Гвенна обернулась на непривычную твердую ноту в его голосе:
– Как именно?
– У нас самое большее трое пилотов, – сказал Джак, нахмурившись.
– Считая тебя.
– Да. – Он встретил ее взгляд. – Считая меня. У нас будет всего одна попытка, и увести всех птиц не выйдет. Значит, нужна уверенность, что берем лучших – лучших летунов.
– Лучших?
– Одни птицы летают лучше, другие хуже, – кивнул он. – Как солдаты. Бывают быстрее других, сильнее… Осторожнее.
Гвенна задумчиво покивала. В свое время она наслушалась разговоров в солдатской столовой: пилоты сравнивали кеттралов, без конца обсуждали скорость, длину когтей, силу удара клювом. Сама она тогда не придавала этому значения. Для летящего на птице против того, у кого птицы нет, само ее наличие решает дело, независимо от небольшой разницы в длине когтя. Ей всегда казалось: это все равно что обсуждать водоизмещение кораблей своего флота, выступая против страны, где представление о морских сражениях сводится к драке купающихся мальчишек.
Но теперь было не то. Если она придумает способ попасть на остров, если сумеет поднять отсев в воздух, война будет – птицы против птиц. И даже небольшая разница вдруг обретет значение.
Джак все следил за кеттралами, переводил трубу от одного к другому, иногда отнимал ее от глаз, чтобы увидеть широкий строй целиком. А потом, словно отозвавшись на неслышный отклик, резко повернулся к югу, напрягся всем телом, уставившись в деревянную трубу. Гвенна взглянула туда же, но без линз ничего не увидела.
– Что там? – спросила она.
– Святой Хал, – не слушая, выдохнул Джак.
– Джак! – рявкнула она, потянувшись к висевшему на боку луку.
– Живой, – сказал пилот.
Он наконец опустил трубу и ответил на ее взгляд. У него в глазах стояли слезы.
– Аллар-ра.
Гвенна снова повернулась к югу и на этот раз высмотрела золотую блестку в солнечном сиянии.
– Еще одна птица? – Она покачала головой.
– Моя птица, – медленно кивнул Джак. – Я ее тренировал.
Он протянул ей трубу, но Гвенна отмахнулась. Птица по меньшей мере на милю отстала от остальных, но стремительно нагоняла. Гвенна уже видела ее и так.
– Не слыхала о птицах с золотым оперением.
– Командование его не одобряло, – ответил Джак. – Сказали, он проклят Халом. Слишком заметен, особенно ночью. Другие кадеты отказались его учить, а я взялся. Назвал Королем Рассвета.
«Замечательно, – подумала Гвенна. – Король Рассвета. Птица почти такая же кривая, как ее пилот».
Но Аллар-ра приближался и вовсе не выглядел кривым. Прежде всего он был крупнее остальных, заметно крупнее, и Гвенна, как ни мало понимала в птичьем полете, заметила, что взмахи его крыльев отличаются ужасающей силой и плавностью. Аллар-ра в считаные минуты настиг остальных, и когда вся стая прошла у них прямо над головами, Гвенна вздрогнула под скользнувшими по земле тенями – темными и такими быстрыми. Что-то в ней еще помнило времена, когда она была белкой или мышью, пряталась в густой траве, мечтая, чтобы сердце не выдало ее стуком, и не смея взглянуть на бесшумную крылатую смерть.
На подлете к скалистому острову золотая птица вдруг ударила крыльями, и несколько мощных взмахов унесли ее на сотню футов вперед и выше других.
– Он нам нужен, – просто сказал Джак.
– А как же броское оперение? – буркнула Гвенна.
– У каждого свои недостатки.
– Это верно, но лишних мне не надо бы.
– Он нам нужен, – повторил Джак. – Ты уж мне поверь. Я его учил.
Учил… На взгляд Гвенны, с тем же успехом можно было бы учить скалистого льва или бешеного пятнистого медведя. Даже в бесшумном парении Король Рассвета выглядел диким, хищным, неукротимым. А потом он расправил крылья, раскрыл клюв, и небо расколол клич, в котором наравне смешались вызов и ярость. Две птицы поменьше, брат и сестра Сенте-рил и Сенте-ра, разошлись в небе, криками отвечая на вызов.
– Вот так они играют, – с трепетом шепнул Джак.
Схватка сперва показалась Гвенне ужасно неравной. Сенте-рил и Сенте-ра разом подступили к Королю с двух сторон, выставили вперед когтистые лапы, хватая и терзая воздух. Большой птице, несмотря на преимущество в высоте, некуда было податься. С двумя сразу Король схватиться не мог, а стоило ему развернуться к одной, его бы достала вторая. Гвенна видела прежде, как состязаются птицы с пилотами на спинах: каждая старалась зайти сзади и сверху, позволяя закрепившимся на когтях кеттрал обстрелять противника из луков.
Здесь вышло совсем иначе.
Рил и Ра уже смыкались с боков, когда Король сложил огромные крылья и… перевернулся.
– Что?.. – захлебнулась Гвенна.
– Редкая птица готова сражаться на такой высоте, – не скрывая гордости, ответил Джак, – а он может.
Огромный кеттрал, оказавшись вдруг под противниками и брюхом кверху, тоже растопырил когти. Он скогтил одного из пары и, коварно извернувшись в воздухе, швырнул его на второго. Сенте-рил и Сенте-ра забились, а Король, вырвавшись из клещей, выправился в полете над падающими в волны противниками. Те подхватились в последнее мгновение и понеслись прочь, не только отказавшись от вызова, но даже не оглядываясь.
– Он даст им уйти? – спросила Гвенна.
– Это состязание, – ответил Джак. – Он и не хотел их убивать.
– Как драка до первой крови на арене, – припомнила она.
– Куда благороднее.
– Не вижу тут благородства.
– Увидишь, если поймешь, где искать.
Вторая схватка оказалась продолжительней первой. Тут уже было не двое на одного: Суант-ра, Кей-та и Шура-ка схватились друг с другом. Явного преимущества, казалось, ни за кем не было, и воздушная драка затянулась – жестокие удары когтями и клювами, бешено бьющие крылья, сомкнувшиеся могучие тела, падающие и расцепляющиеся в падении. Где-то на середине сражения отвалилась меньшая птица. Кей-та выбралась из бучи и устроилась на каменном уступе. Вскоре после того Шура-ка ухватила Ра за крыло, впилась когтями, удерживая противницу крепко, но не настолько, чтобы порвать или сломать кость. Ра, извернувшись, испустила страдальческий крик. Шура-ка ее выпустила.
– Никогда такого не видела, – сказала Гвенна.
Джак пожал плечами:
– Мало кто из кеттрал видел. Пилотам это, конечно, интересно, а остальным… Плыть сюда далеко, да и незачем: птицы ведь не станут так забавляться, когда у них на лапах крыло. – Он нахмурился. – Так и лошадь не пустится вскачь, если привязать по человеку к каждой ноге.
– Так, нам нужен Король, – заключила Гвенна. – И, как видно, Шура-ка. Кто будет третьей?
Джак, помолчав, возразил:
– Шура-ку не надо.
– Она без особого труда справилась с Ра и еще одной.
– У нее много слабостей, – ответил Джак. – Замедленный разворот вправо, глупая привычка не замечать, что у нее под левым крылом. И еще с десяток…
– Так ли это важно? Я думала, мы выбираем лучшую из птиц. Ту, которая победит, когда дело дойдет до драки.
– Для птицы драться в одиночку не то, что выиграть бой с крылом, – осторожно пояснил Джак. – Нам нужны Король, Кейт-ра и ваша старая птица.
– Она ранена, – заспорила Гвенна. – Даже мне видно.
– Зато умна. И коварна.
– Она проиграла.
– Сегодня проиграла, – тихо ответил Джак. – Завтрашний день даст ей второй шанс.

22

Каден изучал стоявшего перед каменным алтарем высокого мужчину, не просто мужчину – бога, одетого в смертные кости и мышцы. Здесь Длинный Кулак назвался другим именем, в банной духоте джунглей севернее Поясницы его знали как Дием Хра, но кожу он не сменил, она оставалась молочно-бледной под паутиной шрамов, и все те же светлые волосы падали ему на плечи. Плоть, избранная для себя Мешкентом, как нельзя больше отличалась от наружности диких племен: низкорослых, коренастых, с темными волосами и кожей. Длинный Кулак возвышался над ними башней – он и Кадена превосходил на целую голову. Бог в образе голубоглазого чудовища явился за новой кровавой жертвой.
– Дием Хра… – шепнул Каден сопровождавшему его ишшин. – Что это значит?
– Красный Смех, – ответил тот с безумным смешком. – Так называется местная змейка. Ее погремушка напоминает детский смех.
Каден до сих пор удивлялся, как это ишшин не прирезали его прямо на выходе из кента. Из камеры в аннурском капитуле хин (после возвращения в Аннур Каден взял ее под охрану) он окунулся в теплый соленый воздух, где парили морские птицы, и в изумленные крики вооруженных мужчин. Низкое жаркое солнце ударило в глаза, превратив людей в смутные силуэты. Он едва различал смыкавшиеся вокруг тени солдат. Острие – копья или меча – уперлось ему в спину. Затем еще одно – в грудь. Он рассмотрел боль изнутри ваниате, изучил ее как рваное красное пятно и отставил в сторону. Боль несущественна. Важно, что они его не убили. Он не сразу вспомнил почему.
Он думал, что их придется уговаривать провести его к Мешкенту – Кровавому Горму, ишшин под другой личиной, в другой маске, с другим набором звуков, скрывающем под собой имя бога, – но лишних слов не понадобилось. Мешкент предвидел возвращение Кадена. А если не Каден, так другой. Он приказал немедленно доставить к нему всякого, вышедшего из кента, и потому Кадена, не успевшего сказать и десяти слов, закутали в плащ, скрывший под капюшоном лицо и глаза, и протолкнули в другие врата – с далекого островка прямо в блестящую влажную зелень джунглей.
Кента стояли в двух шагах от небольшого водопада, на поляне, по которой ручей разливался, а потом уходил в извилистое русло. Поляну окружали широколиственные деревья, их тонкие листья гнулись под тяжестью сотен цветов – красных, желтых, оранжевых, ярких, как имперские стяги, и больших, как его ладонь. Ствол и ветви были плотно увиты лианами, но и сквозь зеленую стену Каден слышал гудение миллионов мух и крики остроязыких птиц. И еще было жарко, густой воздух вливался в легкие горячим бульоном.
– Где мы? – обратился он к одному из спутников.
Ишшин, хмыкнув, пожал плечами:
– Поясница. Чуть севернее.
Каден кивнул: ожидаемо, они с Килем угадали верно. Мешкент, пользуясь вратами ишшин, перемещался по всем границам, подпитывая мятежи и войны. Горел весь Аннур, но Поясница пылала особенно ярко. Каден не удивился, обнаружив, что Мешкент здесь и подбрасывает дров в костер.
– Где он? – спросил Каден.
На этот раз ишшин не ответил, а просто подтолкнул его к узкому просвету между деревьями, в перебегающие тени джунглей. Почти до полудня они шли пешком вдоль сети ручьев и по звериным тропам, спускаясь по склону невысокой горы в глубину леса. Ишшин, как щитом, укрылись молчанием, и Каден, раз или два не дождавшись ответа на вопрос, тоже смолк. Соблазнительно было остаться в ваниате, но он опять вспомнил предостережение Киля: «Ваш разум для него не создан» – и вышел из транса. Солнце, сколько он мог судить по наклону лучей, стояло прямо над головой, когда он различил рокот барабанов, а потом, едва ли громче гудения насекомых, напевный гул человеческих голосов.
Деревья наконец расступились, открыв большую поляну, забитую мужчинами, женщинами, детьми – сотнями и тысячами людей. Голые груди на жаре блестели от пота, руки сжимали луки, копья и еще какое-то незнакомое Кадену оружие. Почти все лица были обращены к ступенчатой пирамиде посреди поляны. Некоторые оборачивались, когда ишшин вели Кадена сквозь толпу, но, как видно, узнав воинов, уступали дорогу. Те, кто стоял ближе, тихо перебрасывались словами, но Каден не понимал скороговорки незнакомого языка. А большинство просто не заметили новоприбывших.
Общим вниманием владели пирамида из светлого камня и светлокожий человек на ее вершине. Сверху ему видны были последние ряды толпы, в то же время каждый из этой толпы мог следить за обрядом.
– Длинный Кулак, – проговорил Каден так тихо, что не услышали бы даже его спутники ишшин.
Шаман стоял перед каменной плитой, поднятой четырьмя столбиками на уровень пояса. Столбики изображали связанных пленников и пленниц. Черты каменных лиц различались, но все были одинаково искажены страдальческим оскалом, рвущимся с губ криком боли.
– Давно он этим занимается? – спросил Каден. – Давно здесь бывает?
Один из ишшин – оба не потрудились назвать своих имен, но это был тот, что изредка отвечал на вопросы, – покосился на него:
– Давно.
– А они не удивляются, – расспрашивал Каден, указывая на собравшихся, – что он на них не похож?
Ишшин покачал головой. Его неразговорчивость уступила открытому преклонению перед вождем.
– Он обратил это в свою пользу. Местные верят, что он отмечен божеством. Пророк.
Не слишком тонкая шутка – бог, разыгрывающий собственного пророка, – но, видно, Длинный Кулак покорил племена джунглей так же легко, как ургулов.
– Как ему это удается? – удивился Каден.
Ишшин фыркнул:
– Ганнан не вчера назвали его Кровавым Гормом. В этом его сила. Он живет среди народа, возвышается в нем до почетного места, с которого и выслеживает наших врагов.
В голосе ишшин звучало благоговение. Он указал на своего предводителя:
– Эти змеи – знак великого почета.
Каден видел змей. Одна ярко-желтая, другая в черную и лиловую полоску, длиной в руку; они извивались в пальцах Длинного Кулака. Шаман держал их за шеи, не замечая, как тела обвивают предплечья и хвосты, хлещут по изрезанным шрамами мускулистым плечам.
– Вы такое уже видели? – спросил Каден.
– Один раз, – кивнул ишшин.
Каден не успел задать следующего вопроса. Хра поднял змей над головой. Толпа издала дружный восторженный вопль и вдруг смолкла. В упавшей тишине Каден слышал голоса лесных птиц, их высокие укоризненные крики, урчание тысяч лягушек с яркими язычками, шорох и шелест жаркого ветра в лианах. Потом толпа раздалась, открыв узкий проход в толще потных тел. Спустя несколько ударов сердца по нему протолкнули пленника со связанными за спиной руками, нетвердо ступающего босыми ногами. Рубаху с него сорвали, но Каден узнал под грязью штаны легионера и расплывшуюся наколку с восходящим солнцем на правом плече.
– Аннурец! – выдохнул Каден.
– Их племя победило в сражении с твоей республикой, – кивнул ишшин (по голосу Каден не сумел понять, что значит для него поражение Аннура). – Они приносят благодарственную жертву.
Легионер подошел к пирамиде, споткнулся на кочке, поймал равновесие и начал подниматься к каменной плите и стоящему за ней человеку. Двигался он медленно, словно что-то в нем уже сломалось, – но двигался.
– Почему он не бежит? – недоумевал Каден. – Почему не сопротивляется?
Ишшин с мрачным удовлетворением указал на тысячную толпу вокруг алтаря. У каждого в руках был лук или отравленное копье. Стояло жуткое молчание, но чувствовалось, что каждый готов вцепиться в аннурца остро заточенными зубами.
– К чему? Все равно умирать.
Ответ был прост и понятен, и Каден снова стал смотреть на алтарь. Легионер, пошатываясь, обводил поляну взглядом. Тысячи людей замерли в полной неподвижности, словно обессилев от жадного предвкушения. Солдат пустыми глазами обвел их лица, как будто искал среди этих тысяч знакомого. При виде ишшин глаза его округлились. Лица у них были того же смуглого оттенка, что у него, – светлее остальных, и пленник, должно быть, принял их за аннурцев, возможно, даже за легионеров. Впервые в нем встрепенулось что-то живое. Он открыл рот, чтобы позвать, попросить помощи или бросить вызов…
Крик застрял у него в горле, потому что в этот миг ударила – быстро и беззвучно, как видение, – первая змея. Солдат выкатил глаза, выгнул спину, придушенно всхлипнул, но звук увял в горячем воздухе. И пленник, внезапно окаменев, повалился на плиту, а Длинный Кулак распластал его во всю длину.
– Паралич, – объявил ишшин.
Глядя, как скрючиваются пальцы шамана, Каден медленно кивнул:
– А вторая змея?
В джунглях за спиной раздался предсмертный крик погибающего создания – взвился в ужасе и замолк. Улыбка ишшин походила на ржавый нож.
– Для боли, – ответил он.
К тому времени, как село солнце и разделанное на части тело солдата было разложено по углам алтарного камня, Каден понял, что ужас однообразен. Что-то безнадежно унылое было в придушенных воплях, вырывающихся из обездвиженного тела солдата. Желудок устал возмущаться при виде хлещущей изо рта и ушей крови, разум устал бунтовать.
Когда Кадена наконец увели в кожаную палатку, усадили перед человеком, который весь день мучил и резал, человека со множеством имен: Длинный Кулак, Кровавый Горм, Дием Хра, Мешкент… Когда этот человек и не человек спросил с улыбкой: «Как тебе понравилось жертвоприношение?», Каден не задумываясь ответил: «Скучно».
Может быть, глупо было отвечать так Владыке Боли, но высокий мужчина только глянул на него сквозь дым, отхлебнул горячего варева из деревянной чашки и кивнул:
– Боль, как и все на свете, – искусство. Я не жду от тебя его понимания, как не ждал бы от дикарей за стенами этой палатки понимания многоголосых хоралов Манджари.
Каден моргнул. Разговор о музыке никак не вязался с кровавым зверством, и легкой светской беседы о знаменитых манджарских хоралах Каден меньше всего ожидал от человека, сжимавшего в кулаках ядовитых змей. Еще одно напоминание, если он нуждался в напоминаниях, о старой премудрости хин: «Ожидание – повитуха ошибки».
– Какое искусство, – тихо спросил он, – в том, чтобы парализовать пленника и дать ему истечь кровью из ушей?
Слушая собственный вопрос, Каден дивился себе. Он прошел кента, он рисковал жизнью среди ишшин и племен Поясницы, чтобы предупредить шамана о замыслах Рана ил Торньи, а не чтобы обсудить достоинства боли. И все же сейчас ему было важно отмежеваться от этих убийц, от дикарей за кожаными стенками палатки. Кто, как не сидящий перед ним, был в ответе за пламя, пожиравшее Аннур, за войну по всем фронтам, за движение степи на север и джунглей на юг, за гибель тысяч, а может, миллионов людей? И кровопролитие еще не кончилось. Кадену важно было утвердить одно: он здесь, чтобы предупредить шамана, – но не затем, чтобы за ним следовать. Не затем, чтобы к нему примкнуть.
– Какое искусство, – говорил он, – в том, чтобы полосу за полосой сдирать с человека кожу?
Длинный Кулак – так звал его про себя Каден – только улыбнулся, как улыбаются знакомому и наскучившему вопросу.
– Какое искусство в воздухе, гудящем в полой тростинке? В разводах туши на листе? Разъятое на составные части, искусство… – Длинный Кулак выдул облачко дыма и посмотрел, как оно тает в горячем воздухе, – исчезает.
– Нет, – возмутился Каден. – Здесь нет ничего общего с музыкой и живописью. Твои достижения – только кровь и страдание.
– В страданиях человека оттенков больше, чем в листве леса. Из связанной женщины я извлеку больше нот, чем арфист из грубых жил, натянутых на деревянную раму. – Он только повел пальцем, но Кадена отчего-то всего скрутило. – Нет инструмента, подобного человеку. Ни один музыкальный аккорд не сравнится с переходами от паники к надежде, от смятения к ужасающему пониманию, которые можно извлечь из разверстой плоти.
Шаман заговорил тише, размереннее. С благоговением. Как заклинание:
– Вот искусство. Вот истинная красота.
Каден онемел. Что-то шевельнулось в нем – что-то давно усмиренное, дремавшее, но могучее, как потревоженный в зимней спячке медведь. Хин учили его отстранять от себя ужас, но здесь, в тускло освещенной палатке, сидя напротив бога, Каден вновь ощутил, как ужас пробуждается в нем.
– Я знаю, кто ты, – произнес он так тихо, что сам усомнился, прозвучали ли его слова.
Длинный Кулак только улыбнулся:
– Конечно знаешь.
– И знаю, чего ты добиваешься.
– Нет, – возразил жрец, – не знаешь. Может быть, понял малую долю. Увидел слабые очертания, но бьющееся сердце… Куда тебе зажать его в кулаке.
– Ты добиваешься гибели Аннура.
– Аннур… – Длинный Кулак кивнул. – Это извращение.
От сладкого ли дыма, от жары, от тесноты ли палатки, только у Кадена помутилось в голове. Шаман безупречно владел аннурским, но слова в его устах звучали ново и странно, грозили распасться на слоги – как пар над кипящим котлом растворяется в душном воздухе – и утратить смысл.
Длинный Кулак не двинулся с места. Он сидел, поджав скрещенные ноги и опустив одну ладонь на колено, с костяной трубкой в другой, но разом показался больше – или меньше, как огромная статуя, увиденная издалека. И Каден, хотя тоже остался сидеть, испугался вдруг, что завалится лицом в огонь, что земля под ним сдвинется, всколыхнется, сбросит его в костер. Это чувство было таким острым, что он чуть не выставил руку, чтобы удержать несуществующий оползень. С огромным трудом он оторвал взгляд от ледяного блеска в глазах Длинного Кулака, уставился в багровые переливы пламени. Когда огонь выжег туман в голове, он ускользнул в ваниате.
Изнутри транса все встало на место. Дым не рассеялся, но стал просто дымом. Он все еще потел в душной темноте, но пот ничего не значил. Стекал по коже, но и кожа не значила ничего. Тело, которое он носил столько лет, – ничто в сравнении с великой бескрайней пустотой. Несколько ударов сердца он смотрел в огонь. В его вечных переливах была неподвижность, знакомое ему постоянство. Подняв наконец глаза, Каден увидел, что шаман застыл, не донес мундштука трубки до губ. Он впервые выглядел удивленным.
– Ты похож на своего отца, – произнес он. – Не ожидал этого в столь юном возрасте.
– Что ты знаешь о моем отце?
– Мы встречались, – развел руками шаман. – Несколько раз. Его, как и тебя, плоть тяготила меньше, чем других из вашего рода.
– Где вы встречались? – спросил Каден. – Зачем?
– В ступице, где сходятся спицы врат. Зачем? На этот вопрос есть много ответов. Он желал мира с ургулами.
– А ты желал уничтожить Аннур.
Длинный Кулак глубоко затянулся, задержал дым в легких и, глядя на Кадена, выдохнул:
– Трудно что-то расслышать, когда твои уши полны собственных слов.
– Разве это мои слова? – возразил Каден. – Ты сам только что назвал Аннур извращением. Если вы встречались с отцом наедине, на пустом острове, почему ты просто не убил его?
Шаман нахмурился:
– Так ли просто было убить Санлитуна уй-Малкениана?
Каден не ответил. Он не знал, легко или трудно было убить отца. Ран ил Торнья справился, но ведь ил Торнья кшештрим. Вместо ответа Каден свернул на другое, более близкое к своей изначальной цели:
– Ты рисковал, явившись в этот мир в смертном облике.
Длинный Кулак вдруг улыбнулся, открыв заточенные остриями белые клыки.
– Ты воображаешь, будто это… – Он подставил ладонь мерцающему свету, вгляделся в нее, потом поводил рукой над огнем, быстро, чтобы не обжечься. – Что это я?
Его смех прозвучал словно мурлыканье огромной кошки, одновременно умиротворенное и хищное.
– Представь, Каден, что ты муравей. Твой мир, – он повел рукой, обозначив палатку и то, что лежало за ней: джунгли, Эридрою, мир, – это клочок травы. Твои монументы – горки песка, размытые ливнями. Однажды тебя придавит чей-то обломанный ноготь. Твой меркнущий разум поразится мощи этого ногтя. Его быстроте. И тому, как он пал на тебя с ясного неба. Ты, если выживешь, будешь до конца дней поклоняться этому ногтю, но что есть ноготь?
Длинные ногти шамана блестели краснотой свежей крови. Он отложил трубку, растопырил пальцы, полюбовался своими ногтями и вдруг быстрым точным движением вырвал один. Рану залила кровь. Длинному Кулаку не было до нее дела. Он поднес блестящий ноготь к свету, рассмотрел и бросил в костер. Каден не был уверен, не почудился ли ему запах – темный едкий запах, вплетающийся в тошнотворную сладость дыма медовых лоз.
– Ты – не твой ноготь, – пояснил Длинный Кулак. – А я – не это тело.
Он провел по груди окровавленным пальцем, вычертил красную черту по белым шрамам, словно писец второпях набросал новую запись поверх древней, более отчетливой, врезанной в кожу.
– Тело – лишь точка моего пересечения с этим миром.
– Тогда зачем ты его занял?
И снова он улыбнулся:
– Иногда необходимо прижать ногтем спинку муравья.
Каден задумался на миг, как бы прозвучали эти слова, находись он вне ваниате. По меньшей мере тревожно. Пугающе. Но в великой пустоте связанные со словами чувства ничего не значили.
Много лет назад сурово наказанный Каден чуть не все утро просидел голым в снегу под стенами Ашк-лана. Когда его наконец впустили в трапезную, он, окоченевший и неуклюжий от холода, хотел отрезать кусок баранины, а вместо того рассек собственную ладонь. Он вспомнил, как разглядывал рану, видел яркую струйку крови, но ничего не чувствовал онемевшей ладонью. Как будто она принадлежала другому и тот другой – помнится, Акйил, – ругаясь, стал заматывать порез чистой тряпицей.
Слова Длинного Кулака остротой не уступали тому ножу, так же резали и причиняли боль, но ваниате было много холоднее ашк-ланских снегов, и та часть Кадена, которую шаман намеревался ранить, совершенно, полностью онемела.
– Если ты желал гибели Аннура, – сказал Каден, – если хотел его сокрушить, почему не убил моего отца, когда у тебя была возможность?
– Твой отец не был Аннуром. Как и ты не есть Аннур. Как и твоя сестра.
Собственный голос Каден услышал словно издалека:
– Ран ил Торнья.
– Ваш полководец, – кивнул шаман, – не просто полководец.
– Он кшештрим, – произнес Каден заготовленные и много раз повторенные слова, ради которых рискнул жизнью и пересек континент; они сорвались с языка почти неожиданно, словно собственной волей. – Ран ил Торнья кшештрим, и единственная его цель – уничтожить тебя.
Каден сам точно не знал, чего ждал. Уж наверное, не смеха. Между тем Длинный Кулак громко, безудержно расхохотался:
– Кшештрим! – Он покачал головой, как будто воспоминание медленно потеснило веселье. – Мне недостает высокомерия этих созданий. Я почти жалею, что ваш род с ними покончил.
Шаман глубоко затянулся из трубки, устремив взгляд вдаль или в давнее прошлое.
– Мы убили не всех, – возразил Каден. – А ил Торнья намерен возместить ущерб, снова заменив нас своим родом.
Длинный Кулак поджал губы:
– Ущерб? Ущерб? Нет. – Он задумчиво покачал головой. – У вас короткий век, век бабочки, но ваши жизни полны. Кшештрим…
Он свел большой палец с указательным, словно зажав что-то очень маленькое, поднял, рассмотрел и бросил в огонь.
– Кшештрим были вечны, как камень, но в них не было музыки. Сьена и я пытались перебирать их струны, водить пальцами по их плоти, и что же? Тусклые, глухие щелчки. Редко, раз в сотни лет, одна искра. Не более. А вот вы… – Длинный Кулак указал на Кадена. – Люди – вы хрупки, как старая арфа. Вы вечно теряете настройку. Вас скручивает любой переменой погоды. Вас может сломать и дитя.
Он улыбнулся, снова показав заостренные зубы:
– Но музыка…
– Я не о музыке пришел говорить, – перебил Каден. – Я здесь, чтобы предупредить тебя.
Шаман остановил его взмахом руки:
– Брось!
– Предупреждать? – не понял Каден.
– Не предупреждать. Мертвечину, которой ты укрываешься, как плащом.
– Ваниате, – догадался Каден.
Длинный Кулак прищурился на него:
– Это мерзость. Она оскорбляет то, что вы есть. Чем могли бы стать.
Каден разглядывал высокую фигуру по ту сторону костра. Изнутри транса он не ощущал страха перед божеством. Не чувствовал трепета. Но он не забыл внезапного головокружения, охватившего его при входе в палатку, когда к нему устами ургульского вождя впервые обратился Мешкент. Он помнил ощущение, будто стоит на краю бездны и земля уходит из-под ног, – просто это воспоминание ничего не значило.
– Я тебе не инструмент, – сказал он наконец.
Длинный Кулак с отвращением покачал головой:
– Не инструмент, пока оскверняешь себя этим.
– В ваниате нет ничего мерзкого, – ответил Каден. – Оно дает свободу.
– Свободу? – возмутился шаман. – И от чего же ты, по-твоему, освободился?
– От тебя, – ответил Каден. – От твоего касания, от твоей скверны.
– Ах ты бедная тонконогая тварюшка! А для чего ты, по-твоему, существуешь?
Загорелось новое поленце, и между ними ярче вспыхнул огонь. Сейчас Каден смотрел сквозь пелену пламени. В его неровном свете трудно было различить черты, но собеседник теперь меньше походил на человека. Или нет, он остался человеком, но будто сложенным из углов и плоскостей, будто игра света на коже была лишь отражением чего-то невообразимо огромного.
«Это солнце, – много лет назад говорили ему хин, показывая солнечные круги на тихой воде Умберского пруда, – и не солнце».
– Для чего? – спросил Каден, не находя места этим словам в своем понимании мира.
– Ты принадлежишь мне, Сьене, нашим детям. Мы вас создали, слепили из бесчувственной плоти кшештрим. То, что было у них голой неподвижной точностью, мы превратили в резонанс, диапазон, тембр. Ты, Каден, прекрасен, как эти барабаны джунглей, но ты осквернил деревянную раму, измазал грязью кожу перепонки, рассек скреплявшие тебя нити, благодаря которым мог вибрировать под моим касанием. – Лицо за завесой пламени поморщилось. – Это оскорбление.
– Я не хотел тебя оскорбить…
– Для тебя, – перебил его шаман и улыбнулся. – К счастью для тебя, в моих силах уничтожить это оскорбление.
Он протянул над костром руку, приставил кончик среднего пальца к подушечке большого и щелкнул.
Каден не раз ощущал, как разбивается вдребезги ваниате: когда шагнул сквозь кента в ледяную воду Мертвого Сердца, когда в Рассветном дворце сорвавшийся со свода камень ударил его в спину и сбил с ног. И каждый раз он от этого терялся в мире, но впервые – так.
Вместо хлопка лопнувшего пузыря щелчок пальцев Длинного Кулака выдрал его – выдрал так, что он ощутил это всем телом, – из ваниате. Его – тяжелее камня, острее стали – теснили со всех сторон собственные чувства. Он задохнулся, закрыл глаза, увидел густую тьму, почувствовал, что она заклеивает легкие, как смола, снова открыл глаза, наткнулся на недрогнувший взгляд шамана и сумел наконец судорожно вздохнуть.
Было больно. Как рыбе, выдернутой из прохладной невесомой воды в жгущий огнем воздух. Все, чему он научился у хин, ушло, покинуло его. Он чувствовал, как хватают воздух сведенные страхом губы, как глубоко в нем таится сладостная теплая надежда, что это кончится, что бог отпустит его. На миг жесткая нить этой надежды удержала его. Но Длинный Кулак улыбнулся чуть шире, и нить порвалась.
– Вот что ты такое, – прошептал шаман. – Вот для чего живешь.
– А если Ран ил Торнья тебя уничтожит? – сквозь стиснутые зубы выговорил Каден.
Длинный Кулак махнул рукой, отгоняя предупреждение вместе с дымом:
– Уничтожить меня так же невозможно, как заколоть звезду в ночном небе.
– Он может убить это тело, – выдавил Каден в отчаянной надежде, что не ошибся, что понял правильно.
Груз эмоций давил, словно толща океанских вод, грозил снести, растереть в порошок последнюю стену мысли.
– Может отсечь твою протянутую в мир руку. Чем ты тогда будешь играть на своих инструментах?
– Откуда знаешь? – прищурился шаман.
– Ил Торнья в курсе, кто ты. В курсе, что ты здесь, и ведет на тебя охоту.
– Плевать. Он для меня не опасен, даже в этом малом облике, который я принял, чтобы ходить путями вашего мира.
Кадену казалось, что натянувшийся от усилия рассудок вот-вот лопнет.
– А Сьене? – прохрипел он. – Она тоже здесь.
Длинный Кулак вдруг окаменел. Лицо его горело в свете костра, голубые глаза не таяли в струях жара. Каден спросил себя, вправду ли он произнес последнее предостережение вслух или только подумал о нем. Он не понимал, что творит с ним бог, не представлял, как с этим бороться, – и вдруг все кончилось. Пропала сокрушительная тяжесть. Огонь стал просто огнем. Лицо шамана – обычным человеческим лицом: жестким, внимательным. В нем не осталось ни следа веселья и легкомыслия.
– Что ты сказал о моей супруге?
– Она здесь, – повторил Каден.
Он тяжело дышал. Пот заливал ему грудь и спину. Разум снова принадлежал ему, но казался невесомым, отвязанным от него и от мира. Пропала куда-то нестерпимая жара. Или не пропала, а он перестал ее чувствовать. Или чувствовал, но не воспринимал как жару.
– Она здесь, – с трудом повторил он.
Длинный Кулак впился в него взглядом:
– Почему ты так думаешь?
– Потому что я был с ней, – осторожно ответил Каден. – С девушкой, в чей разум она пыталась вселиться.
– Пыталась? – Шаман ухватился за это слово, как за перила крутой лестницы.
– У нее не получилось, – кивнул Каден. – Не знаю почему. Она… богиня пыталась сделать с Тристе то же, что ты проделал с…
Он беспомощно указал на человеческое тело перед собой – тело, в котором больше не было человека.
– Этого не может быть, – покачал головой Длинный Кулак.
– Я видел, как она поцелуем убила человека – того, которого ты поставил во главе ишшин.
– Экхарда Матола, – щурясь, кивнул шаман. – Мне сказали, что он не удержал пустоты в себе. Вошел во врата неподготовленным.
– Это потому, что Тристе – тогда она была Сьеной – вырвала его из пустоты. Ей понадобилось всего мгновение, поцелуй…
– Блаженство, – задумчиво протянул Длинный Кулак, – так же всевластно, как и боль.
Он надолго замолчал, глядя в огонь.
– Да, это похоже на Сьену, – промолвил он наконец.
– Я говорил с ней, – рассказывал Каден. – Это она мне поведала, что ты здесь, на земле. Утверждала, что тебя свела с ума жажда власти. Что ты опьянен честолюбием. И оттого стал глуп и уязвим.
Шаман засмеялся долгим звучным смехом:
– И в этом я узнаю ее голос. – Он посерьезнел, медленно покачал головой, не сводя глаз с Кадена. – И это, если верить твоему рассказу, после того, как сама утратила власть над избранной плотью! Если, конечно, верить твоему рассказу. Если ты говорил с ней, значит она здесь, а того дитя, Тристе, больше нет.
– Не так, – мрачно возразил Каден. – Тристе живехонька; она сломлена, но не твоя богиня ее сломала. Я видел Сьену лишь в решающие минуты между жизнью и смертью и лишь на миг. Когда Тристе приставила нож к собственному животу…
– Дура! – рыкнул Длинный Кулак. – Я десятилетиями готовил для себя почву, а она вздумала погнаться за мной по первой прихоти.
– Мне кажется, она погналась за тобой, чтобы предостеречь.
– А вместо того сама попала в беду. – Шаман оскалился. – Обвиате. Та девушка должна уйти.
Каден медленно покачал головой. Весы беседы внезапно и мощно качнулись на его сторону. Впервые он видел Длинного Кулака встревоженным и даже взволнованным. Каден воображал себе бога увеличенным подобием кшештрим – бесстрастным, рассудочным, с невообразимым для человека разумом. И впервые понял, как ошибался.
Мешкент был не кшештрим. Он презирал кшештрим. Каден называл божественным разум ил Торньи и Киля, но те ничуть не походили на богов – по крайней мере, на этого бога. С чего он взял, что Мешкент и Сьена, прародители всех страстей, сами будут чураться страсти, окажутся нетронуты исходящими из них силами? Длинный Кулак был удивлен – и рассержен. Известие Кадена поразило его, как удар в челюсть.
– Она не захочет, – ответил ему Каден.
Шаман сквозь дым вгляделся в его лицо:
– А она понимает, чего это будет стоить?
– Ей все равно, – кивнул Каден. – Тристе не приглашала богиню поселиться у нее в голове. Она этого не желала. И это стоило ей больших страданий.
– Страданий? – с сомнением переспросил шаман. – Что она понимает в страданиях? Никто из вас не понимает. Если это дитя погибнет, пока в ней Сьена, если ваш мир станет для Сьены недосягаем… вот тогда вы поймете, что значит страдать.
– Тристе не согласится, она не хочет умирать, – сказал Каден; следующие свои слова он тщательно обдумал. – Возможно ли провести обвиате без ее согласия?
– Нет.
Ответ прозвучал ударом погребального барабана.
– Обвиате – не убийство и даже не самоубийство. Это… – Он нахмурился. – Это странствие. Если девушка сама не отдаст причальные концы… корабль души моей супруги… останется в гавани и сгорит вместе с ней.
Он морщил лицо, видя перед собой открытое ему одному будущее, и отблески костра играли на его бледной коже.
– Мое дело здесь подождет, – наконец решил он. – Я должен увидеть ту девочку. Должен поговорить с ней.
– Она в тюрьме.
– Проведи меня в тюрьму.
Каден колебался, решая, что можно выжать из шамана.
– Останови войну, – заговорил он наконец. – Останови ургулов. Тогда проведу тебя к ней.
Длинный Кулак уставился на него:
– Ты смеешь со мной торговаться?
– Ты штурмуешь Аннур, – сказал Каден. – Убиваешь людей тысячами. Десятками тысяч. Я прошу тебя прекратить.
– А если я откажу?
– Тогда Тристе останется там, где есть. С богиней внутри. Пока ее что-нибудь не убьет.
Движение Длинного Кулака было стремительней броска гадюки. С той минуты, как Каден вошел в палатку, он сидел неподвижно. Если и применял силу, это было насилие над разумом. А сейчас, когда он развернул кольца, Каден успел подумать одно: не может быть! Не может человеческое существо двигаться с такой быстротой – но Длинный Кулак уже пробил костер, и его длинные изящные пальцы с раскрашенными ногтями сжали Кадену горло, бросив его спиной на утоптанный пол.
– Ты вздумал торговать Сьеной, как ургульской кобылой? – Его голос перешел в шипение.
Каден хотел ответить, помотать головой, но эта рука была как из железа выкована.
– Ты бросаешься ее благополучием, точно медяками?
Хватка усилилась. Теперь Каден дышал как сквозь тонкую тростинку; сладкий, горячий воздух едва достигал легких.
– Я открою тебе три истины, – сказал шаман, – и вложу их в ваши слова, чтобы ты уразумел. Первая: то, что я одет в эту кожу, ничего не значит. Ничего не значит, если Сьена оделась в плоть какой-то строптивой дурехи. Мы – не вы. Мы настолько больше, что твой разум не вынес бы нашего вида.
У Кадена темнело в глазах – казалось, угасает костер, но он по-прежнему чувствовал греющее правый бок пламя. Он обуздал свое сердце, замедлил его, сдерживая немеющую кровь, и сосредоточился единственно на «сейчас».
– Далее: Сьена не умрет вместе с этой девчонкой, но вы – умрете. Вы все. Ваши души созданы для наших пальцев. Без них вы зачахнете или обезумеете. Ее смерть, как и моя – любого из нас, – станет концом вашего рода.
Он склонился так близко, что Каден ощутил его дыхание, сладкое, как отвар из кореньев. Эти голубые глаза, глубокие, как небо, и холодные, как океан, стали сейчас целым миром, вселенной жестокой синевы, обжигающе горячей, палящей.
«Как же люди не узнали? – Обделенный воздухом мозг Кадена снова и снова гонял одну-единственную мысль. – Как можно было принять эти глаза за человеческие?»
– Ты понял? – вопросил Длинный Кулак.
Хватка чуть ослабела, дала Кадену хлебнуть воздуха, кивнуть. И тогда шаман отпустил так же стремительно, как напал.
Тело Кадена стремилось откатиться назад, проползти под стену палатки, прочь отсюда. Он заставил себя замереть. И, решив, что уже сумеет заговорить без запинки, встретил взгляд ургула:
– А третья истина, которую ты надеялся мне открыть?
Глаза Длинного Кулака снова стали человеческими – почти человеческими.
– Возврата нет, – наконец проговорил он.
Каден покачал еще мутной после удушья головой:
– Какого возврата?
– Эта война… – Шаман кивнул на дверь палатки. – Я десятки лет разжигал огни у ваших границ и внутри них. Теперь они мне неподвластны.
– Ты бог.
– Есть боги древнее меня. Сильнее. Я захватил эту плоть, чтобы коснуться пальцем чашки весов, чуть сместив равновесие от порядка к хаосу. Теперь этот хаос захватил твою империю. Он неподвластен одному человеку, так что не проси больше остановить его.
Каден, вдох за мучительным вдохом втягивая в себя воздух джунглей, пытался понять. Рычаг, на который он так полагался, оказался непрочным, мнимым. Попытка воздействовать на Мешкента правдой о Тристе походила на попытку гнилым сучком вывернуть из земли огромный камень. Может быть, существовал другой путь, другие слова или действия, которые вернули бы ему преимущество. Но он не знал, что сказать, не представлял, как перетянуть шамана на свою сторону. А если бы и сумел, что бы это изменило? Он достаточно развел костров, наблюдал, как они разгораются, чтобы увидеть нерушимую истину в словах бога. Может быть, Киль нашел бы средства или ил Торнья, но Каден, при всем своем искусном владении ваниате, не был ни Килем, ни ил Торньей.
– Хорошо, – сказал он, и в его словах были мольба и признание.
– Что ты видишь хорошего?
– Я проведу тебя в Рассветный дворец. Возможно, сумею провести к Тристе…
Каден сбился, потому что отчаяние продуло его насквозь порывом знойного ветра. Его разум, выдернутый Мешкентом из ваниате, пребывал в беспорядке, как ум новичка-послушника.
– Но вывести ее ты не сумеешь, – сказал он. – Даже ты не сумеешь. Ты не знаешь, что такое темницы Рассветного дворца.
Длинный Кулак улыбнулся своей хищной кошачьей улыбкой:
– А ты не представляешь, какие силы во мне дремлют.

23

Поручая Кегеллен раздобыть ей вора, Адер держала в уме несколько смутных образов. Ей всегда представлялось, что хороший вор должен быть неприметным, иметь проворные пальцы, одеваться в старье. А перед ней был крошечный голый лысый человечек с наколотым на гладком лбу полумесяцем шириной в руку.
Адер взглянула на Кегеллен, потом за ее плечо, еще надеясь увидеть в дверях другого, более подходящего кандидата. Как ни упиралась Нира, они сговорились встретиться в самом скромном здании Кладбищенского квартала, в одном из множества домов, принадлежащих Королеве улиц; последним доводом стал: «Ради Шаэля, Адер вовсе ни к чему, чтобы весь Рассветный дворец запомнил вереницу подозрительных типов, посещающих ее личные покои».
Дом Кегеллен, как и она сама, был само изящество: тихий дворик в окружении мраморной колоннады, тонкие струи фонтанов, лучшие ковры из Сиа и Моира, тропические цветы, уход за которыми требовал, верно, целой армии садовников. Вкусы Кегеллен тяготели к эротическому искусству – здесь было множество статуй стройных юношей в самых причудливых позах, лиранские гобелены изображали всевозможные радости и удовольствия, но даже самые смелые из них оставались в строгих рамках вкуса. Трудно было принять это место за воровской притон, да и голый мужчина перед Адер не походил на вора.
Она подняла бровь:
– Он?
– Именно, ваше сияние. Кто, как не он? – Кегеллен деликатным жестом указала на гостя. – Позвольте представить вам Васту Дхати, первого жреца моря Ножей.
Человечек не улыбнулся. Он, казалось, и смотрел, и не смотрел на Адер, как будто изучал малую часть ее лба, не замечая, что та относится к целому лицу.
– Я не знала, – осторожно заметила Адер, – что в море Ножей есть жречество. Сколько мне известно, все это море – пристанище пиратов.
Дхати глазом не моргнул и не повел бровью, но вырвавшееся у него короткое шипение было так громко и неожиданно, что Адер отступила на полшага.
– Пираты… – Кегеллен укоризненно развела руками. – Прискорбно, что наш прикованный к суше мир именует этим словом его паству.
Адер захлопала глазами:
– Я просила вора, умеющего лазать по веревке, а ты привела мне пиратского жреца из Манджари?
На слове «пиратский» Дхати опять зашипел. А потом без лишних слов подскочил, в воздухе поджал тощие колени и приземлился на стол, сплетя ноги таким образом, что удивительно было, как они не переломились. Адер остолбенела.
– Думаю, вас более чем удовлетворят навыки Васты Дхати, – успокоила ее Кегеллен. – Мы уже довольно давно сотрудничаем.
– Сколько?
Кегеллен обернулась к Дхати, каковой, проделав свой акробатический трюк, так и сидел на столе и смотрел перед собой.
– Помнится, семь лет.
– А как же его паства? – удивилась Адер. – Осталась в море Ножей?
– Он, увы, изгнанник, – развела руками Кегеллен.
– Изгнанник? Кто же его изгнал?
Маленький жрец, как видно, не склонен был говорить о себе, так что все вопросы она адресовала Кегеллен. Но в этот раз та не успела ответить, потому что Дхати поднял палец, ткнул им в потолок и зачастил скороговоркой с таким странным выговором, что Адер едва разбирала слова.
– Отступники и богохульники. Неровно дышащие. Чума непросвещенных. Поклонники якорей и берегов, изменники святой волны. Они… – Палец Дхати чуть дрогнул, глаза обратились к потолку, словно он ждал поддержки от огромной люстры. – Они за все заплатят в день моего возвращения.
Он начертил в воздухе сложный знак, будто печать поставил на свои слова, и снова умолк, будто и не открывал рта. Он даже не стал чаще дышать. Адер присмотрелась. Не прикрытая одеждой грудь Дхати, казалось, и вовсе не колыхалась.
«Так-так, – уныло отметила она. – Он еще и сумасшедший».
– Ты лазать умеешь? – неуверенно спросила Адер – По веревке.
Дхати снова зашипел. Кажется, он предпочитал этот способ общения всем прочим.
– В лазании ему нет равных во всей Эридрое, – ответила за него Кегеллен. – Он, пока не попал ко мне, всю жизнь взбирался по корабельному такелажу.
– Прекрасно, – вздохнула Адер. – Только в Копье Интарры никакого такелажа нет.
– Дхати считает, что человек должен быть канатом сам себе.
Адер недоуменно взглянула на самозваного жреца и снова обернулась к Кегеллен.
– Не понимаю, что это значит, – призналась она.
Вместо ответа Дхати вдруг запрокинул голову, так перегнув шейные позвонки, что смотрел теперь прямо в потолок. Под взглядом опешившей Адер он выпрямил обе руки, переплел пальцы в замок, замер, жестко вытянув руки во всю длину и с придушенным хриплым ревом ударил себя в живот пятками ладоней. От удара его скрючило вдвое. В этом положении он и застыл, только по ребрам шла волна.
– Это… – не в силах договорить, Адер оглянулась на Кегеллен.
Аказа с улыбкой указала ей на жреца ярко накрашенным ноготком.
Маленький человек распрямился, оскалил зубы. Зубы были кривые, желтые, но между ними, зажатое правыми резцами, виделось что-то ярко-красное. Сперва Адер решила, что это кровь от жестокого удара в живот, но Дхати, запустив в рот два пальца, уже вытянул конец шелковой ленты. Адер с завороженным отвращением следила, как он, перебирая руками, тащил ленту. Перед ним на столе уже лежала груда влажных витков. Наконец показался другой конец. Дхати шумно выдохнул, раз передернулся и захлопнул рот.
– Сколько же тут? – спросила Адер.
– В десять раз длиннее его роста, – ответила сияющая Кегеллен. – Боюсь, показывать такой трюк за обедом не стоит, но временами он бывает ужасно полезным.
Адер перевела взгляд от красной ленты на человека, прикидывая возможности и риски. Подумав, она шагнула к столу, встала прямо перед его глазами. Он не шелохнулся, не посмотрел на нее, но Адер все же заговорила.
– Кегеллен объяснила тебе, что нужно сделать? И чем это грозит?
Жрец наконец обратил к ней темный жалостливый взгляд:
– Чем грозит, тем грозит. Я бывал в тюрьмах, да. И уходил из них.
– Это не простая тюрьма, – возразила Адер. – Это имперская темница в Копье Интарры. За проникновение внутрь стража тебя схватит и обвинит в измене.
– Измена? – усмехнулся он. – Я – первый жрец моря Ножей. В сравнении с моим титулом императорский – пустой звук.
– Хорошо, – согласилась Адер, гадая, в самом деле он в это верит или уже входит в роль (она подозревала, что верит). – Тем легче им будет обвинить тебя в измене. Тебя подвесят в камере.
– Весь мир за пределами моря Ножей – камера.
– Да. Ну… та будет поменьше. И стальная.
– Сталь для меня – дым.
– Однако…
– Единственный вопрос, – заметил Дхати, перекрыв ее голос своим, – это вопрос цены. Жрица Улиц назвала тебе мою цену?
Адер покосилась на Кегеллен:
– Жрица Улиц?
– Почетное звание его собственного изобретения, – развела руками аказа. – Поверьте, ваше сияние, я не претендую на божественность.
– Она назвала цену? – повторил Дхати.
– Нет, – призналась Адер, – не называла.
– Когда дело будет сделано, – объявил жрец, – я потребую себе флот.
Кегеллен выпятила губки, словно говоря: «Извините. Жрец есть жрец…»
– Флот, – повторила Адер, гадая, не шутит ли он. – Корабли?
«Нет, – решила она, заглянув ему в лицо, – не шутит».
– Дюжины должно хватить.
– Ты понимаешь, о чем просишь? – покачала головой Адер.
– Первый жрец моря Ножей знает цену кораблям лучше любой сухопутной крысы.
– Совет непременно заметит, что я раздаю корабли. Они будут против. Станут задавать вопросы. Я могу заплатить золотом.
Дхати снова зашипел, злее прежнего. В лицо Адер мелко брызнула слюна.
Она оглянулась на Кегеллен – та пожала плечами:
– Золото ему не нравится. Оно воняет.
– К чему первому жрецу моря Ножей тяжелый металл, который выковыривают из суши? – вопросил человечек.
– Ну, – растягивая слова, чтобы сдержать раздражение, проговорила Адер, – на золото ты мог бы купить корабли.
– Я требую кораблей.
– Да, но на золото ты мог бы… – Она осеклась.
Дхати опять таращился ей в лоб. Так и сверлил взглядом.
– Один, – сказала она. – Можешь получить один корабль.
Жрец поморщился, словно в нос ему ударил гадкий запах:
– Один – не дюжина.
– А ты – не единственный в Аннур вор, – ловко парировала Адер.
– Но единственный первый жрец моря Ножей.
– Не спорю, но готова поискать другого.
Маленький человек шумно втянул в себя воздух. Грудь его вздувалась и раздувалась – еще немного, и лопнет. Наконец он остановился, еще немного задержал дыхание, выдохнул и часто запыхтел, выкатывая глаза. Губы его окрасились в странный синеватый багрянец. Адер шагнула было к нему, решив, что это припадок, но Кегеллен удержала ее за локоть.
– Он думает, – тихо пробормотала она.
– А кажется, что умирает.
– Вот так он думает.
Жрец столь же неожиданно унялся и снова застыл на столе.
– Три корабля.
Адер повертела в голове цифры, припомнила текущее расположение флотов, возможности перенаправить несколько десятков судов и кивнула:
– Три корабля.
– Скупо, – проговорил Дхати, – но разве я не первый жрец моря Ножей? Мне хватит и этого.
Когда человечек наконец вышел – шагнул за дверь, не удостоив их ни прощания, ни взгляда, Адер обратилась к Кегеллен:
– Интересные у тебя знакомые.
Вечная Сука весело улыбнулась:
– Мне нравится общество необыкновенных душ.
Адер кивнула и взглянула на дверь, за которой скрылся Дхати:
– А нашла ты вторую… Женщину, о которой мы говорили?
Кегеллен кивнула:
– Боюсь, вы сочтете ее не столь интересной, как Дхати.
– Очень на это надеюсь. Она мне нужна мертвой.
– Хм. Мертвой? Вернее будет сказать – умирающей. Как-никак нам ждать еще два дня, а труп должен быть свежим.

Что девушка больна, было ясно с первого взгляда. Правда, она совсем легонько опиралась на руку провожавшего ее слуги, но плечи сутулились, руки дрожали, и в быстром неуверенном взгляде сразу угадывалось изнеможение.
«Такая молодая, – думала, разглядывая ее, Адер, – а уже умирает».
Ей, разумеется, того и было нужно, и все же Адер вдруг стало тошно почти до рвоты. Конечно, она приказывала идти на смерть солдатам, десятки раз посылала их в бой по всему северному фронту, росчерком пера подписывала приказ-приговор. И каждый раз, при каждом сражении это было ужасно. Сейчас – хуже.
Адер штудировала отчеты о смертоубийстве в Жасминовом дворе, вычитывая в них подробности о внешности Тристе. Куда проще было бы самой посетить девушку в камере, но в случае неудачи – а план допускал много разных неудач – не хотелось бы, чтобы кто-то припомнил о ее недавней встрече с заключенной. А значит – изыскания в имперских архивах, ночные бдения над скрупулезными описаниями того дня, когда брат вернулся в Рассветный дворец.
Самые точные отчеты говорили о «молодой женщине, ослепительно прекрасной, несмотря на очевидную извращенность ее природы и ужасающее состояние, с небывало светлой кожей, небывало черными волосами и глазами глубокого фиалкового оттенка».
Девушка, которую подыскала Кегеллен, была скорее миловидна, нежели красива, и темно-каштановые волосы еще предстояло покрасить. В остальном же довольно точно подходила под описание Тристе, хотя сейчас, когда она робко остановилась в дверях, потупив глаза и комкая линялую ткань юбки, невозможно было представить ее злобной убийцей-личем.
– Сядь, прошу тебя, – обратилась к ней Адер. – Тебе чего-нибудь хочется? Воды? Вина?
Раб задержался у двери, ожидая приказа бежать в обильные погреба Кегеллен, но девушка будто не услышала вопроса. Она с нескрываемым изумлением смотрела на Адер.
– Это вы! – выдохнула она. – Глаза… вы – она. Император. Пророчица Интарры.
– Майли не верила, что понадобилась императору всего Аннура, – вмешалась Кегеллен, непринужденно выступая вперед.
– Это больно? – спросила девушка, бессознательно коснувшись уголка собственного глаза.
А потом, словно только теперь осознав, что означают эти сияющие перед ней глаза, тоненько вскрикнула, склонила голову и неловко упала на колени.
– Простите меня, ваше сияние, – пролепетала она, обращаясь к гладко отполированному красному дереву половиц.
Адер, сдерживая снова подступившую тошноту, шагнула к ней.
– Прошу тебя, встань, – сказала она, протягивая руку. – Мы здесь одни, все мы друзья, и нет нужды соблюдать этикет.
Майли уставилась на протянутую руку, не подумав ее коснуться. После долгой паузы она неуверенно поднялась – медленно, словно ворочала тяжелый груз, разогнула колени и пошатнулась, побледнела, слабо выдохнула сквозь приоткрытые губы.
«У нее, у бедняжки, слезный сон», – объясняла немного раньше Кегеллен. – Она больше года боролась с болезнью, но теперь сдает. Быстро сдает».
– Прошу, – повторила Адер, указывая на свободное кресло. – Что мы можем для тебя сделать?
Майли взглянула так, будто не поняла вопроса, и, шагнув к креслу, почти упала в него. Снова обернувшись к Адер, девушка недоверчиво покачала головой.
– Взаправду! – вырвалось у нее. – Император и все остальное… Это по-настоящему.
Адер устроилась за столом, и Кегеллен, тихо сказав что-то слуге, подсела к ним. Она сменила белый бумажный веер на ярко-алый, прошитый по деревянным ребрам тонкой золотой нитью. Некоторое время слышался только легчайший шелест.
– Ну вот, – заговорила Адер, тщательно подбирая слова, – как я поняла, Кегеллен рассказала тебе, что… нам нужно. И что я могу предложить взамен.
Девушка все смотрела на нее круглыми, как луна, голубыми глазами.
«Цвет не тот, – отметила Адер. – Хотя, если все получится, это не будет иметь значения».
– Майли? – позвала она.
Та прерывисто вздохнула, будто очнувшись от грез наяву, и спросила:
– А больно будет?
Простая фраза пощечиной хлестнула Адер. Она так долго жила среди недомолвок, двусмысленностей, открытой лжи – лгала сама и слышала ложь от всех вокруг, – что почти забыла, как некоторые просто спрашивают и принимают ответ на веру. Ее вдруг как ножом пронзило желание жить такой жизнью, порвать все запутанные сети собственных интриг, провести хоть несколько дней, говоря и слыша голую правду.
Она открыла рот, чтобы сказать «да» – и медленно закрыла.
«Так ли ты любишь правду, – невесело спросила она сама себя, – чтобы ради нее убить Санлитуна?»
Чтобы освободить Тристе, Адер нужна была эта девушка. Майли согласилась прийти сюда, но узнай она, что ее ждет, пойми это во всей полноте, может и отступить. Очень вероятно, что отступит.
Мудрецы и философы придумали для жизни сотни метафор: путь, гора, странствие, цветок, жатва, смена времен года. Адер жизнь всегда представлялась чередой сделок. Невозможно иметь все сразу. Если спишь допоздна, теряешь утренние часы. Союз с Манджари стоит тебе дружбы Объединенных Городов. Месть за отца меняешь на неделимость империи. Бывали сделки пустяковые, а бывали такие, что цена не укладывалась в голове, но уговор есть уговор. Глупо притворяться.
Не дождавшись ответа от Адер, Майли повернулась к Кегеллен.
– Больно будет? – снова спросила она.
– Нет, что ты… – отмахнулась веером толстуха. – Немножко захочется спать, немножко…
– Да, – оборвала ее Адер. – Будет страшно больно.
Про себя она молилась: «Пожалуйста, пожалуйста, Владычица Света, пусть она все равно согласится. Пожалуйста, скажи, что я не променяла на правду спасение сына».
Майли медленно повернулась к ней. У нее дрожали губы. Она хотела глотнуть воды, но рука не удержала стакана.
Кегеллен поджала губы:
– Ну, возможно, совсем без боли не обойдется.
– Сначала пойдут волдыри, – выдавливая из себя ужасную истину, заговорила Адер. – На ладонях, по всему лицу. Они вскочат быстро и будут болеть. Будут жечь, пока не полопаются. Потом станут кровоточить. И глаза, и горло.
Майли била дрожь.
– А другого способа нет? – спросила она. – Полегче?
Способы, конечно, были. Из всех ядов в лаковой шкатулке ил Торньи «аяная», названный так по дававшему его маленькому манджарскому пауку, был самым жестоким. И только он сулил так изуродовать лицо девушки, чтобы ее невозможно было узнать. Какой смысл оставлять в клетке Тристе тело, увидев которое стражники сразу поймут, что это не Тристе?
– По-другому не получится, – ответила Адер.
– Возможно, – гладко вставила Кегеллен, – у тебя все пройдет… помягче.
Адер снова покачала головой. Она попыталась представить Майли младенцем, но перед глазами стояло личико Санлитуна, его круглые светящиеся глаза.
– Помягче не будет, – сказала она, – но это будет недолго.
– Сколько? – спросила девушка. – Сколько я буду… умирать.
– Полдня. Может, чуть дольше или меньше.
– А мой братик? – спросила Майли. – И мать? Вы о них позаботитесь? Заплатите им, сколько обещали?
– Да, – кивнула Адер.
– Меня ведь не будет… не будет. – Девушка мотнула головой, стряхивая слезы. – Я не смогу о них позаботиться.
Кегеллен шагнула к ней, ласково тронула за плечо.
– Смерть легкой не бывает, детка, но ты и так умираешь, – сказала она. – Мы предлагаем тебе обеспечить тех, кого ты любишь, даже когда тебя заберет Ананшаэль.
– Но… пятьдесят золотых солнц? – В глазах Майли надежда боролась с недоверием. – Целых пятьдесят солнц?
Адер захотелось плакать. До этой минуты она не знала, на чем именно Кегеллен сторговалась с девушкой. Только надеялась, что у нее хватит монет – даже по военному времени, когда Аннур разваливался на части, – чтобы расплатиться. Тысяча солнц? Пять тысяч? Васта Дхати вытребовал, провались они, три корабля. А девушка оценила себя так дешево – в жалких пятьдесят солнц, – что это походило на преступление.
– Мы можем предложить больше, – сказала Адер.
– Мы с Майли уже поговорили, – перебила Кегеллен, – и договорились…
– Пять тысяч солнц.
Майли вскинулась, подозрение явственно проступило на лице.
– Пять тысяч… за что? Что мне придется сделать?..
Ее опять затрясло, – видно, она вообразила себе небывалые ужасы.
– Больше ничего, – ответила Адер. – Только это.
Кегеллен подняла брови, хотела что-то сказать, но передумала и сложила губы в улыбку.
– Подумай, как обрадуется твоя мать, – промурлыкала она. – Как много можно купить на эти деньги для твоего братика.
В ее голосе было столько искренности, что Адер неподдельно удивилась, когда, проводив девушку, Кегеллен покачала головой.
– Пять тысяч солнц, – проговорила она, поднесла к губам хрустальный бокал с белым сай-итским, пригубила и отставила. – Мне это представляется… излишеством.
– Это не твои монеты, – отрезала Адер, выпрямившись.
– Нет, – рассмеялась Кегеллен. – Уж конечно не мои. Будь они мои, я бы сбила цену с пятидесяти до двадцати пяти.
– Ты как будто этим гордишься?
– Гордость, – ответила женщина, проводя языком по губам, – для тех, кому не приходилось так яростно бороться за жизнь.
– Ты не беднее меня! – опешила Адер. – Богаче, насколько мне известно.
– И уверяю, ваше сияние, не потому, что я раздавала золото умирающим девицам за то, чтобы они… продолжали умирать.
– Это для ее семьи.
– Понятно, – покивала Кегеллен.
– Ты сама сказала, что они в отчаянной нищете. Ты вытащила Майли прямо из таверны в Ароматном квартале.
– Да, – подтвердила Кегеллен, – и да.
– Ну а на пять тысяч солнц они смогут купить дом. Небольшой дом и рабов, чтобы его содержать.
– Еще один семейный особняк. – Кегеллен язвительно повела бровью. – Как мило. И да, рабов. Не сомневаюсь, семья Майли будет в восторге от вашей щедрости, ваше сияние. Как и рабы.
Адер с удивлением поняла, что задета за живое.
– Это – особняк. – Она ткнула пальцем в люстру над собой. – Он уж наверное стоил не меньше пяти тысяч солнц. И здесь я видела уже не меньше десятка рабов.
– Я выбила у жизни кое-какие удобства, – кивнула Кегеллен.
– А разве семья Майли не заслуживает того же?
– Я нахожу слово «заслуживает» чрезвычайно скользким. – Кегеллен пожала плечами. – Может быть, мой старый ум стал слишком неповоротлив…
– Ты считаешь, что все это заслужила?
Схватившись за живот, Кегеллен звучно расхохоталась:
– Конечно нет! Все, что у меня есть, – краденое.
– Ну а семья Майли ничего не крадет. Я сама им даю.
– Какое великодушие, – пробормотала Кегеллен. – Подлинно императорский жест.
Адер сощурила глаза:
– Если хочешь что-то сказать, говори прямо.
– Простите, ваше сияние. – Женщина беспомощно развела руками. – Я не хотела вас оскорбить.
– Да провались твои оскорбления, Кегеллен!
Вечная Сука взглянула на нее поверх высокого бокала и кивнула:
– Проще простого: вы можете вытащить мать Майли из нищеты, можете сделать ее купчихой, знатной дамой, королевой, но не обманывайте себя. Всякое золото откуда-то берется.
– Как это понимать?
– Монеты, которые вы так щедро раздаете, пришли к вам из чьих-то рук. Чтобы так вольно их разбрасывать, их сперва пришлось захапать.

24

– План – это не вопрос, – покачала головой Гвенна. – План придумать недолго. Мы до утра выдадим с десяток, и еще время на выпивку останется.
Талал нахмурился:
– А ты не преувеличиваешь? Скарн и без птиц неприступен. Одни утесы…
– Видела я те долбаные утесы, Талал! – не выдержав, огрызнулась Гвенна. – Не скажу, чтобы у меня зудело поболтать задницей на ветру, карабкаясь по веревкам. Я про то, что это выполнимо. По крайней мере, было бы выполнимо, будь на нашей стороне не эта милая компания дураков и трусов, а пара крыльев кеттрал.
Последняя фраза прозвучала громче, чем ей бы хотелось, но дураки и трусы были еще и глуховаты – по крайней мере, по меркам тех, кто испробовал сларновых яиц. Они все собрались на дальнем конце пещеры, жались к огню и, хотя, по обыкновению, косились – с любопытством и опаской, – как будто не расслышали вырвавшихся у нее обидных слов.
«Кроме Манты», – поправила себя Гвенна.
Женщина неотрывно смотрела на нее, забыв о зажатом в руке поджаренном чаячьем крыле. Она-то, конечно, прошла Пробу, как и Хобб. Если слушала, вполне могла уловить, как оценила Гвенна ее мятежное воинство. А она, похоже, слушала внимательно.
«Пусть себе», – решила Гвенна.
Что толку ходить на цыпочках вокруг очевидного: даже самым подготовленным из отсева до кеттрал было очень далеко.
– Кое-что они умеют, – негромко заметил Талал.
– Если считать ныканье по норам умением, – отрезала Гвенна. – После первой вспышки сопротивления, в которой понесли заметные потери, они всего-навсего спасали свои шкуры.
– Для начала и то неплохо.
– У них чем началось, на том и закончилось. Ради Хала, мы здесь должны были выяснить, что происходит, и добыть птиц. Ну, что происходит, мы теперь знаем: Раллен, его желтоцветное торговое предприятие и мелкая тирания. Значит, пора добывать птиц. Только для этого нам нужна команда получше здешней.
– Не нужна, – сказала Анник.
Она не обернулась к Гвенне – следила глазами за двумя десятками людей на том конце пещеры. Те считались союзниками, помощниками, но Анник наблюдала за ними, как следят за противником, будто в следующее мгновение начнет всаживать стрелы в глазные яблоки. Хоть лук не натянула, и на том спасибо. Манта от этого дергалась, а Гвенне она и без того казалась слишком нервной.
– Здесь кеттрал мы, – сказала Анник, – нам и выполнять задание.
Гвенна сама об этом задумывалась. В идее снайперши что-то было. Как-никак не все решается численностью, особенно если твое «численное превосходство» не очень-то годится в дело. Теорией предполагалось, что хорошо иметь больше боевых единиц, чем у противника, но Гвенна обвела глазами свои «единицы» – кто-то чуть старше ее, а двое-трое годились ей в деды – и не обрадовалась. Друг может всадить тебе клинок в спину наравне с врагом, особенно в гуще боя. Неумеха на твоей стороне столь же опасен, как тактический гений на чужой.
– Я бы рада обойтись своими силами, – возразила наконец Гвенна, – но не выйдет. План требует больше народу.
– Придумай другой план.
– Не так это просто, Анник.
– Пусть не просто, лишь бы сработал.
– И не сработает, если мы пойдем втроем, – пробурчала Гвенна.
Талал медленно кивнул:
– Даже если мы возьмем по птице каждый – а когда кто из нас в последний раз правил птицей? – окажемся слишком легкой добычей для погони. У них будут снайперы на когтях, а у нас нет.
– Значит, не берем птиц, – сказала Анник. – Займемся Ралленом и его солдатами.
– Втроем против всех? – вытаращила глаза Гвенна.
– Почему бы и нет?
– Потому что трое против сорока – хреновый расклад.
– Зато эти не будут путаться под ногами. – Анник подбородком указала на фигуры у огня. – У Раллена тоже не кеттрал.
Гвенна колебалась. Лучница была права. Сам Раллен, пусть он даже и лич, все равно неповоротливый мешок сала. Численное превосходство за ним, но, по рассказу мятежников, Раллен нагреб своих ублюдков из того же отсева, что эти недоделанные солдатики в пещере.
– Те же, да не те, – напомнил Талал. – Раллен своих людей тщательно подбирал. Не забывай, он отвечал за кадет. Знает каждого. Ведь не случайно здесь не оказалось ни одного лича. И почти нет пилотов. Он знал, кто ему нужен, кто согласится за него воевать и кто умеет воевать. Что еще хуже, когда дошло до резни, он первыми перебил самых опасных противников. Лучшие бойцы либо на его стороне, либо погибли на Карше. А здесь…
Он запнулся, должно быть задумавшись, как деликатнее высказать неприятную правду:
– Огрызки.
– И я об этом, – невозмутимо проговорила Анник. – Эти остались в живых благодаря своей никудышности, а не вопреки.
Она впервые перевела взгляд на Гвенну – голубые глаза как льдинки.
– А ты собираешься драться с ними плечом к плечу.
Гвенна хотела возразить, но прикусила язык. Отплывая на Острова, она не надеялась там кого-то найти и уж тем более – найти сторонников. Нет, после первой же встречи с Каденом она рассчитывала только на свое крыло, думала справиться с тем, что встретит на Островах, без помощи и без поддержки.
– Так в чем же дело? – проворчала она себе под нос.
А дело было в том, что на месте задача… разрослась. Гвенна не заметила, когда (может, пока она тащилась по волнам или лежала в прибрежных зарослях) от задачи захватить и увести одну птицу она перешла к чему-то большему. Гнездо погибло, погубило само себя, но на Островах осталось целых семь птиц и прошедшие выучку у кеттрал мужчины и женщины, желающие сражаться, а значит, с кеттрал еще не кончено. По крайней мере, не совсем. Пока не совсем. Гвенна решилась.
– Без них никак. Для успешной атаки на Раллена нужно больше людей. – Она помолчала, подбирая слова. – И после тоже.
Темные глаза Талала строго смотрели на нее.
– Они – какие есть и другими не станут, Гвенна, – сказал он.
– Знаю… – Она пожевала губу. – Я знаю.
– Неудачники, – равнодушно бросила Анник. – Они провалились.
Гвенна покачала головой, припомнив неутомимость Быстрого Джака в долгом плавании с Ирска на Скарн, припомнив бестолковую отвагу Кворы – одной на крыльце перед Черной стражей Раллена.
– Просто мне думается, они еще не конченые.

Через три дня, потраченных на то, чтобы чему-то научить пестрое сборище мятежников, Гвенна заподозрила, что Анник права. Она приступала к делу с немалым оптимизмом. Каждый из скрывавшихся в Дыре прошел хоть какую-то выучку, а несколько – таких набралось целое крыло – отсеялись только на Пробе. Теоретически эти были подготовлены не хуже Гвенны.
Беда в том, что с тех пор минули годы, а у некоторых и десятилетия. Быстрый Джак был из младших, а ведь и он шестью годами старше Гвенны. Половине ее команды с виду шел четвертый десяток, а одной, Делке, перевалило за пятьдесят. Эта выглядела вполне подтянутой; кажется, имела обыкновение бегать по ровной береговой линии Арима, но ни клинка, ни лука не держала в руках больше тридцати лет. Инструкторы кеттрал умели счистить ржавчину с полузабытых навыков, но инструкторов не осталось, а Гвенна, прорабатывая все с самых азов, с трудом скрывала раздражение и отчаяние.
– Верхняя защита у тебя слишком высокая, – сказала она, отбивая в сторону клинок Делки.
Та кивнула, поправила стойку и робко попробовала атаковать. Ее волосы – черные с серебром кудри, перевязанные кожаным шнурком, – растрепались и падали на глаза. Гвенна сместилась, ушла от выпада, не дав себе труда его парировать. Делка выправилась и снова сделала выпад, свободной рукой смахнула волосы, выровнялась после промаха и снова пошла в атаку. Гвенна шагнула в сторону.
– Не предупреждай об атаке, – буркнула она.
Немолодая женщина тихо выругалась:
– А я что, предупреждаю?
От сведенных бровей и прищуренных глаз морщины на ее лице стали еще заметнее.
– Да десять раз подряд, – кивнула Гвенна. – Ты смотришь туда, куда собираешься ударить. Усиливаешь хватку и выгибаешь спину перед выпадом. Каждый раз переступаешь левой ногой, а когда…
Она перешла от слов к делу: отмахнулась от клинка Делки, плавно шагнула к ней и врезала кулаком в живот. Женщина сложилась вдвое, со стоном отшатнулась, подняла руку, показывая, что сдается. За это Гвенна дала ей еще и в челюсть, а потом снова в живот, и только тогда ученица слепо отмахнулась мечом. Дерьмовая атака, но все же атака.
– Не бросай боя, – сказала Гвенна. – Никогда.
Делка закашлялась, хватая ртом воздух, но меч в этот раз не опустила и изобразила что-то похожее на верхнюю защиту. Гвенна замедленно прокрутила пару стандартных приемов – их Делка сумела отбить.
– У тебя какая была специальность? – спросила Гвенна. – В кадетах?
– Пилот. – Она покачала головой. – Теперь никто не поверит, а тридцать лет назад я и фехтовала неплохо.
– Почему бросила?
Делка отшагнула, увеличив дистанцию, и улыбнулась. Гвенне захотелось зарыться носом в ее ладони, такая эта улыбка была материнская, мягкая и всепрощающая. Трудно было вообразить Делку потрошащей рыбу – тем более вскрывающей мечом человека.
– Наверное, я просто… устала, – отозвалась женщина, рассеянно глядя вдаль.
– Понятно, устала, – буркнула Гвенна. – Нас нарочно изматывали. Все уставали. Но ты же добралась до Дыры. Тебе оставалось только войти.
– Знаю. – Делка снова покачала головой. – Я видела, как они входят. Все наши. Хаэль, Тиа, Анджин…
Гвенна остановила ее взмахом руки:
– Анджин Серрата?
Опять та же материнская улыбка.
– Я слышала, его теперь называют Блохой. – Улыбка дрогнула. – Называли, пока не…
– Его там не было, – перебила Гвенна. – Не было, когда Гнездо рвало себя на части. Он тогда был…
Она осеклась. Не то чтобы эта тетка стала разбалтывать всем государственные тайны. Да и какие уж там тайны? А все же лучше не привыкать болтать лишнее.
– Он был в другом месте, – договорила Гвенна.
– Он жив? – спросила Делка.
Она так и держала клинок в защите и смотрела на Гвенну, но видела не ее – что-то забытое или потерянное.
– Не знаю, – тихо ответила Гвенна и опустила меч: теплота и открытость этой женщины обезоружили ее. – В последний раз, когда я его видела, он шел на задание. Трудное задание.
– Тогда жив.
– Я бы не поручилась.
Делка кивнула:
– Ты не знаешь его, как знала я, Гвенна.
Гвенна уставилась на нее. И слова вылетели сами собой, оборвавшись на половине фразы:
– Вы с ним были?..
Женщина только рассмеялась теплым звучным смехом:
– Мы с Анджином? О, Гвенна, я была ему другом. Могла бы стать его пилотом, если бы прошла Пробу. И может быть, была в него чуть-чуть влюблена, молодые так легко влюбляются. – Она покачала головой. – Нет, Анджин любил только…
Она выставила ладонь, словно сдерживая воспоминания:
– Не будем об этом. Не моя тайна.
Гвенна молча разглядывала ее. Годы прорезали вокруг глаз Делки добрые морщинки. Ее не мучила ни подозрительность, как Манту, ни раскаяние, как Джака. Ей бы сидеть в деревянном кресле, любуясь на море, а не стоять на холодном сыром камне в чреве земли.
– Почему ты здесь? – спросила наконец Гвенна. – Все говорят, что Раллен явился на Арим и предложил второй шанс. Почему ты согласилась?
Глаза Делки погасли.
– А тебе говорили, что сталось потом с теми, кто не принял предложения? Выбор был: драться или погибнуть.
– Верно, но, как я слышала, многие все равно погибли, – отмахнулась Гвенна. – Никто же тогда не знал, что он вернется перебить оставшихся. Ты не потому согласилась.
Женщина помолчала.
– Да, пожалуй, не потому, – покачала она головой. – Я никогда не любила Якоба Раллена, он был двумя годами моложе меня. Никогда ему не доверяла. Хоть и не представляла, что он способен на такое.
– Так почему же ты вернулась? – наседала Гвенна. – Почему приняла второй шанс? Ты, мне кажется, была вполне счастлива на Ариме.
Делка смотрела на нее – смотрела так долго, что Гвенне стало казаться, что она не спросила вслух, только подумала. Когда женщина наконец заговорила, ее тихий голос едва слышался:
– Чаще всего, Гвенна, людям дается только одна жизнь. Например, ты – кеттрал. Ты училась на кеттрал. И, если не ошибаюсь, ты кеттрал и умрешь. А я… я за тридцать лет была женой, была матерью, хотя мои дети и недолго прожили, была вдовой… Я прожила жизнь, я радовалась жизни, я примирилась с болью, накопила тысячи тысяч воспоминаний. Казалось, мне только воспоминания и остались. А потом пришел Раллен и сказал, что я могу снова стать девятнадцатилетней.
– Не можешь, – резче, чем собиралась, бросила Гвенна.
Делка только улыбнулась:
– Я знаю. – Она пожала плечами. – Но разве я виновата, что мне хотелось?

Беда была не в том, чего им хотелось – Делке, Быстрому Джаку, Кворе и остальным. Беда была в огромном, непреодолимом разрыве между желанием и возможностями. Даже у тех, кто почти до конца прошел подготовку, оказалось полно слабых мест: они не знали, как наладить параллельные фитили, не помнили разновидностей «засады с мертвецом», забыли основы ухода за оружием в полевых условиях. Гвенна приободрилась, узнав, что некоторые способны целыми главами цитировать Гендранову «Тактику», только вот ни один не испытал той тактики в деле.
И обращение с оружием не стало исключением. Каждый из них махал клинком получше среднего легионера. Каждый попадал в приспособленный ею вместо мишени козий череп и из охотничьего, и из длинного лука, но что с того? Это умел любой кадет-второгодок на Островах – в девять-десять лет. А под давлением получалось еще хуже. Гвенна смотрела, как крепкий темнокожий баскиец Экст положил три стрелы подряд в глазницу. Она готова была обрадоваться, даже кивнула ему. Но когда он в четвертый раз натянул тетиву, Анник шагнула к нему сзади и приставила к горлу обнаженный клинок. Она прижала не сильно, даже кровь не пустила, и не крикнула, а сказала мягко и негромко:
– Попробуй теперь.
Экст сглотнул, спустил стрелу и промазал на целую руку.
– Еще раз. – Анник нажала чуть сильнее.
На этот раз Экст даже наложить стрелу не сумел. Анник молча выпустила его, но следующий стрелок дрожал, еще не подняв лука.

– Еще не поздно, – сказала Анник под конец первой недели.
Они с Гвенной сидели на низком уступе, служившем им и койкой, и штабом. С него открывался хороший вид на пещеру.
«Вернее, вид был бы хорош, – поправилась Гвенна, – будь там на что смотреть».
Талал как раз заканчивал утреннюю разминку с десятком будущих воинов, отрабатывая защиту «мельницей». У половины вовсе не получалось, а другая половина выполняла прием на четверти положенной скорости, обдумывая движения, которые Гвенна и другие кеттрал давным-давно передоверили мышцам.
– План еще можно изменить, – настаивала Анник. – Мы справимся сами. Мы должны справиться. С этими… не выйдет.
Она кивнула на дальний край пещеры.
Гвенна выругалась, признавая ее правоту.
– Ты не виновата, – покосилась на нее снайперша. – Если бы так просто было стать кеттрал, кеттрал было бы больше.
– Мне не надо, чтобы они стали кеттрал, – уныло ответила Гвенна. – Во всяком случае, не сразу. Но мне надо, чтобы они стали лучше, чем есть. Обрели кое-какие навыки.
– Какие?
– Чтоб меня, если я знаю, какие понадобятся.
– Потратим неделю на стрельбу из лука, добьемся чего-то, а с Ралленом пойдет на кулаках…
– На кулаках, – фыркнула Гвенна, – ты и сама обделаешься.
– Нет, – ледяным тоном ответила Анник. – Я – нет.
Гвенна повернулась к маленькой снайперше. С луком в руках Анник была сама смерть, но весила не больше ста десяти фунтов в мокром виде.
– Когда ты в последний раз дралась голыми руками?
– На церемонии Квина Саапи, – напоминала Анник.
Гвенна медленно кивнула – воспоминание об ургульских пытках накрыло ее грозовой тучей. За время короткого плена у Длинного Кулака она убила четверых – четверых пленников, аннурских легионеров. Все они были выше и крупнее, а может быть, и сильнее ее. Это их не спасло. Она убила всех, убила в считаные мгновения. И Анник тоже, если на то пошло, а ведь Анник даже не была сильна в рукопашной.
Гвенна так долго смотрела на нее, что Анник отвела взгляд:
– Ну что?
– Важно не умение, – медленно проговорила Гвенна.
– Конечно, важно умение… – сказала Анник.
– Конечно, – нетерпеливо отмахнулась Гвенна. – По существу, важно все. Лучше знать побольше фехтовальных приемов. И лучше выучить побольше способов закладки заряда. И точнее стрелять с качающейся палубы или с седла – все это лучше…
– Очевидно. Затем мы и учимся.
Гвенна замотала головой:
– Нет. Не затем. Во всяком случае, не только затем. Это даже не главная причина. – Она подняла руку, не дав лучнице возразить. – Вспомни тех, кого убивала на церемонии Квина Саапи. Как ты их убивала?
Анник нахмурилась:
– Каждый раз по-разному.
– Да, понятно. Но я к тому, что приемы были… вторичны. Те, кого я убила… Они умерли еще до первого моего движения, поцелуй меня Кент. Смотрели на меня, видели женщину в кеттральском черном и… ломались изнутри. Я видела – видела, как их глаза заливает безнадега. Они отбивались, пытались отбиваться, но нельзя биться, если не веришь в победу.
Гвенна замолчала, проверяя, точно ли помнит те схватки. Она слышала вопли ургулов, ощущала жар от жертвенных костров, чуяла мочу жалких ублюдков, против которых ее поставили, видела написанное на их лицах отчаяние. Она все это видела, но верно ли понимала?
Снайпер долго разглядывала ее.
– И ты думаешь, с этими то же самое? – Она мотнула головой в сторону людей на другом конце зала. – Они не верят в победу?
– Ясно, не верят. Потому и забились сюда, гадят по темным углам и кормят собой сларнов.
– На стороне Раллена значительный перевес в организации и снабжении…
– Это я знаю, Анник. Какой-нибудь перевес есть всегда. У противника больше мечей, или стены выше, или с разведкой лучше… Что-нибудь да есть. Ты припомнишь хоть одно сражение при полном равновесии сил? Штука в том, что со всяким тактическим и стратегическим преимуществом можно сразиться. Можно победить. Но нельзя победить, если уверен, что победа нереальна.
Снайперша праздно щипала тетиву лука, вызванивая раз за разом одну и ту же ноту.
– Ладно. Боевой дух важен. Об этом Гендран пишет больше, чем обо всем прочем, вместе взятом. Но уверенный в себе кузнец останется кузнецом. Дух – это еще не все.
– Нам «все» и не требуется, – возразила Гвенна. – Нам нужно «достаточно». У них уже есть подготовка кеттрал, у многих за спиной годы обучения. Им недостает уверенности, что с нее будет прок.
– И как ты думаешь внушить им эту уверенность?
Гвенна протяжно, жалобно вдохнула, подумав вдруг, не сошла ли с ума.
– Это будет непросто.
– А что просто? – пожала плечами Анник.
– И некоторые погибнут. Может быть, многие.
Снайперша покачала головой:
– Я думала, мы пытаемся их закалить, прежде чем посылать наверх, на смерть.
– Мы их наверх не пошлем, – мрачно улыбнулась Гвенна. – Мы их пошлем вниз.

– Нет! – Манта так яростно замотала головой, что Гвенна испугалась, как бы та не сломала шею. – Ты с ума сошла? Ни в коем случае!
– Тебя никто и не просит, – напомнила Гвенна. – Вы двое уже прошли Пробу. Ты прошла. Забыла?
Манта только дрожала, вглядываясь в какое-то ужасное воспоминание. Гвенне показалось, что сейчас женщину можно свалить с ног легким толчком. Конечно, если бы рядом не стоял Хобб, сверху вниз глядя на Гвенну и бережно поддерживая жену за плечи. После первой стычки старые кеттрал не пытались противоречить Гвенне. Если она считала нужной разведку, отправлялась на разведку. Если ее крыло занималось с мятежниками, Манта с Хоббом держались в стороне, опасливо наблюдая за долгими часами стрельб и мечевых схваток.
Поначалу Гвенна пыталась втянуть и их.
– Не стесняйтесь помочь, – предложила она. – У вас даже после десятилетий на Ариме опыта побольше, чем у остальных.
– И побольше, чем у тебя, – жестко заметил Хобб.
Гвенна сдержалась, не ответила ударом. Даже не огрызнулась. Просто развела руками, надеясь выразить этим жестом радушное приглашение:
– Я и говорю, что не отказалась бы от вашей помощи.
Манта только зыркнула на нее блестящими глазами, почти безумными за патлами седых волос.
– Не думаю, – протянул Хобб. – Ты хочешь тут всем заправлять, вот и заправляй.
Больше на эту тему не разговаривали.
«Оно и к лучшему», – заключила Гвенна, немного остыв.
Старшие кеттрал прошли подготовку, прошли Пробу, даже вылетали на задания, но они сломлены, разбиты. Хобб думает только о жене, а Манта в каждой тени видит чудовище; слышит смерть и гибель в каждом вздохе пещерного сквозняка. Мятежникам крепость духа была нужнее крепости клинков, а этого им от Манты с Хоббом не получить. Ветераны не уходили – им и некуда было уйти, – но держались в углу пещеры, валялись на своих грязных одеялах. И непрерывно наблюдали, поблескивая глазами в отсветах костра, но не вмешивались. До сих пор.
– Ты не смеешь, – снова прошипела Манта, поднимая скрюченные, словно когти, пальцы, как если бы заслонялась от удара.
– Смею, – ответила Гвенна, – и сделаю. Сказала же, что вам участвовать ни к чему.
– Не о нас речь. – Хобб обвел рукой пещеру, в которой звенели мечами сошедшиеся в учебных схватках. – Эти дети…
– Они не дети, – оборвала Гвенна. – Здесь все старше меня. А кое-кто старше тебя.
– Все равно, – сжав зубы, процедил Хобб. – Они не готовы.
– Готовности у них было бы много больше, если бы ты, идиот, не твердил, что они не готовы, – рявкнула Гвенна.
Хобб не прятал презрения.
– Ты бы себя слышала! Тебе посчастливилось пройти Пробу. Ты едва сумела прожить год вне Островов – где потеряла половину крыла – и вернулась, воображая себя кеттрал. Да разве ты понимаешь, что такое солдат? Что от него требуется?
– Я знаю одно, – парировала Гвенна. – Пока мы не пришли, вы тут прятались, проигрывали, на хрен.
– Не путай безрассудство с отвагой, – прорычала Манта, цепляясь за руку мужа.
– А забиться в пещеру, отдавая своих людей сларнам, – это которое из двух?
– Мы оценивали положение, – прошипела женщина. – Вели разведку…
– Да мы за неделю разведали больше, – оборвала ее Гвенна, – чем вы за все эти месяцы после воцарения Раллена. Рано или поздно надо переходить от оценок к убийствам.
Манта разинула рот, недоверчиво уставившись на Гвенну. Та слышала ее тяжелое дыхание и пустившееся вскачь запаниковавшее сердце. Потом Манта повернулась к мужу и тихо, заискивающе проговорила:
– Она нас погубит, Хобб. Она рехнулась, она нас всех погубит.
Хобб, поморщившись, чуть подвинулся в ее цепких объятиях.
«Чтобы не помешала выхватить меч», – отметила Гвенна.
Талал с Анник занимались с отсевом на дальнем конце пещеры: лич негромко давал советы, Анник плашмя колотила мечом по локтям и костяшкам пальцев – чтобы лучше дошло, во что обходится ошибка. Гвенна считала, что в честном бою она убила бы Хобба, но стоит ли подтверждать обвинения Манты в безрассудстве? Хобб выше ростом, руки у него длиннее, а если судить по вздувающимся канатами мышцам, он и сильнее.
«Драться будешь с Ралленом, – напомнила себе Гвенна. – Здесь рисковать ни к чему».
– Слушайте… – Она протянула к ним открытые ладони. – Я просто хочу побить Раллена и тех сукиных детей, что по его команде правят птицами. Для этого нам нужны все возможные преимущества, а вы оба в курсе, какие преимущества дает Проба. Вас кусали сларны, вы пили их яйца. И знаете, как от этого изменились.
Хобб покосился на жену. У нее глаза были как круглые фонари, губы подрагивали.
Гвенна порылась в памяти, откопала образ Блохи, его тихого голоса, в котором уверенность граничила с безразличием.
– Я не прошу разрешения, – сказала она. – Будет так.
Как у Блохи, у нее не получилось, но и так сошло. Во всяком случае, Хобб не потянулся за клинком.
– Я вам первым сказала, – негромко заметила Гвенна, – из вежливости. Вы кеттрал, вот и подумала, вдруг захотите помочь.
Манта бешено замотала головой. Хобб долго стоял, глядя в землю и приглаживая жене ладонью волосы к затылку от нахмуренного лба. Такая тихая ласка, будто они сидели вдвоем на веранде или у тихо потрескивающего камина. Драться с Хоббом и даже убить его Гвенна была готова, а вот эта нежность застала ее врасплох.
– Мне бы помощь не помешала, – неловко договорила она.
Хобб все так же обнимал жену, но взглянул в глаза Гвенне и заговорил жестко.
– Плохо слышишь? – бросил он. – Я уже сказал: нет.
Гвенна долго разглядывала его, потом покачала головой:
– Тогда не суйтесь под ноги.

25

День за днем, пока кони пробирались между обомшелыми стволами, Валин давал себе слово, что на этом все, конец, что, когда солнце упадет за вершины на западе, он забьет в колодки болезненную похоть, завернется в бизонью шкуру, закроет разрубленные глаза и будет спать. Почти каждую ночь он нарушал слово.
Ехать с Хуутсуу было как стоять по грудь в прибое перед налетающим ураганом; между набегами зыби он мог удерживаться на ногах, поднимать голову над водой и свободно дышать, но приходила волна, и от нее не было спасения, она затягивала на глубину, волокла в море, от привычной опоры, от знакомых берегов. Он каждый раз ждал смерти: затянет и убьет. Например, в ту первую ночь, когда она наконец вытащила острие ножа из его груди. И на вторую, когда они лежали так близко к костру, что огонь опалял ему кожу. И на третью, и на четвертую…
Иногда ему представлялось, что это он ее убьет – должен убить. Однажды ночью, когда ветер с гор сек стволы, как серп траву, он захлестнул ей шею ременным поясом и стягивал, пока она не забилась, выгнула спину, сдавленно простонала и обмякла. Она была без сознания лишь несколько секунд – Валин помнил, чему его учили, знал, что удушье не убьет ее, если он не станет затягивать туже, и с ужасом понял, что хочет продолжать, лишь бы сломить ее, уничтожить.
Или заставить ее уничтожить его. Мучиться или мучить, убить или быть убитым: одна монета – холодная тяжелая монета отчаяния.
Он почти каждую ночь надеялся, что она с этим покончит – покончит с ним. Какое было бы облегчение – порвать связь с собственной жизнью, освободиться, и почему-то ему чудилось, что свободу даст ему Хуутсуу. Кеттрал предлагали путь, прямой путь дисциплины и самопожертвования, но с этого пути он сбился. Теперь ему была одна дорога – через дебри насилия и боли, но, ступая по ней, он слышал в глубине сознания тихий голос; человеческий голос, запертый внутри зверя, повторял один и тот же вопрос: «Что за мужчина занимается такими вещами? Что за мужчина ими наслаждается? Кем ты стал, Валин уй-Малкениан? Во что ты себя превратил?»
Когда он отпустил ремень, Хуутсуу еще долго лежала трупом – неподвижная, теплая, воняющая кровью, семенем и кожей, а потом разом встрепенулась, ухватила его сильными руками, скрутила, стала требовательно царапать его истерзанную кожу, и ему пришлось затоптать тот голос, как затухающие угли костра.
Иногда – когда она слишком глубоко вонзала нож, когда он слишком жестоко заламывал ей руки за спину – зрение возвращалось. То самое зрение, что приходило в смертельной схватке, та четкая резьба черным по черному, Халовы видения, накрывавшие его так же мощно и неизбежно, как последняя судорога соития. И так же мимолетно. С настоящей опасностью уходила и резкая чернота не-зрения, снова оставляя в темноте, где его направлял только голос Хуутсуу.
Ургулка знала, что делает. Знала, куда воткнуть нож, чтобы причинить боль, не покалечив и не убив. И как укусить за шею, чтоб зубы миновали пульсирующую под кожей артерию. И все же, если бы не сила сларнов в крови, от таких ран Валин долго не мог бы сесть в седло. А так он каждое утро хромал к своей лошади, подтягивался ей на спину, чуя горящие огнем порезы на коже. И то, что Хуутсуу тоже держалась, много говорило о ее привычке к боли. Валин помнил ее насмешки при первой их встрече в степи – она тогда обозвала его и его крыло мягкотелыми. Он тогда не придал значения ее словам. А теперь наконец понял: эта женщина не просто терпела боль – она носила ее на себе, как дорогой плащ. Она была дикаркой, худшей из дикарей, но она жизнью подтверждала свою веру.
После телесной ярости ночей долгие прохладные летние дни проходили большей частью в молчании. Валин держался в нескольких шагах за Хуутсуу, но переговаривались они редко. Звериная похоть, ночами бившая у нее изо всех пор, уходила с восходом солнца, сменяясь гранитной решимостью, неколебимой устремленностью к цели. Если она хоть отчасти разделяла его смятение, раскаяние, терзания и стыд, он не слышал этих чувств ни в ее ровном дыхании, ни в размеренном биении сердца, ни в запахе ее кожи. Под светлым глазом солнца они были воины и ехали к северо-западу, чтобы исполнить воинскую работу, не более того.
– Ты понимаешь? – сказал ей однажды Валин, утомившись слушать стук копыт по камням, свист лошадиных хвостов, дыхание ургулов вокруг. – Ты понимаешь, что, если мы найдем Блоху, он, скорее всего, всех нас перебьет?
– Всех не убьет, – ответила Хуутсуу. – Чтобы убить тридцать воинов, нужно время. Я успею заговорить.
– Прекрасно. Но это время будет оплачено жизнями твоих людей.
– Значит, заплачу. – Она пожала плечами, кожа одежды зашуршала по коже тела. – Только дурак ждет, что ценная вещь упадет ему на колени.
Валин чувствовал на себе ее взгляд.
– И все-таки… Твое присутствие задержит этого Блоху. Может, он помедлит, прежде чем убивать.
– Может, – признал Валин. – А может, и нет. Кеттрал привыкли наносить быстрые и жестокие удары. Времени назваться и узнать друг друга не будет.
– Значит, прольется кровь, – опять пожала плечами Хуутсуу.
От нее, показалось ему, пахло нетерпением.

«На полпути от полночи до рассвета, – писал Гендран, – почти все спят, заняты женщинами или пьяны. Хорошее время для атаки».
Совет не устарел со временем, и Блоха им воспользовался, напал на маленький ургульский лагерь на полпути между полуночью и рассветом. Хуутсуу выставляла часовых, но с них немного толку против людей, обученных бесшумно передвигаться в темноте и приобретших после сларновых яиц небывалую остроту всех чувств. Валин сам спал, переходя от кошмара к кошмару, когда в пятидесяти шагах, вырвав его из ознобного сна, разорвалась первая «звездочка».
Глаза распахнулись сами собой. Теперь это привычное движение было бесполезным – как открыть дверь из темноты в темноту. Он протянул руку, нащупал грубую кору пихты. С вечера он взобрался в развилку старого ствола, закрепился на высоте около двенадцати футов и уснул. Та еще позиция для обороны, но другой у него не было. В лагере среди ургулов было бы теплее, но он не имел обыкновения спать вместе со всадниками – его могла убить Хуутсуу, но другим ублюдкам Валин не желал подставляться. Как и Блохе, когда его крыло наконец объявится. Вне лагеря у него была хотя бы возможность не даться без боя. Похоже, сейчас это спасло ему жизнь.
Ургулы орали, вопили, в воздухе густо, горячо и влажно пахло кровью. Он свалился с дерева, неловко приземлился на ноги и выпрямился. Потянул из-за пояса один топор и выпустил. Если бы целью было выжить, на кой хрен было слезать с дерева? Они для того и тащились в такую даль, чтобы договориться с Блохой. Если договориться не выйдет, можно и умереть.
– Анджин Серрата! – выкрикнул он, путаясь в низких ветвях и заслоняя лицо руками.
Он впервые в жизни назвал Блоху настоящим именем. Сам не знал, почему выговорилось именно оно.
– Анджин Серрата! – снова завопил он, перекрывая высоким голосом крики раненых и умирающих.
«Звездочка» натворила дел, разорвав тела вместе с тишиной, и ургулы, улегшиеся слишком близко к догорающему костру, были смяты, обгорели, умирали. Крыло Блохи уже двигалось между всадниками, подсекало сухожилия и резало глотки, не оставляя шанса опомниться и собраться для отпора.
Валин их, конечно, не видел, но слышал, как клинки входят в тело, как лезвия скрежещут по кости, как чавкает плоть, неохотно выпуская сталь. Он чуял Блоху: кожаную одежду и решимость – и чуял его лича, Сигрид са-Карнью, – словно сейчас из ванны с жасмином и лавандой. Был здесь и Ньют – смола, вши и селитра. Валин слышал, как тот тихо, но упрямо бормочет, занимаясь своим делом. Остальные люди Блохи молчали.
Зато орала Хуутсуу, выкрикивала приказы на своем странном мелодичном языке. Она, как и Валин и еще с дюжину всадников, постелила себе вдали от костра. Это спасло ее от «звездочки», но она недолго проживет, если не замолчит.
Валин заторопился, ухнул ногой в яму – кажется, борозду от корня, – выругался, подвернул колено, чуть не упал, выбросил руку вперед, ухватился за что-то и снова рванулся вперед, не замечая хлещущих по лицу ветвей.
– Анджин Серрата! – кричал он. – Сигрид са-Карнья!
Он хотел что-то добавить, но прикусил язык. Мольба или требование только запутали бы дело. Если не хватит имен, то все бесполезно. И тут, всего на пару секунд, звуки бойни затихли.
– Валин, – отозвался наконец Блоха. – Ньют говорил, что тебя чует. Я ему не поверил.
Почти половина ургулов Хуутсуу лежали мертвыми или умирали, а Блоха, похоже, даже не запыхался.
– Нам нужна ваша помощь, – сказал Валин.
До захлебывающегося костра оставалось еще с десяток шагов – всадить стрелу в грудь нетрудно, но для рукопашной далековато. Довольно. Если Блоха не стал полным тюфяком, кто-то из троих кеттрал остался вне свалки и вел стрельбу из короткого лука, пока остальные работали на месте. Наверняка уже сейчас кто-то – скорее всего, Ньют – держал его на прицеле. Тело под одеждой горело. Зудело, словно только и ждало, когда ударит сталь, пробьет грудину и войдет в сердце.
Вспыхнуло воспоминание о той ночи в Ассаре. Память не ослепла и вновь и вновь видела картину его поражения: камни мертвого города, едкий дым, оглушительные разрывы заложенной Гвенной взрывчатки, окружившее их крыло Блохи – и Финн Черное Перо, лучший снайпер Островов, вваливается в покосившуюся дверь с ножом убийцы в груди.
«Вот тогда, – снова подумалось Валину, – тогда я проиграл».
Он думал, что готов снова встретиться с Блохой, исправить то, что завалил в Ассаре. Но сейчас, в ловушке темноты, беспомощно вытянув перед собой руку, он казался себе отчаянным глупцом. Как тогда не нашел он нужных слов, так и сейчас их не знал, сколько бы ни повторял про себя, готовясь к этой минуте. Хуже того, кровь в воздухе пробудила в нем что-то злобное, зверское – ту тварь, которую каждую ночь выманивала из него Хуутсуу. Животное нетерпение, безразличное к переговорам, снова и снова нашептывало короткое слово: убей. Убей. Убей всех.
– Послушай, – проговорил он, давясь собственным зверством. – Просто выслушай.
– Пять ударов сердца, – жестко прозвучал в темноте голос Блохи.
Валин досчитал до двух, прежде чем обрел голос.
– Они хотят убить Балендина. Эти воины хотят убить Балендина.
За костром кто-то стонал, повторяя одно и то же неразборчивое слово на ургульском. Тошнотворный треск рассекшей череп стали оборвал стоны. К запахам крови, дыма и хвои примешался запах мочи.
– Если они хотят убить лича, – невозмутимо спросил Блоха, – что делают здесь? Он в трех днях пути севернее или был там три дня назад.
– Они искали тебя.
Молчание было холоднее первого льда, и так же легко могло треснуть, снова выпустив на волю смерть. Руки Валина до боли просились к топорам за поясом. Пустые ладони требовали тяжести оружия. Что-то в глубине мозга жаждало крови – все равно чьей. В прошлой схватке с Блохой он проиграл, но теперь стал сильнее и быстрее – намного быстрее. На миг в темноте проступило: Блоха с Сигрид за костром, спина к спине, со всех четырех клинков капает кровь, раскиданные, как куклы, ургулы. Один из кочевников упал на последние угли костра. У Валина сводило живот от запаха горящего мяса – он не сумел бы ответить, от тошноты или голода. Но видение тут же пропало, словно стерли картину.
В головокружительной тьме он слышал песню своего тела под бой крови в висках: убей. Убей. Убей. Рука потянулась к топору, он сжал пальцы в кулак, сдержался.
– Зачем искали? – настороженно спросил Блоха.
– Хотят заключить союз. Самим им до Балендина не добраться. Им нужны кеттрал.
– Я вижу, ты уже с ними.
У Валина загорелась кровь. Огонь рвался сквозь кожу.
– Я не кеттрал.
– Человек не всегда может решать, что он такое, – тихо возразил Блоха. – Бывает, что у него нет выбора.
Валин услышал, как он шевельнулся, представил, как всматривается в тени между деревьями.
– Кто здесь главный?
Хуутсуу находилась где-то справа от Валина и пока не показывалась на глаза. Пахло от нее опаской, но и готовностью.
– Я, – почти не промедлив, отозвалась она.
– Брось лук и клинки. И скажи, чтобы бросили твои воины.
– Вы окружены, – заявила Хуутсуу. – И стоите открыто.
Она была права. Вся атака Блохи была рассчитана на скорость, на неожиданность. Чтобы добиться успеха и просто чтобы выжить, кеттрал должны были покинуть поляну прежде, чем ургулы опомнятся и воспользуются численным преимуществом. Задержавшись, командир крыла серьезно рисковал. За разговором Валин слышал, как ургулы – те, что улеглись дальше от костра, – движутся в темноте, поднимают луки.
– Я бы не сказал, что совсем окружены, – ответил Хуутсуу Блоха. – В твоей сети есть прорехи – вон там, и там, и там. И твоих часовых на северной стороне мы убили, так что отход свободен.
Он помолчал, давая ей время усвоить сказанное.
– Но ты этого не видишь. Сейчас новолуние. Тебе ничего не видно.
Вот что решало дело. Брызги звезд на северном небе давали Блохе и его крылу достаточно света. Они могли скользить между деревьями, как днем, убивать ургулов, почти таких же слепых сейчас, как Валин.
– Я тебя слышу, – ответила Хуутсуу. – И мои воины тоже. Если мы выпустим стрелы, вы умрете.
– Не лучший способ начать переговоры, – устало ответил Блоха, – но можешь попробовать.
Это прозвучало глупой подначкой, безрассудной дерзостью, пока Валин не сообразил, что увиденное в миг темного зрения противоречит звуку. Он глубоко вздохнул. Сигрид с Блохой стояли на дальнем краю поляны, совсем не там, откуда доносился голос.
«Кеннинг, – понял Валин. – Лич сместила его голос».
Он услышал, как шагнула вперед Хуутсуу, выбирая линию прицела или просто более удобную позицию на случай, если все сорвется. Она двигалась тихо, но не бесшумно.
– Хуутсуу, – сказал Валин, – стой на месте. Я знаю его и его людей. Я видел, на что они способны. Если хочешь мира, делай, что они велят.
– Я хочу мира между равными, а не между хозяевами и безоружными рабами.
– Нам рабы ни к чему, – ответил Блоха. – Я пришел убивать. Ты могла бы увидеть мою готовность к разговору в том, что еще жива. Но мне надоедает спорить, и спина между лопатками чешется, так что последний раз говорю: бросьте луки, бросьте клинки, и тогда подумаем, кому умирать, а кому можно остаться в живых.
От Хуутсуу так било стыдом и яростью, что Валин чувствовал их вкус. Небрежные требования Блохи, его явное равнодушие к угрозам резали ее острее ножа. Ее клинок выскользнул из ножен, сталь зашуршала о кожу. От нее пахнуло готовностью к бою.
– Ты хочешь смерти Балендина, Хуутсуу? – резко спросил Валин. – Или готова здесь и сейчас отказаться от шанса ради безнадежной драки в лесу?
Честно говоря, у него самого руки еще дрожали, тянулись к рукоятям топоров. Все тело рвалось в атаку: с ревом вылететь из-за деревьев, размахнуться… И все равно, встанет он на сторону ургулов или кеттрал, бой вернет ему то ужасное зрение, а он так долго жил в темноте. Он заговорил и продолжал говорить, потому что только слова сейчас отделяли его от рвущегося изнутри насилия.
– Даже если ты победишь, победа обернется поражением. Ты искала Блоху. И что будешь делать, если сумеешь его убить? Вернешься на фронт? Попробуешь убрать Балендина, не сумеешь и в свой последний день будешь заходиться криком, пока он вскрывает тебе грудь и вырывает живое сердце?
– Я не боюсь лича, – звенящим голосом проговорила Хуутсуу. – Ни его, ни его боли.
Валин скрипнул зубами:
– Не знаю, что говорят в степи, когда женщина умирает в безнадежной, бессмысленной драке, но у нас на Островах такое называется глупостью. Тебе не придется искать боли – боль найдет тебя.
Хуутсуу не отвечала. Другие ургулы осторожно перемещались в лесу вокруг поляны. Разговора никто из них не понял, но это вряд ли что-то меняло. Все слышали вызов в голосе предводительницы. И разбросанные вокруг огня мертвецы еще как бросались в глаза. Блоха, даже скрытый темнотой и кеннингом Сигрид, шел на риск, выжидая и слушая, давая ургулам полностью опомниться.
А потом по узловатому корню на поляне звякнул меч – оружие Хуутсуу, сообразил Валин. За мечом упал поясной нож, за ним лук. Она гаркнула короткий приказ на своем языке.
Последовала протяженная натянутая тишина. Потом с дальнего края прогалины подал голос один ургул – что-то зло возразил, в веренице коротких слов слышалась ярость. Хуутсуу не успела ответить – слова оборвались протяжным горловым стоном.
– Сожалею. – В голосе Блохи не было ни капли сожаления. – Вашего языка я не понимаю, но этот, как видно, не разговора хотел.
– Он был дурак, – коротко бросила Хуутсуу.
– Сколько здесь еще дураков?
Словно поняв издевку, две ксаабе с ревом вырвались из-за деревьев, слепо кинулись к месту, где не было Блохи. Звякнула тетива Ньюта – раз и еще раз. Он был не так проворен, как Анник, но и его скорости хватило. Тела рухнули наземь – судя по звуку, в десятке шагов друг от друга.
Тогда на поляну выступила Хуутсуу.
– Пиат! – бросила она.
Этого слова Валин не знал, но смысл его был ясен и так.
– Хватит, – отрезала ургулка, переходя на другой язык, и медленно повернулась на месте, словно предлагая свое тело невидимым кеттрал. – Эта ссора только согреет сердце личу, которого мы надеемся убить. Мы вложим мечи в ножны и будем говорить как равные.
– Отлично, – ответил Блоха. – Поговорим, когда мечи будут в ножнах, а вы все – на свету. Тебя тоже касается, Валин.
– Света нет, – заметила Хуутсуу. – Костер давно погас.
Она не договорила, когда воздух всколыхнулся, волна высотой с дом отдалась в скалах за мили отсюда, а потом в лицо и в грудь Валину ударил жар, доставший и сквозь слои сукна и кожи.
– Вот вам костер, – сказал Блоха. – Грейтесь. Займитесь своими убитыми. Когда закончите, поговорим.
– А ты? – насторожилась Хуутсуу.
– Вот я, – ответил Блоха.
Валин услышал, как он подходит к разгоревшемуся костру.
– А другие? Твой стрелок? И лич?
– Думаю, они останутся за деревьями, – ответил Блоха. – Просто на случай, если разговор не сложится.

Ургулы едва ли не до утра собирали тела, обмывали их в вившемся к востоку от поляны ручье и снова переносили к огню. Когда мертвых сложили, Хуутсуу завела над ними тихую завораживающую речь, нечто среднее между песнопением и молитвой. К тому времени, как она закончила, Валин уже чуял влагу предрассветного ветра. Ургулы не дали костру догореть, а разожгли выше прежнего. В степи не было кладбищ – зарытые в землю тела откапывали падальщики. Своих мертвых ургулы отдавали огню.
Запах горящей плоти был густым и липким, как дым, много дней после битвы висевший над Андт-Килом. Валин стоял в нескольких шагах от костра, стараясь не дрогнуть перед воспоминаниями. В крошечном городке сгорели заживо сотни людей, лесорубов и ургулов, зажатых полыхающими обломками домов или рухнувших баррикад. В шипении пара от зеленых веток ему чудились вопли.
«Никаких воплей, – снова и снова внушал он себе. – Они мертвы. Огонь не причинит им боли».
И тут вперед шагнул один из таабе.
Валин слышал, как он поет на самом краю кострища. Его слова кровили горем. А потом ургул бросил в огромную ночь боевой клич, и Валин услышал, как в груде сучьев что-то сдвинулось, рассыпав искры. Запах горящего мяса стал сильнее и острее.
Блоха, молчавший все время обряда, теперь заговорил:
– Трудновато будет убить Балендина, если твои люди не смогут удержать клинка.
От Хуутсуу ударило презрением.
– Среди сожженных нами воинов был брат Моаха. Бог трусов увел его туда, где нет боли, и Моах держит горящую ветвь за него. Он чувствует боль за брата, который уже ничего не чувствует.
Блоха крякнул и промолчал.
Таабе после того первого крика не издал ни звука. Валин попытался представить это, понять, что чувствуешь, сжимая в руках тлеющий сук, когда кожа вздувается волдырями, лопается, сползает.
«Чистота…»
Это слово пришло на ум непрошено, ударило, как ножом в глаз. Ожог чист. Боль чиста. Ужасная мысль, но отогнать ее он не сумел. Где-то в широких, холодных северных лесах он уподобился этим созданиям, склонился перед самым жестоким из богов, как будто красота жизни выгорела в нем, оставив лишь гнев и голод.
Наконец все кончилось. Валин услышал, как сук отбросили в костер, а потом наземь рухнуло тело.
Хуутсуу что-то сказала своим: Валин узнал слова «воин» и «рука», а потом повернулась к Блохе:
– Теперь будем говорить. Балендин…
– Прежде чем перейдем к Балендину, – тихо, но ясно прорезал ее фразу ответ Блохи, – нам с Валином надо решить пару вопросов. В последний раз, когда мы с ним виделись, погиб мой человек.
Валин кивнул, но не шевельнулся. Он стоял достаточно близко к огню, чтобы Блоха его видел. Хватит и этого.
– Спрашивай.
– Что случилось в Андт-Киле?
– Лейт погиб. Гвенна с Талалом сумели притупить атаку Балендина, а потом Адер со своим ручным генералом подоспели, чтобы закончить бой.
– Я спрашивал, что случилось с тобой.
Прежде чем ответить, Валин перевел дыхание.
– Я пытался убить ил Торнью. Адер ударила меня ножом в бок, а потом ублюдок меня ослепил.
– Для слепого у тебя многовато оружия.
Это не было вопросом, и Валин не стал отвечать.
Блоха вздохнул:
– Ты напал на ил Торнью, считая, что он убил твоего отца.
– Зная, – проворчал Валин. – Адер мне сама сказала. Признала.
– Ладно, – без удивления согласился Блоха. – Он убил твоего отца. И ты решил пристать к ургулам.
– Он к нам не приставал, – сказала Хуутсуу.
– Он здесь, – заметил Блоха. – И вы здесь. Я вижу вас вместе.
– Мы столкнулись, – объяснил Валин. – Неделю с небольшим назад. Она сказала, что крыло кеттрал нападает на ее людей и она ищет вас, чтобы вместе сразиться с Балендином. Я согласился.
– Чувствую я, что это еще не вся история.
– Всего не перескажешь.
– И то верно, – фыркнул Блоха. – Ладно. Балендин. Нам всем хотелось бы видеть ублюдка мертвым. В последний раз, когда я проверял – а я частенько проверяю, – он был жив. Как это изменит наш нарождающийся союз?
Хуутсуу пошевелила костер.
– Вы его знаете, – сказала она. – Знаете, в чем он слаб. Скажите нам, а мы его убьем.
К удивлению Валина, Блоха захихикал:
– Такой у вас план? На деталях не задерживаетесь.
– Детали, – холодно ответила Хуутсуу, – зависят от того, что вы расскажете о его слабостях.
– Да, в том-то и штука, – протянул Блоха.
И замолчал, чтобы шумно высосать что-то, застрявшее в зубах. Сплюнув в костер, он снова заговорил:
– Если у Балендина есть слабые места, я их не знаю. Мальчишка еще на Островах был опасен, но это ничто в сравнении с тем, чем он теперь стал. Если вы побывали на севере или на востоке, сами видели.
В ответе Хуутсуу ненависть граничила с боязнью.
– Я видела, как он держал в воздухе два моста, пока по ним ехали сотни всадников. Я видела, как он за полмили испепелил бревенчатый частокол. Среди наших людей есть личи, но не такие.
– Его колодец… – заговорил Блоха.
– Мы его колодец, – тяжело ворочая слова, произнес Валин. – Балендин эмоциональный лич. Он насыщается нами – всеми, кто питает к нему какие-то чувства.
На время все замолчали. В черноте трещал костер. Ургулы предусмотрительно разместились по ту сторону огня, хотя разговор все равно был им непонятен.
– Сиг, – наконец заговорил Блоха. – Ньют. Пожалуй, вы можете присоединиться к нам. Всех, кого требовалось, мы, по-моему, уже убили.
Двое кеттрал сразу после схватки заняли позиции по сторонам от костра. Валин их чуял – гадкую грязь Афориста и необъяснимую чистоту Сигрид. Когда та шагнула на поляну у него за спиной, до Валина донесся изумленный ропот, в холодном воздухе повис привкус растерянности. Он представлял себе, как хлопают глазами ургулы – как если бы жена атрепа во всей красе удостоила их своего присутствия.
Валину, когда он впервые познакомился с Сигрид, было девять. Если «познакомился» – подходящее слово. Он целый день провел на учениях, тренируясь находить дорогу в мангровом болоте на западном берегу Ширрина, был весь в грязи, пиявках, и синяках, наставленных переплетенными корнями. Вернувшись в сумерках на Карш, он получил взбучку и мечтал о миске рыбного отвара и нескольких часах в койке. Но, подходя к столовой, столкнулся с мчащимися куда-то кадетами.
– Идем! – крикнула Ха Лин, схватив его за промокший черный рукав.
– Куда еще? – возмутился Валин.
– На арене сражается крыло Блохи – или часть крыла.
«Часть» оказалась одним бойцом: Сигрид са-Карньей. Ветераны не так уж редко участвовали в учебных схватках, но Блоха был не просто какой-нибудь ветеран, и его команда тоже. Эти люди уже тогда стали легендой и почти все время проводили на заданиях. Валин так и не узнал, что делала в тот день на арене Сигрид, но бой запомнил навсегда.
Женщина была одета в черное, но не в то практичное сукно, что носили все кеттрал: черная шелковая одежда Сигрид была безупречно подогнана по фигуре. Боевой наряд, но кто-то выкроил и сшил его так, что смотрелся он не хуже изящных одеяний, памятных Валину по Рассветному дворцу. И двигалась Сигрид женственно, вернее, с женственностью – в ее повадке смешались придворная дама и убийца. Валин и раньше видел светлокожих женщин – и в Аннуре, и на Островах, но не встречал подобных этой златовласой красавице, вступившей на арену с видом снизошедшей на грязную землю богини.
В поспешно собиравшейся толпе был и Блоха – усталый и немного недовольный, вовсе не такой, как описывали легенды. Остальные из крыла выглядели более оживленными. Финн Черное Перо раскинулся, задрав сапоги на скамью и обсуждая происходящее с другими ветеранами. Ши Хоай Ми была пьяна и расплескивала содержимое деревянной чаши на всех, кто соглашался ее послушать. Урод-подрывник по прозвищу Афорист даже принимал ставки, столбиками расставляя монеты на окружавшем арену каменном бортике и одаряя всех своими непостижимыми премудростями.
– С кем она дерется? – спросил Лейт, привстав на цыпочки, чтобы заглянуть за головы толпы.
– С крылом Фелп, – ответил кто-то.
Это имя было Валину знакомо. Фелп было немного за тридцать, и она с крылом часто вылетала с заданиями на манджарские территории.
– С кем из крыла Фелп? – уточнила Лин.
– Со всеми, – медленно проговорил Валин, глядя, как на арену один за другим выходят пятеро мрачных кеттрал. – Святой Хал, она дерется со всеми сразу.
Если это можно было назвать дракой.
Крыло Фелп построилось полукругом, опасливо заслоняясь притупленными клинками. Сигрид покачала головой, извлекла из-за пояса нож и полоснула себе по бледной коже предплечья. Валин и издалека видел кровь, такую темную, что на ослепительном солнце она показалась черной.
– Вот у нее какой колодец, – шепнул Лейт. – Кровь!
Лин залепила ему подзатыльник:
– Ее колодца никто не знает.
– Но она всегда так делает, – заспорил Лейт. – Все говорят: она постоянно режет себя перед боем.
И правда, руки женщины до самых плеч затянула паутина шрамов.
– Но ведь на арене нельзя использовать кеннинги, – напомнил Валин. – Это против правил.
– По-моему, – не скрывая пугливого восхищения, шепнула Ха Лин, – ей до правил дела нет.
Казалось, Сигрид вообще ни до чего не было дела: ни до бушующей толпы кеттрал вокруг, ни до пяти солдат, готовившихся взять ее в клещи. Она поднесла к губам кровоточащую руку, лизнула рану. Язык покраснел, искупавшись в крови. Валин разглядел красное и на ее безупречно белых зубах. Женщина оглянулась на Блоху, а тот нетерпеливым жестом показал ей: «Кончай с этим». И тогда арену накрыло безумие.
Валин даже задним числом не сумел бы сказать, что он видел. Не было там невероятных кеннингов, встающей из земли огненной стены, сыплющихся с неба ледяных клинков. Сигрид, как все кеттрал, сражалась двумя притупленными мечами, выполняла те самые приемы, что вбивали в Валина с первого дня его жизни на Островах. Она была быстрее некоторых, но ненамного быстрее. Она была точнее, но ненамного точнее. Выстроившаяся вокруг нее пятерка могла бы справиться с ней в считаные мгновения – но каким-то невероятным образом проиграла.
Выглядело это так, будто на крыло Фелп свалились заготовленные на сто лет вперед неудачи. Каждый удар чуть-чуть запаздывал, каждый выпад проходил на волосок мимо цели. Атаки, которым полагалось бы смять Сигрид, миновали ее на ладонь. В решающий момент подламывались колени. Скользили по песку ноги. Валин не мог бы ткнуть пальцем, сказать: «Вот. Вот это был кеннинг!» Сигрид сражалась в сердцевине вихря. Ее клинки слились в мутное пятно, ноги неустанно переступали, но лицо ни разу не утратило выражения снисходительного презрения.
К тому времени, когда пятеро кеттрал стонали, лежа на песке, у нее даже дыхание не сбилось. Она взглянула на противников, покачала головой и издала ужасный звук – что-то вроде мучительного кашля. Валин далеко не сразу понял, что она смеется, что этот сдавленный горловой хрип – все, на что способен обрубок ее языка. Потом она, вздернув подбородок, оглядела толпу, сплюнула кровью и заговорила. Из этих прекрасных губ вырывались невразумительные обломки слов.
– Моя высокочтимая соратница, – перевел Ньют, – хотела бы поблагодарить командира Фелп и ее солдат за увлекательную схватку.
У Сигрид дрогнули уголки рта. Когда она шагнула за край арены, Блоха вздохнул, а Ньют принялся сгребать выигранные монеты в блестящую кучу.
Сигрид са-Карнья была на свой лад не менее опасна, чем Блоха, а сейчас она стояла за спиной Валина на краю поляны. Валин ее, конечно, не видел, но чуял – чуял сквозь жасмин и лаванду ее кровь и, горячее крови, ее ярость.
– Что скажешь, Сиг? – обратился к ней Блоха. – Правда, что Балендин сосет наши эмоции? Такое возможно?
Женщина долго не отвечала. А когда ответила, обрывки звуков перевел подошедший с другой стороны Афорист.
– Моя очаровательная соратница говорит – да.
– На что – да?
– На все – да. Это не только возможно. Она считает, что Валин прав.
– Балендин это признал, – сказал Валин. – Еще в Костистых горах. Он над нами измывался, заводил нас и напрямик сказал: только для того и оставил нас в живых, чтобы сосать нашу ненависть.
– Пусть так, – сказал Блоха. – Что из этого следует?
Сигрид подавилась горстью звуков.
– Он силен, – сказал Ньют. – Сильнее Сигрид. Один из сильнейших ныне живущих личей.
– И набирает силу, – добавил Валин.
Он тысячу раз обдумывал это после Андт-Кила. Упившись ужасом одного человека, бедняжки Эми с Крючка, Балендин смог развалить целое здание. А теперь он стал предводителем ургулов, его боялись десятки тысяч – и кочевники, и аннурцы.
– Его сила растет вместе с его славой, – пояснил Валин. – Чем больше перед ним врагов, тем он сильнее, если только враги знают, кто он такой.
Сигрид выдавила несколько фраз и замолчала. Впервые Ньют не спешил переводить.
– Что там? – спросил наконец Блоха.
Валин слышал, как качает головой Афорист.
– Темные слова гасят и самое яркое пламя, – сказал подрывник.
– В темноте мы уже побывали, – ответил Блоха. – Что она сказала?
– Сказала, если Валин прав, колодец Балендина так глубок, что он движением мизинца может утопить в нем легион.
– Что же не топит? – нахмурился Валин.
– Значит, – задумчиво проговорил Блоха, – кто-то ему мешает.

26

Они все утро поднимались по огромному столбу света и воздуха в Копье Интарры. У Адер уже на десятом этаже заныли ноги, потом в них забилась кровь, потом мышцы загорелись огнем. Когда она останавливалась перевести дыхание, колени неудержимо дрожали. Во рту пересохло, горло саднило, цеплявшиеся за перила пальцы свело так, что они напоминали когти. На полпути до темницы она почувствовала близость обморока, а ведь ее страдания были ничто в сравнении с мукой Майли.
Три дня, прошедшие с их встречи, слезный сон продолжал свое злое дело. Глаза девушки провалились в заплывшие синяками глазницы, кожа пошла желтушными пятнами, болезнь содрала с нее здоровую полноту, оставив обтянутые кожей кости. С виду казалось, она на ногах не удержится, не то что не взберется по лестнице, но она поднималась – медленно, стиснув зубы, задерживаясь, чтобы отдышаться или откашляться, спотыкаясь на ступенях, падая на колени, но всякий раз вставая. Дрожала, но не сдавалась – выбиваясь из сил, всходила по бесконечной лестнице к своей смерти.
Охранники Адер – Сыны Пламени в малом доспехе – сопровождали их: двое впереди, двое сзади. Они могли бы помочь: Майли была так мала, что солдатам нетрудно было бы вдвоем поднять ее на руки, но Адер отказалась от их помощи. Она доверяла Сынам Пламени, насколько вообще могла кому-то доверять – а могла она не слишком. Майли скрывала лицо под глубоким капюшоном, но рисковать Адер не хотела. Солдаты, даже верные, болтливы, и лучше не давать им повода для сплетен. Адер приказала Сынам двигаться на несколько шагов впереди и позади, чтобы те меньше видели и слышали, поэтому некому, кроме Адер, было помочь девушке подняться на ноги после падений.
Локоть девушки в ладони лежал тростинкой. Адер чувствовала пылающий под кожей жар. Кегеллен уверила ее, что слезный сон не заразен, но от такой близости к болезни, к человеку, которому до конца дня предстоит умереть, Адер было не по себе. Она все утро давила внутри это чувство, придерживала спутницу за локоть или за плечо, гладила по спине, пока та отдыхала. Если Майли находит силы подниматься, Адер найдет силы ей помогать. Нет, «помогать» – не то слово.
«Я скорее похожа на пастушку, ведущую на бойню свою овцу», – угрюмо думала она.
Этот подъем был лишней пыткой в череде мучений девушки.
К полудню, когда солнце уже не било в стену Копья, а просачивалось сверху, они добрались наконец до тюрьмы – во всяком случае, до подхода к ней. До стальных дверей еще оставалось с десяток ступеней, но площадка, на которой они остановились, была последней перед стальной трубой, в которую уходила лестница. Дальше не будет ни света, ни вида на свисающие сверху клетки. За этой площадкой не будет места ошибкам.
– Майли, – заговорила Адер, повернувшись к девушке и тронув ее за локоть. – Ты готова? С тобой все хорошо?
Майли долго глядела на прозрачную колонну воздушной пустоты. На вытянутую руку от них лениво кружила в невидимом ветерке пара ласточек, но девушка смотрела не на них. За скрывшим лицо капюшоном трудно было судить, но кажется, ее глаза ни на что не смотрели.
– Тут так… светло, – наконец тихо ответила она. – Никогда не видела столько света.
– За то башня и получила имя Интарры, – ответила Адер, не зная, что еще сказать.
Майли медленно, словно преодолевая боль, покачала головой. До сих пор она старалась избегать взгляда Адер, теперь же посмотрела ей прямо в глаза.
– И она вас любит, – тихо сказала девушка. – Интарра. Она вас выбрала.
Адер немо кивнула.
– Знать бы за что, – покачала головой Майли.
В ее словах не было ненависти, не было осуждения. Только искреннее недоумение. Недоумение и смирение.
– Сама не знаю, – тихо ответила Адер.
Она вернулась мыслями к Негасимому Колодцу, к раскату грома и озарившей весь мир вспышке, к наставлению, в котором услышала глас самой Интарры, твердивший одно слово: «Победи!» Сейчас все это представлялось нереальным, вроде сна или истории из старой книги, повествующей о ком-то другом. Адер опустила взгляд на свои ладони, на выжженные по коже тонкие шрамы. Их завитки поблескивали в лучах, будто горели, как и солнце, но что в том? Шрамы есть у каждого.
– Это правда ее? – Майли обвела рукой стены Копья. – Правда, сама Интарра строила?
– Не знаю, – медленно покачала головой Адер. – И никто не знает.
Майли с болью и недоумением произнесла:
– Но вы же ее пророчица.
«Так ли?» – задумалась Адер.
В хрониках Аннура содержались десятки рассказов о пророках – мужчинах и женщинах, одержимых своей верой. Ей они всегда представлялись трагическими персонажами – заблуждающимися, а порой и безумными.
– Да, – ответила Адер, – но разум богини непостижим и для пророков.
– Она говорит с вами?
«Ни разу после Колодца, – уныло подумала Адер. – Хоть бы одно паршивое словечко».
– Да, – ответила она вслух, – но ее послания бывают туманны.
Майли долго удерживала ее взгляд, прежде чем кивнуть.
– Я готова, – сказала она, и силы в ее голосе было больше, чем за весь этот день. – Можно подниматься.

– Я хочу, – сказала Адер, – видеть заключенного.
На миг в комнате воцарилось изумленное молчание. После сияния башни зависшая в высоте стальная комнатушка казалась сумрачным подземельем, хотя ее бликующие стены, полы и потолок отражали свет десятка ламп. И люди тоже были словно подземные жители: писцы с занесенными над отчетами перьями и застывшие у дверей часовые круглыми глазами пещерных дикарей таращились на ее сияющие радужки, будто никогда не видели солнца.
А потом все пришло в движение. Писцы вскакивали, опрокидывая стулья, и кидались кланяться, стражники вытягивались по стойке смирно. Сыны Пламени предлагали подняться первыми и предупредить о ее визите, но Адер отказалась. Она и рассчитывала на неожиданность, на их смятение. Хотела ошеломить стражей и тюремщиков, вывести из равновесия, чтобы те, засмотревшись на нее, не обратили внимания на тоненькую фигурку Майли.
– Ваше сияние, – сдержанно поклонился один из старших тюремщиков и шагнул вперед.
Свет ламп играл на безупречно отполированных пластинах его доспеха, блестел в темных глазах.
«Острый взгляд», – невесело отметила Адер. Она надеялась попасть на дурака.
– Меня зовут Харам Симит, – представился он. – Я здесь старший тюремщик. Вы оказываете нам честь своим присутствием.
– Я не оказывать честь пришла, – резко бросила она.
Прежде чем войти в помещение, она приняла «императорский вид» и говорила сейчас императорским тоном.
– Я пришла допросить шпиона.
Симит поджал губы:
– У нас тут много шпионов, ваше сияние.
– Васта Дхати. Манджарец. Тот, что взломал кабинет моего брата. Тот, что до недавнего времени не давался вам в руки.
Несправедливым упреком она рассчитывала смутить главного тюремщика. Но тот остался невозмутим, только слегка склонил голову:
– Тюремная стража не задерживает преступников, ваше сияние. Мы отвечаем только за заключенных. – Он жестом предложил ей сесть. – Прошу. Пока вы и ваши спутники отдыхаете, я пошлю за водой и питательными закусками. Подъем сюда долог даже для тех, кто к нему привычен.
Стулья здесь были жесткими: деревянными, без обивки. Адер так и тянуло упасть на сиденье, дать отдых дрожащим ногам. Но ей меньше всего хотелось сидеть на стуле, поцелуй его Кент, давая Симиту как следует себя рассмотреть. Чем скорей они войдут и выйдут, тем лучше.
– Вы сами сказали, подъем был долог, – покачала она головой. – Я и так потратила много времени. Мы должны сейчас же увидеть того шпиона.
Симит поджал губы, перевел взгляд на Майли:
– Смею спросить, ваше сияние, кто ваша спутница?
Майли рядом с ней дернулась. Адер придержала ее за локоть.
– Нет, – ответила она, стараясь говорить твердо и уверенно. – Не смеете. Она знает шпиона и может оказаться полезной. Этого с вас довольно.
Две-три секунды Симит изучал Майли, как будто, присмотревшись, мог проникнуть взглядом под тонкую шерсть капюшона.
– Простите, ваше сияние, – заговорил он наконец, – но разве не первый щит со своими эдолийцами должен заниматься этим делом?
– Его так называемая гвардия? – Адер постаралась вложить в последнее слово побольше презрения. – Которая пустила негодяя в Копье? Те самые эдолийцы, что втроем не справились с одним шпионом? Вы предлагаете мне довериться этой «гвардии»?
Она оставила вопрос висеть в воздухе, склонила голову к плечу, вскинула бровь. Писцы и стражники обратились в статуи. Ни один не шевельнулся. Они и дышать не смели. Однако никто не помешал бы им ее рассмотреть, а когда все будет кончено, когда после ухода Адер обнаружат труп, они вспомнят, что видели. Они будут часами мусолить визит Адер, перебирая одну за другой каждую подробность, обсуждая оттенки каждой фразы, каждый ее жест. Надо было скорее выбираться отсюда, пока она или Майли не допустили оплошности. Но в спешке как раз недолго ошибиться, и потому она принудила себя стоять смирно и с надменным видом дожидаться ответа Симита.
– Простите меня, ваше сияние, – сказал тот, – но мне дали понять, что ваш брат снял с эдолийской гвардии все обвинения.
«Мой брат, – мрачно отметила про себя Адер, – кажется, сбежал из дворца».
Его видели несколько дней назад выходящим через ворота Призраков, а с тех пор… ничего. Киль заверил совет и Адер, что первый оратор отсутствует лишь временно. Адер это не успокоило. Она послала в город на поиски брата двадцать Сынов – те вернулись ни с чем. Исчезновение Кадена было дразнящей и опасной загадкой, но, занявшись освобождением Тристе, Адер не могла себе позволить ломать над ней голову и отложила этот вопрос на потом, хотя он втихомолку глодал ее ум, как крыса – обрезок сала.
– Меня капризы брата никак не связывают.
– Однако же он – первый оратор совета.
Адер придала голосу ледяную твердость:
– Я император.
Симит подтвердил ее слова легким поклоном, но Адер пошла напролом, не дав ему времени выпрямиться:
– Брат не знает, как важно это дело, а я более не потерплю проволочек.
Симит склонился еще ниже. Он был сама почтительность, – но ни капли покорности. Даже соглашаясь, он не переставал следить за ней, и за его взглядом Адер угадывала быструю работу мысли. В комнате не было жарко, но Адер вспотела. Горячий липкий пот стекал по коже под одеждой, блестел на лбу.
«Это от долгого подъема, – напомнила она себе. – После такого кто угодно взмокнет».
Симит снова оглядел Майли:
– Ваше сияние, если только вы позволите…
– Этот манджарец, – задавила его возражение Адер, – напал на нас здесь, в самом сердце Аннура. Возможно, вас это не тревожит, зато тревожит меня, и я не поступлюсь благом Аннура, чтобы утолить ваше праздное любопытство. Я не позволю скомпрометировать мою спутницу.
– Мои писцы и стражники давали клятву молчания, – возразил Симит. – Как и я. Происходящее здесь не выйдет за эти двери.
Он скромно указал на стальную плиту за спиной Адер.
– Я вполне доверяю вашей осмотрительности, – мрачно улыбнулась Адер. – Однако…
Она оставила это слово висеть в воздухе, заменив угрозы молчанием. Помедлив, Симит вновь поклонился:
– Я прикажу перевести заключенного в камеру для допросов.
Сердце Адер вскинулось испуганной лошадью. Весь ее замысел держался на том, чтобы попасть к Дхати в клетку – в стальную клетку, подвешенную в пустоте Копья.
– Нет! – рявкнула она.
Симит чуть округлил глаза.
Адер задушила в себе страх, глубоко вздохнула и отмела чувства.
– Хватит с меня промедлений, оттяжек и некомпетентности. Я хочу видеть его сейчас же – там, где он есть.
Симит покачал головой, ткнул пальцем в пол под собой:
– Он в клетке, ваше сияние. Подвешен под нами.
– И вы хотите сказать, что к этим клеткам нет доступа? – вздернула бровь Адер.
– Для нас есть, – ответил Симит. – Нечто вроде стальной корзины, но для императора она непригодна. Ненадежна.
– Как и Нетесаный трон.
– Но в корзине умещаются только двое, – сказал Симит.
– Одна, – сосчитала Адер, ткнув пальцем себе в грудь, затем указала на Майли: – Вторая.
– Вы хотите видеть заключенного наедине? – На лице тюремщика, в его глазах обозначилось беспокойство.
Усилием воли Адер выдержала его взгляд и кивнула:
– Может быть, я не совсем ясно выразилась. В охране дворца обнаружились слабые звенья. Пока я не получу ответов на свои вопросы, я буду исходить из того, что они есть и сейчас, а значит, я никому не могу доверять. Включая вас.
Симит всмотрелся в ее лицо:
– Это совершенно против правил, ваше сияние.
– Сейчас мы увидимся с заключенным, – отчеканила Адер. – Увидимся наедине. А в случае проволочек я смещу вас с поста, лишу оружия, чести и выставлю из дворца.
Мгновение Симит удерживал ее взгляд, затем в последний раз поклонился:
– Как скажете, ваше сияние. Соблаговолите пройти за мной…
Когда он наконец отвернулся, Адер позволила себе долгий неровный выдох. Вероятно, она могла бы обойтись с тюремщиком изящней, тоньше, но в изяществе и тонкости есть свой риск, а пока ее сын у ил Торньи, она не могла рисковать. Тупой напор императорской власти смотрится неприятно, зато работает.
«Работает, – мрачно отметила Адер, – для тех, кто сжег все, что связывает его с людьми».

«Корзина» Симита больше походила на сложное пыточное устройство, чем на приспособление для переноски яблок или хлопка. Адер с Майли встали на железное днище, где едва хватило места для них двоих, ухватились за металлическую закраину на уровне пояса – ее явно ковал пьяный кузнец. Сплошные углы и острые края, вопиющее противоречие чистым линиям в остальных частях тюрьмы.
– Это нарочно, для страху, – объяснил главный тюремщик, прежде чем опустить корзину сквозь люк в стальном полу. – Путь до клетки не должен казаться простым.
Все это висело на цепях толщиной с запястье – на вид такие выдержали бы полдесятка волов, – но все равно Адер замутило, когда корзина рывками стала опускаться под пол. Цепи лязгали о подвесы, корзина раскачивалась. Потерпев с минуту тошнотное головокружение, Адер закрыла глаза. Она чувствовала рядом с собой Майли. Девушка беззвучно всхлипывала и дрожала, но все звуки заглушал лязг цепей. А в самой Адер страх понемногу уступал место стыду. Всем здесь пришлось плохо, ужасно плохо, но только Майли явилась сюда, чтобы умереть.
«Каково это? – задумалась Адер. – Знать, что не увидишь нового рассвета?»
Конечно, ее солдаты постоянно шли навстречу смерти, и старики в своих постелях наверняка слышали тихие шаги Ананшаэля. Но мало кто точно знал свой срок. Солдат мог уцелеть в жестокой сече. Старуха с серой оспой могла прожить еще пять лет. Что, как не этот шанс, неведение, позволяло людям до самого конца идти вперед? Майли отказали в надежде. Адер и отказала. В кармашке платья она скрывала яд, который погубит девушку. И Майли это знала, всю дорогу до темницы она это знала.
Корзина, дернувшись, остановилась – Адер судорожно ухватилась за край. Открыв глаза, она увидела в полушаге от себя стальную клетку. Та, как и их корзина, висела на цепях, но верхние их концы были жестко закреплены в полу над головой. Эту клетку нельзя было поднимать и опускать. Узника доставляли сюда в корзине, и обычно он сидел в ней до самой смерти.
По Васте Дхати не заметно было, чтобы это его беспокоило. Пиратский жрец, прикрытый только лоскутом парусины на чреслах, сидел, поджав под себя ноги, посреди клетки. С последней их встречи с Адер ему досталось: кожа над глазом была рассечена, по плечу расплывался большой синяк. Он словно не замечал – ни ран, ни гостей.
– Все в порядке, ваше сияние?
Адер запрокинула голову к Симиту, который свесился в люк, разглядывая качавшуюся корзину:
– Да. Теперь можете нас оставить.
Симит колебался.
– Когда захотите подняться, покричите – очень громко.
Его голова скрылась, а люк захлопнулся. Постаравшись забыть о бунтующем желудке и укорах совести, Адер обернулась к жрецу.
– Ты цел? – тихо спросила она.
При виде ран ее одолели дурные предчувствия, и прежняя уверенность пирата не могла их успокоить. Разве мог он три дня таить ленту, пронести ее через арест, перевозку, побои и допросы? Как он ел с шелковой веревкой в глотке? Как он спал?
– Она у тебя? – резче спросила Адер, думая, что надо было рискнуть и пронести веревку самой.
– Ты говоришь с первым жрецом моря Ножей, – безмятежно ответствовал Дхати, открывая глаза.
Не дав Адер и слова сказать, он запрокинул голову и, как несколько дней назад в доме Кегеллен, исторг из себя шелковую веревку. Она ложилась ему в ладони скользкой мятой грудой, но ложилась! Закончив, Дхати сплюнул на стальной пол своего узилища.
– Для первого жреца моря Ножей тюрем не существует.
– А клетки?
Адер разглядывала стальную решетку. В других тюрьмах довольствовались вертикальными прутьями, здесь же они пересекались горизонтальными. В квадратные проемы жрец едва сумел бы просунуть голову, не то что плечи, но его это обстоятельство как будто ничуть не смущало.
Он на минуту замер у стальной стены, потом безо всякого предупреждения принялся вращать руками, как ветряная мельница, и дышал при этом так часто и с такой силой, что Адер испугалась за его ребра. Майли откинула капюшон и уставилась на маленького человека, забыв за изумлением о боли.
– Что он делает? – прошептала она.
– Совершает побег, – поморщилась Адер.
Она надеялась, что это так.
Дхати вдруг снова замер. Закрыл глаза, пробормотал несколько слов на неизвестном Адер языке и шагнул к решетчатой передней стенке. Первой он просунул руку – пролезть так нечего было и думать. Но Адер не успела расстаться с надеждой, как жрец басовито ухнул, и его рука выскочила из сустава. Адер затошнило, но и оторвать взгляда она не могла. На ее глазах жрец разбирал свое тело, выворачивал себе суставы, как выкручивает их только пытка, все его тело кошмарно корчилось. Он не столько выбрался, сколько вылился сквозь металлическую решетку, словно в теле его не осталось ни единой кости, только лишь желеобразная жижа. Адер решила было, что он лич, но нет, здесь не было кеннингов, только ошеломительное, жесточайшее владение телом. Все заняло несколько минут, и вот Дхати уже по другую сторону клетки и, без труда повиснув на ней, вытягивает за собой веревку. Потом он с ловкостью акробата перевернулся и забросил себя на крышу узилища.
Адер в изумлении покачала головой.
– Что дальше? – выговорила она, когда снова обрела дар речи.
Дхати обнажил зубы – хищный оскал, возможно, означал улыбку.
– Узлы.
Первый жрец моря Ножей был мастером вязания узлов – его пальцы так и сновали, перегибая и складывая петлями веревку с такой легкостью, с какой Адер выводила на чистой странице свое имя. В несколько минут он наплел по всей длине шелка маленьких незатягивающихся петель – как видно, захватов для рук и ног, а один конец привязал к пруту решетки. Закончив, он глянул на Адер и ткнул пальцем ей за спину:
– Я достану девушку.
Адер медленно, перебирая руками по перилам, повернулась. До сих пор она не смотрела вниз – только на Дхати и его клетку, а теперь ей пришлось окинуть взглядом все пространство тюрьмы. С пола над головой свисали десятки клеток: почти все на разных уровнях и обращенные в разные стороны. Ей представилось, как какой-то архитектор или математик решал сложную задачу: как разместить столько-то клеток, отвернув каждого узника от любого другого.
Если подумать, все это было просто смешно. Углубления в скале были бы и проще, и дешевле, а из пещеры, выбитой в сплошном камне, тоже не убежишь.
«Но ведь здесь, – размышляла Адер, разглядывая висячие камеры и играющий на стали свет, – речь не о простоте. Мы не ради простоты заняли эту башню. Здесь все говорит о власти».
Всякий, завидев издалека солнечный блеск башни, – моряк за много миль от берега, путник на береговой дороге, иноземец и гражданин Аннура – знал, что она принадлежит Малкенианам. Один род с пылающими глазами присвоил величайшее в мире строение и оборудовал в нем тюрьму такую высокую, что, как рассказывали, пленник, сумевший выбраться из клетки, умирал, не долетев до земли. Стоило поломать голову над сложностями, чтобы в это поверил целый мир.
Васта Дхати затянул последний узел, удовлетворенно хмыкнул и, даже не взглянув вниз, перескочил зазор между своей клеткой и висячей корзиной. Все сооружение опасно покачнулось, но, пока Майли с Адер цеплялись за перила, Дхати уже устроился рядом и, приставив ладонь козырьком ко лбу, прищурился в сторону запада.
– Сколько времени уйдет на обыск клеток? – спросила Адер.
Первый Жрец зашипел и мотнул головой:
– Не надо обыска. Девушка в той.
Он ткнул пальцем в камеру всего в двух-трех десятках футов от них.
Адер вытаращила глаза. Та клетка смотрела на них гладкой задней стенкой. Надо думать, была у нее и передняя, так же как у Дхати, забранная решеткой.
«Хорошо, если так», – подумалось Адер.
Даже Дхати не сумеет вытащить Тристе сквозь сплошной металлический лист.
– Она там? Откуда ты знаешь?
– Ты заказала мне освобождение лича, – ответил Дхати. – Лича нельзя удержать, не опоив. Это единственная клетка, к которой стражники спускаются даже среди ночи.
«Я должна быть благодарна», – подумала Адер.
Эти сведения, как и положение клетки, оказались свалившейся на голову удачей. Столько сложных планов, столько догадок, а Тристе в клетке, до которой можно добросить камнем. Дхати, как и обещал, из своей выбрался. Невероятно, но все складывалось как надо.
«Я должна благодарить судьбу», – снова сказала себе Адер, но вместо благодарности ощущала только колотившееся молотом сердце и перехвативший горло ужас.
– Крючья при тебе? – нетерпеливо напомнил Дхати.
Адер вскинулась, но, опомнившись, кивнула. В ее сложной прическе под видом лаковых булавок скрывались три крючка, которые вручил ей при встрече жрец. Теперь стало ясно, что их можно было пронести попросту в кармане, но откуда было знать, что Симит не обыщет ее, забыв об императорском титуле. Онемевшими непослушными пальцами она высвободила крючки и, передавая жрецу, выронила последний. Адер могла лишь проводить взглядом летящий в бездну крюк, но Дхати по-змеиному извернулся, подхватил его в падении и, неодобрительно шипя, выровнялся на перилах. Мигом прицепив пойманный крюк к двум другим, он продел веревку в тройное ушко.
– Как… – заговорила Адер.
Закончить вопроса она не успела – жрец уже метнул строенный крюк. Движение было небрежным, как бы случайным. Так Адер могла бы отбросить платье, раздеваясь у ванны. Она в изумлении глядела, как разворачивается увлекаемая крюками шелковая лента, как металл, блеснув на солнце, брякает по крыше второй камеры. Звук показался ей ужасающе громким. Она не сомневалась, что на него сбегутся и Симит, и его стражники. Адер вскинула голову к закрытому люку, выждала несколько срывающихся вздохов. Стальная крышка не шевельнулась. Главный тюремщик не услышал. Она медленно выдохнула и снова обернулась к болтающейся между клетками ленте.
– Ждите здесь, – сказал Дхати.
Он даже не глянул вниз и повис на шелке по-паучьи, кверху брюхом, а потом, перебирая руками и сдвигая скрещенные лодыжки, ловко и пугающе проворно пополз. Очень скоро он очутился у клетки Тристе, перекатился на крышу и свесил голову с дальней стороны. Почти сразу он обернулся и дал знак.
– Она там, – выдохнула Адер. – Там.
– А как он ее вытащит? – слабым голосом спросила Майли. – И меня туда засунет?
Не отрывая глаз от дальней камеры, Адер медленно кивнула:
– Ты же видела, как он это делает. Ты такая же маленькая, как Дхати, – даже меньше.
– Но мое тело, – возразила девушка, – так не вывернется.
– Вывернется, – ответила Адер. – Он тебе поможет.
«Поможет» – какое неподходящее слово для того, что собирался проделать жрец! Он еще в доме Кегеллен продемонстрировал свое жутковатое умение: сильными ловкими пальцами нащупал несколько точек между шеей и плечом Адер и нажал так, что она думала, лопнет кожа. Она встревоженно вскрикнула, но плечо уже обмякло, потом онемело, и рука повисла вдоль туловища дурацкой веревкой.
– Твое мягкое императорское тело в море Ножей и дня бы не продержалось, – кивнул ей Дхати. – Но и его можно научить повиновению.
И, не дав Адер возразить, он выдернул ей руку из сустава. Его движения расслабили мышцы и заглушили боль – по крайней мере, на эту минуту. Ноющая боль пришла позднее, когда рука снова стала чувствительной и послушной – в глубине костей осталась память, что с ними проделали что-то противоестественное. Кегеллен, разумеется, рассыпалась в извинениях, но Адер отмахнулась:
– Главное, у него получается. Он сможет вывести Тристе и посадить в клетку Майли.
– Он знает, как расслабить твое тело… – пояснила Адер.
Закончить она не успела, потому что Майли осела на дно клетки и в ужасе или раскаянии затрясла головой:
– Я не могу. Простите, ваше сияние. Мне так жаль. Но этого я не могу.
Адер глубоко вздохнула, встала коленями на жесткое железное дно и обняла Майли за плечи. Она чувствовала, как дрожит хрупкое тельце, истерзанное ужасом и болезнью.
– Здесь не так далеко, – заговорила Адер, напоив голос спокойствием, которого не находила в себе.
Если Майли откажется сыграть свою роль, всему конец. Может быть, они сумеют вывести узницу Кадена, но стража узнает об этом до конца дня – сразу же, как спустится, чтобы влить в Тристе отвар адаманфа. Увидят, что ее нет, и Симит – Адер в этом не сомневалась – легко поймет, что произошло. Все зависело от Майли, но как же ужасно было уговаривать девочку шагнуть навстречу смерти.
– Дхати тебя перенесет, – сказала она, кивнув на манджарца.
Крошка-жрец тем временем снял крючья и привязал тот конец веревки к цепи, поддерживающей клетку Тристе. Он зажал стальные крючья в зубах и, перебирая руками, двинулся обратно, затем снова оседлал перила корзины, спрыгнул внутрь и очутился рядом с Майли.
– Спешите, – прошептал он, через голову стягивая с нее платье. – Быстрее – надежнее.
Девушка, ополоумев от страха, подняла руки. На ней под платьем была только легкая, застиранная до прозрачности льняная сорочка, и Адер поморщилась при виде костлявого, угловатого тела. В клетке они обменяются с Тристе одеждой. Во всяком случае, так договаривались, пока Майли не покинула отвага.
Дхати, то ли не замечая испуга девушки, то ли в полном к нему равнодушии, отбросил платье и принялся обвязывать ее веревкой. Свободный конец он ловко пристроил в подобие седла вокруг ее нагих бедер. Он справился в одну минуту и закрепил крюк.
– Лезь, – велел он уставившейся на соседнюю клетку девушке, снова вскочив на перила и ухватившись за длинную веревку. – Повиснешь на крюке, я тебя перетащу.
– Подожди, – остановила его Адер, доставая из кармана платья пузырек. – Пусть она сперва выпьет.
– Не могу! – взгляд Майли метался от пустоты между клетками к склянке в руке Адер. – О, милая Интарра, нет, я не могу!
Ее отчаянный вопль прозвучал почти неслышно, как будто в легких не осталось воздуха.
Адер хотелось кричать: «Ты должна! Ты обещала и должна все исполнить!»
Вместо этого она медленно вздохнула и взглянула в безумные от страха глаза Майли.
– Скажи, чего ты боишься.
Майли уставилась на нее:
– Смерти.
– Я тоже, – тихо ответила Адер.
Слова легко скатились с языка, но были не совсем правдивы. Адер боялась не своей смерти, а смерти сына. Стоило закрыть глаза, отгородиться от лица Майли, перед ней вставал Санлитун, крохотное дитя, хватающее ручонками ее за волосы, за нос. Если она не справится, ему конец. Ил Торнья узнает, что она вышла из повиновения, и убьет ее сына с равнодушием рыбака, отрубающего голову пойманной рыбе. Этот простой факт засел ножом в ее бьющемся сердце. Она открыла глаза, взглянула в заплаканное лицо Майли, так не похожее на личико Санлитуна, но омытое тем же недоумением, искаженное тем же неутолимым желанием.
А где ее мать?
Прозябает, конечно, в какой-нибудь жалкой лачуге, или в крысином подвале, или под дырявым навесом в Ароматном квартале. Наверняка плохо, если Майли согласилась принять яд, чтобы спасти ее от такой жизни. Адер на миг представилась та женщина – в тесной каморке, где гаснет, скользнув по раме окна, последний луч солнца. Она сперва будет удивляться, куда подевалась дочь, потом забеспокоится, испугается до смерти. Ее лица Адер не сумела представить, но видела ее руки – огрубевшие от черной работы руки, до белизны в костяшках стиснутые на коленях.
– Ты не обязана, – сказала Адер.
И взглянула на склянку в своей руке – ей вдруг захотелось швырнуть пузырек за перила, увидеть, как он скрывается в пыльном луче.
– А деньги? – простонала Майли. – Пять тысяч солнц…
– Я позабочусь, чтобы твоя мать их получила. И брат.
– Правда? – девушка недоверчиво покачала головой и вдруг упала на колени, обхватила ноги Адер жестом благодарности или покорности.
Адер онемело кивнула. Все пропало. Все пошло прахом. Ей хотелось вопить, но что толку от воплей.
«Можно потянуть время, – лихорадочно соображала она. – Сказать ил Торнье, что я не успела. Он не убьет Санлитуна, пока не узнает, что я обратилась против него…»
– Вы плачете? – спросила Майли.
Адер недоуменно взглянула на нее, потом кончиком пальцев потрогала свою щеку: мокрая, в слезах.
– Это ничего, – сказала она, грубо стирая капли. – Нам надо выбираться отсюда.
Дхати хмуро вперился в них со своего насеста на перилах.
– Ты все бросаешь?
– Все переменилось, – огрызнулась Адер. – Снимай свой шелк. Быстро.
Манджарец прищурился:
– А мои корабли? Не я виноват в неудаче.
– Знаю, – рыкнула Адер. – Выведешь нас отсюда, как договаривались, – получишь свои корабли.
– Слабый народ, – забормотал Дхати, качая головой. – А как же лич?
Он кивнул лысой головой на клетку Тристе.
– Оставим здесь, – ответила Адер.
– Она меня видела. Расскажет.
– Кто ей поверит?
Майли у ног Адер шевельнулась. Она все еще стояла на коленях, но взгляд перевела с лица Адер на дальнюю клетку.
– Кто она? – слабым голосом спросила девушка; казалось, в горле у нее что-то порвалось.
– Не важно. – Адер нагнулась, подхватила ее под локти и грубо подняла на ноги. – Надо уходить. Сейчас же.
Ее скрутил ужас – ужасало крушение плана и то, что означала для нее неудача. Отчаяние темнило ей зрение, сжимало сердце. Ей казалось, стоит хоть минуту промедлить – и ее раздавит.
– Оденься, – заговорила она, привлекая к себе Майли.
Девушка поразила ее, отстранившись.
– Кто она? – В ее голосе появилась сила.
Адер встретила ее взгляд:
– Она лич. Убила сотни людей – здесь, во дворце.
Майли побелела:
– И вы хотите ее вывести? Зачем?
– Она нам нужна.
– Она же лич!
– Она – оружие, – устало объяснила Адер.
– Но вы же император! – негодовала Майли. – Пророчица Интарры. За вас сражаются целые армии.
– Эти армии, – отрывисто бросила Адер, – разбиты. Мы проиграли.
Она не знала, кому проиграла – ургулам или собственному кенарангу. Конечно, идет не одна война, и поражение не одно. Проигрывать можно снова и снова, раз за разом терпеть поражение.
Майли покачала головой.
– Я не знала, – прошептала она наконец.
– Откуда тебе было знать? Все это на севере, или на побережье, или на Пояснице. Только не здесь. Империя, поцелуй ее Кент, рухнет на хрен, а Аннур только и заметит, что больше не приходит судов и телег, доверху нагруженных продовольствием и товарами.
– А лич… – Майли кивнула на клетку Тристе. – Лич сможет этому помешать? Сможет спасти Аннур?
– Понятия не имею, – отозвалась Адер.
Ноги после долгого подъема налились свинцом. Она сомневалась, сумеет ли спуститься с Копья, не свалившись. Это не имело значения.
– Может, и нет. Я надеялась, что да. А может, и нет, – сказала Адер.
Майли сквозь слезы круглыми глазами взглянула на клетку Тристе и дальше, за висячие камеры, за прозрачную стену башни туда, где далеко внизу лежал Аннур. Прелестные, как миниатюры, башенки. Отражающие полуденное солнце каналы. С такой высоты прекрасными выглядели даже трущобы – скопление крошечных домиков, но без вони, рыданий, болезней.
– Я справлюсь, – сказала наконец Майли.
Она плакала, но больше не дрожала.
Адер обомлела.
– Мне все равно умирать, – зашептала девушка. – А зачем матери с братом пять тысяч солнц, если на них нельзя будет купить еды? Если по улицам скачут ургулы?
Надежда расцвела в сердце Адер зловонным цветком. Она ненавидела себя за эту надежду, но она давно и за многое себя ненавидела. Переживет еще немного ненависти. Адер бросила взгляд на люк: по-прежнему закрыт. Долго ли они висят в этой корзине? Она сказала Симиту, что ей нужно время, но сколько он будет ждать? Уж конечно, не целый день. Осталось ли время завершить подмену?
– Ты уверена? – Она слишком сильно стиснула локоть девушки.
Майли дернулась, но кивнула, оторвав взгляд от глаз Адер, чтобы взглянуть на темный пузырек в ее руке. Кегеллен смешала яд «аяная» с крепким бреатанским вином. «Может, так бедняжка будет меньше мучиться», – предположила она, разглядывая склянку. Адер ни на минуту ей не поверила.
Майли посмотрела на пузырек, как на гадюку, а потом потянулась к нему, намереваясь сорвать пробку – как пьяница, спешащий добраться до содержимого бутылки. Склянка, мокрая от слез, выскользнула из пальцев. Адер рванулась, подхватила, не дав удариться стеклу о перила. А когда подняла взгляд, Майли в упор смотрела на нее.
Казалось, надо что-то сказать. Императоры всегда произносят речи, вещают о любви к отчизне и самопожертвовании. Генералы обращаются к войскам, посылая их в бой, а Майли ждала судьба пострашнее ургульского копья. Наверняка существовали какие-то слова, утешительные и возвышенные, но Адер не сумела их отыскать. Она поставила на кон жизнь этой девочки, и ради чего? Ради смутной надежды уязвить Рана ил Торнью. В этой жертве не было благородства, одно отчаяние.
Адер осмотрела на склянку в своей руке и одним движением большого пальца сорвала пробку.
Майли тихо ахнула, как ахает девочка, впервые окунаясь в волну весенним днем – звук можно было принять за смех. Адер вообразила ее по колено в волнах, взбудораженную холодным купанием, – она уже готова нырнуть, но ждет – наверное, подружек. Только у Майли здесь не было подруг. Здесь были лишь нетерпеливо склонившийся с перил Васта Дхати и Адер, которая привела ее сюда – не к светлым весенним волнам, а к одинокой смерти, к мучительной боли, которой не будет даже свидетелей.
– Майли… – заговорила Адер.
Пока она искала, что сказать, девушка двумя руками выхватила пузырек и поднесла к губам, отчаянно, почти жадно глотнула, пролив ручеек жидкости на голую грудь. Адер смотрела на ее горло – глоток, еще глоток и еще, а потом внезапная судорога. Майли скривилась, растянув губы, зажмурив глаза. Казалось, ее сейчас стошнит, все выльется обратно.
«Неужели так скоро подействовало? – удивилась Адер. – Такой сильный яд?»
Но Майли уже сбросила с себя когти отравы, уставила взгляд на горлышко и снова стала пить – теперь медленнее, но с той же решимостью, размеренно глотая.
– Сколько еще? – выдавила она, когда отпила треть содержимого.
– Хватит.
Адер протянула руку, чтобы забрать у девушки яд. Если верить Кегеллен, хватило бы одного большого глотка, – если только Майли удержит зелье в себе. Мгновение обе, застыв, смотрели друг на друга. Глаза у Майли округлились, словно она только теперь поняла, что наделала, только теперь поняла, что ничего уже нельзя вернуть.
«А ведь можно, – угрюмо отметила некая холодная часть рассудка – та ненавистная часть, что разрабатывала план смерти девушки. – Один Шаэль знает, что будет, если ее сейчас стошнит».
Ей представилась Майли в клетке Тристе: ее вырвало, она не умерла, волдырей на коже не так уж много, отрава не залила ей глаза кровью. Стражники, пришедшие с адаманфом, найдут ее, поймут, что Тристе удалось бежать, и зоркий Симит без труда сложит головоломку.
– Ты как? – заговорила Адер.
Майли шевелила губами, выговаривая неслышимые слова.
– Майли?
– Я правда умру? – спросила девушка, встретив ее взгляд.
Адер серьезно кивнула:
– Да. Но ты спасла семью. Мать, и брата, и… – Она запнулась, не зная, как высказать остальное. – И может быть, больше того. Может быть, каким-то странным образом весь Аннур.
– Она такая важная? – Майли уставилась на клетку Тристе. – Эта лич?
Адер едва не ответила: «Не знаю». Это была бы чистая правда. «Я не знаю, кто она. Не знаю, почему мой генерал добивается ее смерти. Не знаю, чем и кому она угрожает. У меня в голове нет ни намека на план. Я могу только поступать наперекор ил Торнье, и даже это, возможно, напрасно».
– Да, – сказала она вместо того. – Она так важна. И ты тоже. Без тебя мы бы никого не спасли.
И тут Майли сразила ее, улыбнувшись:
– Такая важная… – Она горестно покачала головой и вдруг показалась еще моложе своих лет. – Вы скажете моему братику? Что без меня ничего бы не вышло?
– Конечно, – обещала Адер. – Обязательно…
Она не успела договорить: Майли скрутило судорогой, скрючило, как ударом под дых. Она застонала и стиснула зубы, перекусив стон.
– Это уже оно? – спросила девушка, немного распрямившись, со сведенным, прошитым болью лицом.
Адер беспомощно кивнула.
– Как быстро, – удивилась Майли.
– Теперь идем, – подал голос Дхати.
Он склонился с перил и с удивительной силой втащил девушку к себе, придержал, подобрал цепь и забросил крюк от седла Майли на шелковую веревку.
– Давай, – сказал Дхати, махнув рукой на ленту.
Майли глянула вниз, сглотнула и что было сил вцепилась в перила.
– Отпусти, – велел жрец.
– Подождите, – попросила Адер.
Оба уставились на нее – жрец с презрительным нетерпением, Майли слепым взглядом залитых слезами глаз, – и Адер поняла, что сказать ей нечего. Она привела девушку на смерть, чтобы бросить ее здесь, и пришло время это сделать. Дхати еще миг смотрел на нее, потом зло зашипел, с силой пихнул Майли в грудь, и оба перевалились через перила: Майли повисла над бездной на веревочном седле, жрец держался руками, обхватив ее коленями за пояс.
Адер потянулась к девушке и так замерла. Какое глупое человеческое желание – коснуться ее, как будто от прикосновения кому-то станет легче. Они уже были слишком далеко. Дхати проворно перебирал руками, подтягивая себя и Майли к клетке Тристе.
«Спасибо тебе, – думала Адер. – Вот что я должна была сказать. Просто – спасибо».
Она открыла рот, чтобы крикнуть, но уже было слишком опасно так шуметь. Майли смотрела на нее круглыми глазами, словно чего-то ждала, но Адер заставила себя плотно сомкнуть губы, мучительно сознавая, что в нескольких шагах, над потолком, ждет Симит.
«Все кончено, – сказала она себе. – Все равно слова уже ничего не изменят».
Ей хотелось отвернуться, зажмуриться, но она удерживала перепуганный взгляд Майли, пока они с Дхати не достигли дальней клетки и тот не втащил девушку на крышу. Он задержался там, бегая сильными пальцами по ее коже, вгоняя их кончики в истощенное тело, заставляя его онеметь, обмякнуть. А потом жестоким рывком вывернул ей руку из сустава и опустил девушку за край.
Целую вечность Адер, омытая ярким светом, стояла в корзине одна, задыхаясь от нахлынувших чувств.
«Слишком долго», – говорила какая-то частица рассудка, но в остальном он был так изнурен и выжат, что не мог ощутить страх.
Осталась только холодная боль, словно вбитый ей в грудь нож с каждым ударом сердца входил все глубже.
Когда пиратский жрец наконец вынырнул на свет с другой женщиной на руках, Адер его едва заметила. Вот она – лич, Тристе, за которой они пришли. До исполнения безумного замысла осталось совсем немного. Получается. Адер поняла, что ей все равно. Пока Дхати подтягивал Тристе по веревке к корзине, Адер думала только, что Майли сейчас одна в камере, подвешена в тысячах футов над миром, над всеми, кто ее любил; что она дрожит, чувствуя, как яд запускает в тело острые когти.
– Вот.
Голос Дхати выдернул Адер из задумчивости. Жрец бесцеремонно свалил добычу в корзину.
– Не забудь, – добавил жрец. – Три корабля после побега.
Адер оглядела женщину. Тристе была примерно ровесницей Майли, примерно того же роста и сложения: стражники не заметят отличий на изуродованном отравой теле. Но на основных чертах сходство заканчивалось.
Майли была миловидной, хоть и слишком бледной. Тристе была… совершенной. Другого слова Адер не нашла. Насилие исполосовало шрамами ее кожу. На лице и руках лежали красные рубцы. Левую руку уродовал заживший ожог. Черные волосы свалялись, как будто женщина давным-давно лишилась рассудка и не пыталась их расчесывать. Все это ничего не значило.
«Слишком красива», – вот первое, что пришло в голову Адер.
Красота казалась неправильной, невозможной.
– У тебя его глаза, – сказала Тристе.
Она говорила тихо, полусонно, но ее голос прорезал мысли Адер.
Адер привыкла к власти. Дочь императора, сестра принцев, наперсница кшештрим, подопечная атмани… Но, встретив взгляд этой юной женщины, посмотрев в ее фиалковые глаза, она дрогнула. Вдруг ей захотелось склониться перед ней, пасть ниц, выпрыгнуть из корзины – лишь бы уйти от этого взгляда. Он пронзил ее, как нож, и пропал, оставив слабость в коленях и туман в голове.
– Глаза Кадена, – снова заговорила Тристе. – У тебя такие же.
Адер оперлась о перила, выпрямила спину, укрепила голос сталью, насколько могла:
– Ты убедишься, что я ничуть не похожа на Кадена.
Тристе хотела ответить, но покачала головой, словно разговор не стоил усилий:
– Ты меня вытащила. Зачем?
– Ты мне нужна, – ответила Адер.
– Для чего?
– Потом объясню.
Тристе пожала плечами, словно не так уж хотела знать ответ, словно этот побег был не удивительнее поданного на стол ужина.
«Адаманф, – сообразила Адер. – Ее опоили до отупения».
– Надень, – велела она, протягивая плащ с капюшоном, в котором вошла в башню Майли.
Тристе осмотрела накидку и набросила ее на голову. В простом равнодушном движении было столько грации, что любая женщина задохнулась бы от зависти.
– Кто она такая? – спросила лич, одергивая ткань.
– Та, что согласилась умереть вместо тебя.
– Зачем?
Адер открыла рот, но не нашла слов. Правда не укладывалась в слова, была слишком необходима и слишком жестока. То, что вышло у нее, было смутной и грубой тенью истины, тенью, которая легла на сердце, подобно зимней тоске.
– Затем, что я ей заплатила.

27

– Я не могу, – тихо проговорил Быстрый Джак, уставившись на бьющегося на полу пещеры молочно-белого монстра.
Зверь был весь обмотан веревками, но даже плененный, даже связанный сларн представлялся кошмаром, от которого скрутило бы самый крепкий живот.
«Как будто чокнутый художник скрестил волка со змеей и саламандрой в человеческий рост», – подумала Гвенна.
Острые когти не уступали длиной ее большому пальцу, заостренные зубы не умещались в пасти, но не зубы и не когти были самым страшным. Хуже всего были глаза, а вернее, слепые наросты кожи на месте глаз.
Весь свет почитал Бедису как добрую, любящую богиню, ласковую повитуху всего живого. Но не стоило забывать, что, кроме лесных зверей и легкокрылых птиц, Бедиса создала и чудовищ, населявших холодные, темные глубины мира; что она, соткавшая материю человеческих душ, вылепила и это ужасное создание из неестественно белой лоснящейся плоти. Гвенне думалось, что если уж богиня решила заселить этот мир, то могла бы больше внимания уделить губам и перьям и чуть меньше – яду и когтям, но кому дано проникнуть в разум богини? Мир таков, как он есть, – где-то можно радостно расслабиться, в других местах остается только убивать.
Остальные мятежники сгрудились вокруг сларна, молча, с трепетным изумлением разглядывая его. Они уже сражались со сларнами, но в безумной горячке боя мало кто рассмотрел, с кем дерется.
«Ну вот, теперь увидели», – думала Гвенна.
Увидели и, судя по искаженным ужасом лицам, сильно об этом пожалели. На Ариме рассказывали про сларнов, но что рассказы? Словами можно кое-как описать наружность и движения, но не передашь, как эти твари пробирают тебя до самого мягкого нутра.
– Тогда не смог, – сказал Быстрый Джак, на шаг отступив от извивающегося сларна и беспомощно вскинув руки, – и теперь не смогу.
– Сможешь, – сурово проговорила Гвенна, – возьмешь и сделаешь. Мы не для того волокли сюда эту дрянь, чтобы поиграть в «пощупай и угадай».
Они с Анник и Талалом разыскивали сларна несколько часов. А когда наконец изловили и вытащили в занятую под лагерь пещеру, Гвенна уже готова была швырнуть Кентом драную тварь в костер и покончить с мыслью о Пробе. Им попался сларн-подросток. Талал каким-то кеннингом на несколько вздохов сковал ему челюсти, и даже так зверюга, когда Гвенна прыгнула ей на спину, чуть не отхватила ей руку.
Убить такого было непросто. Попытка же изловить долбаную дрянь чуть ее не прикончила. Она еле-еле удерживалась на спине зверя, пока сларн метался, колотил ее о стены, пытался достать зубами и когтями. Наконец Гвенна сумела обхватить добычу за горло и опрокинуть на себя, брюхом вверх, предоставив рвать когтями воздух. Еще пара ударов сердца, и тварь бы вывернулась, но Анник с Талалом не дали ей времени. Пока придавленная к земле Гвенна бормотала ругательства, они связали длинные задние лапы, а потом и короткие передние. К тому времени Талал взмок, как вол под ярмом, а его кеннинг даже не вылинял, а попросту лопнул. И тут, конечно, несчастная гадина снова потянулась за Гвенной, даже со спутанными лапами изворачивалась и рычала, пытаясь вонзить зубы и не дать девушке откатиться в сторону.
И само собой, после такой передряги всем троим нелегко было тащить добычу на полмили вверх по извилистым проходам пещеры. Один коготь зацепил Талала, оставил на плече глубокую царапину. Длинный мускулистый хвост отбросил Анник на десяток шагов, а Гвенне эта туша просто своим весом прищемила два пальца так, что они горели огнем, пока она накладывала лубки, а потом остыли до назойливой ноющей боли. Впрочем, тяжелый труд помогал забыть о страхе, и, только вытащив бьющуюся тварь в свет костра, увидев боязливое отвращение на лицах отсева, учуяв их горячий гнилой ужас, Гвенна ощутила всю тяжесть задуманного.
– Ты хочешь, чтобы вот это нас покусало? – изумилась Квора, отвлекая Гвенну от Джака.
Ее бритая голова и темная кожа блестели в отблесках костра.
– Ты хочешь, чтобы мы дали ему нас покусать?
– А вы хотите быть кеттрал? – спросила Гвенна и кивнула на сларна. – Вот так и становятся кеттрал.
Квора вылупила глаза, как и все остальные. Лишь немногие глядели на связанного ящера. Почти все смотрели на нее, Гвенну, – таращились с таким страхом, словно среди них вдруг обнаружился жестокий убийца или непобедимый воин. Ей стало тошно.
– А вы как представляли себе Халову пробу? – бросила она. – Короткое сочинение по любимой цитате из «Тактики»?
– Это яд, – подала голос стоявшая за кругом Манта.
Она не подошла к твари и на двадцать шагов, но с места все же поднялась, как будто приготовилась к бегству. Одну руку она положила на яблоко меча, а другой безостановочно комкала грязный подол своей рубахи. Глаза за спутанными космами лихорадочно горели, и голос дрожал, но звучал достаточно громко, чтобы услышали все.
– Помните на Ариме Карла? Несчастного трясущегося старика Карла? Вот что с ним случилось. Вот это.
Гвенна заставила себя холодно кивнуть, заставила себя встретить боязливые взгляды отсева.
– Манта права, но сказала не все. Укус сларна ядовит, но от него есть противоядие. В пещере можно найти яйца, яйца сларнов. Они вас излечат. Найдите яйцо, выпейте его, и яд выйдет.
– Тогда зачем это все? – возмутилась Квора. – Никакого смысла!
– Нет, – возразила Гвенна, – смысл есть. Яд и яйца, их сочетание… оно как-то меняет человека. Делает сильнее и быстрее. Вы начинаете чувствовать и слышать то, чего раньше не слышали. Это преимущество и делает нас кеттрал – не меньше, чем птицы и клинки дымчатой стали. Благодаря этому мы спустились в пещеру и вытащили сларна сюда.
По кругу пробежал недоверчивый говорок.
– Скажи им, Манта, – потребовала Гвенна.
Женщина попятилась, отступила от огня в темноту.
– Это безумие, – помотала она головой. – Я в этом не участвую.
Вместо нее вперед выступил Талал. Уродливый рубец у него на плече уже подсох и схватился. Лич протянул руку к костру, чтобы всем было видно, и провел по ране пальцем.
– Это правда, – просто сказал он. – Я получил рану меньше часа назад. Мы просим вас поверить в поразительные вещи, но наши тела – свидетельство того, что это правда.
Гвенна который раз поразилась спокойствию его голоса, серьезной и тихой уверенности во взгляде.
«Не будь я такой безмозглой, – подумала она, – предоставила бы все разговоры ему. А сама бы открывала рот, только когда понадобится кого-то взбесить».
От собравшихся все еще несло страхом, но появилось и что-то новое, не вполне понятное ей. Пожалуй, робкая надежда.
– Я знаю, что это правда, – тихо сказал Джак. – Нам об этом говорили, когда я должен был проходить Пробу. Но мы могли и погибнуть там внизу.
И опять она не удержала язык за зубами.
– Погибнуть вы можете примерно везде, – огрызнулась Гвенна. – Хоть здесь, в этой пещере. Погаснет огонь, соберутся сларны… Или Раллен вас выкурит или заморит голодом. Или вы отравитесь тухлой чайкой и подохнете, корчась на полу и высирая себе кишки.
Странное дело, ей вдруг вспомнилась Пирр, ее небрежное равнодушие к неизбежной гибели. Впервые это равнодушие показалось ей разумным и достойным зависти. Может, даже и прекрасно жить вплотную к мерзкой смерти и так мало ее бояться. Гвенна прикинула, что сказала бы Пирр этим перепуганным воякам. Возможно, ничего бы не сказала. Просто расхохоталась бы и пошла прочь.
Она глубоко вздохнула, собрала все свое терпение и постаралась вложить его в голос:
– Дело в том…
– Дело в том, что эти люди не кеттрал, – перебил ее Хобб.
Манта все дрожала, прижавшись спиной к камню в глубокой тени. Но ее муж, пока Гвенна разбиралась с Джаком, подошел к остальным. Он теперь стоял прямо за кругом, скрестив на груди сильные руки и презрительно озирая отсев.
– Они не готовы к Пробе. И не могли быть готовы. Я тебе уже говорил.
Гвенна обернулась к нему. Между ними бился на полу сларн, но она его перешагнула, встала прямо над извивающейся тушей, лицом к лицу со старым кеттрал. Остальные, учуяв исходящую от нее угрозу, раздались в стороны. Хобб не отступил, но уронил руку на рукоять у пояса. Гвенна, не тронув меч, остановилась в полутора шагах от него и выхватила поясной нож. Хобб, к его чести, не отставал, но меч длиннее ножа, и доставать его дольше. Едва он вытянул клинок из ножен, Гвенна отбила его в сторону, шагнула вперед и приставила нож к горлу Хобба.
– Ты и правда говорил, – сказала она. – Помню. Говорил, что они не готовы. А я сказала, что готовы. Они прошли выучку кеттрал, все до одного. Когда Раллен предложил им второй шанс, они все за него ухватились. Когда Раллен открыл карты и начал убивать, эти люди дали ему отпор, выстояли и ушли.
Хобб открыл рот для гневного ответа, но Гвенна сильнее прижала лезвие ножа.
– И за это, что бы ты им ни внушал, благодарить надо не тебя и не твою драную женушку. Не вы их спасли. Они выжили, потому что сильные. Они из тех, кто выживает. Вы им только прятаться помогали. Убедили их бросить охоту и самим стать добычей. Они проигрывают, на хрен, – из-за вас. И если я услышу еще слово об их неготовности, о том, что они не кеттрал и неспособны на то, что должны сделать, я перережу тебе глотку, а потом доберусь до глотки твоей жены и скормлю ваши никчемные трусливые трупы сларнам.
Хобба, казалось, не пугал приставленный к горлу нож. Губы его растянулись в презрительной усмешке.
– Дура. – Он медленно покачал головой. – Маленькая дуреха.
Наткнувшись на его свирепый взгляд, Гвенна решила уже, что придется привести угрозу в исполнение, когда у нее за спиной заговорила Квора – тихо, но отчетливо, перекрыв и скрежет когтей сларна, и треск огня:
– Я пойду.
Гвенна не обернулась. Она держала нож у горла Хобба, готовая перерезать его при первом движении. А вот Хобб смотрел мимо нее на собравшийся вокруг сларна отсев. Он сплюнул:
– Слушайте, и слушайте хорошенько. Слова сучки, кое-как вытянувшей Пробу, мол, вы бойцы, еще не делают вас бойцами. Я больше десяти лет вылетал на задания с кеттрал, с настоящими кеттрал, и могу сказать, пусть вы и не хотите этого слышать: вы не кеттрал. Вы медлительнее. Вы слабее. Вы тупее. И если вы пойдете за ней… – не глядя на Гвенну, Хобб указал на нее подбородком, – Якоб Раллен порвет вас на ленточки.
И снова ответила Квора:
– Тогда я умру в бою, ведь так умирают кеттрал. Они умирают в бою, а не прячась по норам.
На этот раз Гвенна сумела прикусить язык. Она ждала, что Хобб снова взглянет ей в глаза, – и улыбнулась, когда тот сплюнул мимо нее, развернулся, не замечая порез на горле, и шагнул в тень, где ждала его жена. Манта что-то торопливо, отчаянно зашептала – Гвенна расслышала только: «Поберегись… любимый…» А потом Хобб порывисто обнял ее за плечи, забыв о Гвенне и об остальных, словно те больше не существовали.
Гвенна медленно выдохнула и убрала нож в ножны. Пока она оборачивалась, Квора успела на шаг вступить в круг, ближе к бьющемуся сларну.
– Я пойду, – повторила она.
И, не дав никому ответить, она, словно на поводу у собственного страха, одолела последние шаги и подставила руку звериной пасти. Сларн, учуяв мясо, извернулся в путах и вонзил зубы в плоть. Квора дернулась, но опоздала. Ей не хватило скорости. Ящер отхватил ей два пальца на левой руке по второй сустав, после чего издал пронзительный, почти неслышимый уху визг. Квора выпрямилась, ошеломленно взглянула на кровоточащие обрубки и отступила.
Гвенна, проглотив проклятие, шагнула к ней. Рана была удачной – чистой, с аккуратно отсеченными сухожилиями, без сломанных костей, – но все же это была рана, куда серьезнее, чем требовалось для испытания, и из нее так и хлестала кровь. Остальные сразу замолчали, будто ужас перехватил всем глотки. Гвенна снова чуяла жаркий гнилостный страх. Вот-вот сорвутся.
– Смотрите, – сказала она, ухватив Квору за запястье и, зажимая артерию, подняла ее кисть всем напоказ. – Вот чего вы боялись.
– Пальцы, – ахнул кто-то.
– Знаю. Сларн отхватил два пальца. – Гвенна медленно обвела их взглядом и следующие слова отчеканила как можно яснее: – И что из этого?
Они глазели на нее, не понимая вопроса.
– Что из этого? – повторила Гвенна.
Она слышала, как Талал за спиной зачем-то ворошит костер. Не взглянув на него, она повернулась к Кворе:
– На ногах держишься?
Женщина неуверенно кивнула.
– И говорить можешь?
Опять кивок.
– Пусть послушают, что ты скажешь.
Квора, помедлив, процедила сквозь зубы:
– Хочу выпотрошить долбаную гадину.
Гвенна улыбнулась:
– Слышали? Она не только может ходить и говорить, она готова драться. Вам всем страшно, понимаю, но я хочу, чтобы вы смотрели на нее – смотрели, пока не поймете. – Гвенна тряхнула искалеченной кистью Кворы. – Вот чего вы боялись, и это – пустяк. Я права, Квора?
«Прошу тебя, Хал, – взмолилась она про себя, – пусть я буду права».
Квора облизнула губы и кивнула.
– Надо прижечь, – негромко сказал Талал.
Он выступил из-за плеча Гвенны с раскаленным докрасна ножом в руке. Гвенна поморщилась. До сих пор Квора неплохо держалась, но ожог будет куда больнее самой раны. Однако Квора ошарашила ее: она встретила взгляд Талала и кивнула:
– Я сама.
– Будет…
– Она справится, – перебила Талала Гвенна. – Она это заслужила.
«А остальные должны это видеть…»
Талал, помявшись, отдал женщине нож. Квора смотрела на светящуюся сталь, как на змею. А потом, вызывающе взревев, прижала ее к обрубкам пальцев. Кровь зашипела, запузырилась. В воздухе запахло горелым мясом, и Квора выронила нож, упала на одно колено. Потом медленно, с трудом поднялась.
– Все хорошо, – глядя в глаза Гвенне, тихо сказала она, и в ее голосе не было ни ожесточения, ни гнева. – Я справилась. Что дальше?
Гвенна кивнула и хлопнула ее по спине. Распрямленный позвоночник, гордый поворот головы – это стоило пары пальцев. Гвенна оглядела отсев, задержала взгляд на Джаке. Лицо пилота было белей брюха сларна. Если Квору рана утвердила в ее решимости, то пилота, как видно, просто мутило от ее вида.
– Теперь пойду вниз? – спросила Квора. – Искать яйца?
– Нет, – покачала головой Гвенна. – Одна не пойдешь.
– Когда я проходил Пробу, спускались по одному, – сказал Джак.
– Да, – согласилась Гвенна, – у нас была та же ерунда. Глупо. Вы будете сражаться в крыле и умирать, если до того дойдет, будете в крыле. По-моему, и здесь надо идти крылом. Ну… кто с Кворой?
Ни звука в ответ, только треск костра и стук двух десятков сердец отсева. Гвенна взглянула в застывшие лица, втянула воздух, ища в нем хоть нотку решимости, или гнева, или отваги, которой им так отчаянно недоставало. Никто не шевельнулся. Никто не взглянул ей в глаза.
«Ошиблась, – уныло подумала она. – Опять не то сделала».
С дальнего конца пещеры донесся тихий презрительный смешок Хобба.
– Я тебе говорил. Они не готовы.
Гвенна подумала, не убить ли его. Отсеву этим не поможешь, но приятно было бы заняться делом, в котором она понимала толк. Она не знала средства от трусости, от долгого опыта неудач, не знала способа перековать чугунную чушку в настоящую сталь. Зато она могла встать против меча и убить его хозяина. Хоть это она умела.
Гвенна не успела двинуться с места, потому что вперед тихо шагнула Делка.
– Я готова, – сказала она.
Пораженная, Гвенна обернулась к ней – к пятидесятилетней женщине, в волосах у которой седины было больше, чем цвета, вокруг глаз лежали глубокие морщины, кожа потемнела от долгих лет на солнцепеке. От нее пахло испугом, но она, не дрогнув, закатала рукав, обнажила руку для укуса. Минуту она смотрела на сларна, а потом встретила взгляд Гвенны и неожиданно улыбнулась.
– Я готова, – повторила она. – Я давным-давно готова.

Поразительно, но в конце концов вперед выступили все. Все, кроме Быстрого Джака, – тот так и стоял, дрожа, как осенний лист, и прикипев взглядом к забрызганному кровью камню. Почти все мятежники уже ушли вниз, разбившись по четыре-пять человек для поиска спасительных сларновых яиц. Трое укушенных солдат замерли в зияющем устье туннеля, зажимая свежие раны и нетерпеливо дожидаясь, когда Джак подставит бледное тело извивающемуся ящеру и присоединится к ним. Но Джак застыл на месте.
– Пора, – сказала Гвенна, постаравшись уравновесить презрение в голосе ободряющей нотой. – Твоя очередь, Джак.
Он не отвечал, как будто и не слышал ее. Он уставился на сларна, круглыми перепуганными глазами всматривался в жуткую безглазую морду, совсем как мышь под холодным взглядом змеи. Он следил за другими, видел, как те один за другим подставлялись зубам этой твари. Гвенна сочла это хорошим знаком: ведь он не отвел глаз и даже не вздрогнул. Теперь она засомневалась. Лицо у него будто свело судорогой. Он не потому смотрел, что хотел видеть, – его принуждал страх.
– Джак… – Она шагнула к нему по неровному каменному полу, ухватила за рукав. – Пора.
Его пришлось встряхнуть, чтобы оторвать этот взгляд, заставить его отвернуться от залитого кровью ящера. А когда он взглянул на Гвенну, та поняла – безнадежно. Джаком владел страх, целиком и полностью. Страх горел в глазах. В горячечном запахе пота был страх. И в частом дыхании, таком натужном, что воздух шипел между оскаленными зубами. Он не решится, не сможет. При других обстоятельствах она бы оставила его в покое, отпихнула от себя, дав волю жалости и отвращению к мужчине, который мог бы стать воином.
«Он нам нужен, – подумала она. – Помоги нам всем Хал, без него никак».
Среди мятежников было еще двое пилотов. Делка и толстый рыжий болван по имени Коратан. Когда дойдет до боя с Ралленом, многое будет зависеть от птиц и людей, которые ими правят.
«И ты хочешь добавить к ним этого труса, негодное подобие мужчины, отдавшее себя страху?»
Нет, она не хотела, но о желании речь не шла. Все сходились в том, что Быстрый Джак, посади его на птицу, – гениальный пилот. Он, что ни говори, полностью прошел подготовку, добрался до самой Пробы. Не мог он, хоть и обессилевший сейчас от ужаса, быть совсем никудышным. Он ей нужен для боя с Ралленом, нужен, чтобы подчинить Короля Рассвета, чтобы завладеть самой быстрой, самой сильной из птиц, а еще… Эту мысль Гвенна старалась выбросить из головы, но правда – голая, мерзкая и неумолимая – была в том, что после смерти Лейта ее крылу нужен был новый пилот. Делка молодец, но она казалась слишком старой, слишком мягкой, слишком доброй.
У Гвенны не шло из головы то плавание по ночному морю, сильные, умелые гребки Джака – он не напрягался, он даже дышал ровно, когда выбрался из океана и стряхнул с себя обрывки пены. Он так много мог бы… Как если бы нашел клинок, красивый, идеально сбалансированный – брошенный кем-то ржаветь. Такой не оставляют. Берут точило и дочиста обдирают ржу.
– Пора, – повторила она.
Джак опустил глаза. Она на вкус чувствовала его стыд, мерзкую сладость на нёбе. Сильные плечи поникли, он понурил голову:
– Не могу, Гвенна. Тогда не мог и теперь не могу. Прости.
– Мне плевать, что было тогда, и плевать на твои извинения. Надо, чтобы ты это сделал. Твоим друзьям надо. – Она чуть не призналась, что это надо и лично ей, но прикусила язык. – Давай.
– Не могу, – тихо и ужасающе уверенно твердил он.
В последних звуках замешалась гневная хрипотца. Он выдернул плечо из-под ее руки:
– Оставь!
– Нет, – ответила Гвенна. – Не оставлю.
– Гвенна, – позвал Талал.
Лич стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и смотрел строго.
– Не лезь! – огрызнулась она.
– Халову пробу проходят добровольно, – не унимался Талал. – Иначе получится вроде пытки.
– Я что, его принуждаю? – Она вскинула руки.
Из уводящего в темноту устья туннеля на них смотрели другие, и видно было, как им не терпится уйти. Гвенна помнила, как медленно, завораживающе медленно жжение отравы пробирается по телу все выше и выше, точно жуткая кислота бездумно и тупо ищет сердца.
– Каждое новое мгновение… – она наклонилась к самому его лицу, не давая отвернуться, – это смерть твоего крыла.
– Они – не мое крыло.
– До конца Пробы – твое, – сплюнула Гвенна. – А ты их подводишь.
Он взорвался внезапно, ничто не предвещало. Вот только что стоял, повесив голову, исходя стыдом и ужасом. А вот уже хватает ее за плечи, орет в лицо, бешено скаля зубы и брызгая слюной.
– Вот потому ничего у тебя не выйдет, Гвенна! Я не кеттрал и никогда кеттрал не был! Умею обращаться с птицами – и все! Ты говоришь, я кого-то там подвел, а что будет в настоящем бою? Ты же видела меня на Крючке, но ничего не поняла. Так случается каждый раз. Я не хочу, а что толку? Я это ненавижу. Ненавижу. И ничего не могу, Гвенна. Страх меня просто… берет. Когти сжимают сердце, и мне не шевельнуться, не вдохнуть. Я только и думаю, как бы вырваться. В безопасность. Если бы такое можно было вырезать из себя ножом… – Джак обнажил грудь, будто показывая ей ужасную опухоль, – я бы уже резал. Умер бы, но вырезал. Но нельзя.
Он уронил голову и наконец перестал орать.
– У меня это всю жизнь, я еще совсем маленьким был. Я себя другим не помню.
– Я не согласна, – заговорила наконец Гвенна.
– Что толку с твоего несогласия? – вскинулся Джак. – Так есть. Мерзко, отвратительно, но это факт.
– А вот тебе еще факт, – угрюмо отозвалась Гвенна. – Если хочешь спастись, если хочешь выжить, ты пойдешь вниз.
– Гвенна! – уже жестче окликнул ее Талал.
– Не пойду, – проговорил Джак. – Я отказываюсь от Пробы. Нет меня.
– Как бы не так!
Гвенна легко развернулась на одной ноге, подсекла пилоту лодыжку, поймала, не дав свалиться, обхватила его грудь ногами, швырнула к бьющемуся сларну. Он пытался отбиться, у него даже неплохо получилось. Он был силен, если бы они дрались до «положить на лопатки» или до обморока, он бы дал ей жару. Но она не собиралась ни прижимать его к земле, ни вырубать. Ей требовалось удержать его всего на миг, пока сларн не щелкнет челюстями, вырвав из плеча клок кожи и мышц. Джак взвыл, и она тут же отпустила его, перекатом вскочила на ноги и приняла на всякий случай боевую стойку.
Джак смотрел не на нее – на свое плечо. Кровь стекала по коже и струилась на пол. Тварь скрежетала зубами, тянулась к нему за добавкой, и пилот, недоверчиво взглянув на нее, отступил.
– Халова Проба добровольна, – тихо сказал он. – К ней не принуждают.
– Никто тебя и не принуждает, – ответила Гвенна. – Выбирай – ждать, пока яд не проберет до кишок, или идти со своим гребаным крылом.

– Ты была не права, – сказал Талал.
– Пошел ты со своей моралью, – огрызнулась Гвенна.
Она смотрела в костер, следила, как язычки огня превращают поленья в угли, как угли проваливаются под собственным весом, взбрасывая в воздух искры и хлопья пепла. Кеттрал раз пять подкармливали голодный костер, с тех пор как последнее отравленное крыло вместе с Быстрым Джаком кануло в Халову тьму. В дыре нечем отмерять время, но пора было кому-то уже вернуться.
– Знаю, Гнездо так не делало, но он нам нужен, Талал.
– Нет, – вмешалась Анник.
Она держала в руке лук – то ли на случай появления сларнов, то ли из-за шептавшихся в дальнем углу Манты с Хоббом.
– Он самый слабый из них. А они все слабаки.
– Не слабый, – возразила Гвенна. – Испуганный.
Лучница покачала головой, словно услышала явную глупость:
– Страх и есть слабость. Опасная слабость.
– У каждого из нас есть слабости. Не скажу, что из Быстрого Джака когда-нибудь выйдет Блоха, но шанса он заслуживает.
– Люди сами используют или не используют свой шанс, – напомнил Талал. – Ты ведь отчасти затем и отправила всех вниз, чтобы вселить в них уверенность в себе. А откуда взяться уверенности у того, кого сбили с ног и сунули, как кусок мяса, чудищу, перед которым он каменеет от ужаса?
– Знаю, – сказала Гвенна, выставив руку, как если бы отбивала обвинения. – Все я понимаю. Но порой каждому нужен толчок. Я при первом сбросе на воду перетрусила, не могла себя заставить отстегнуть пряжку. Знаете, что сделал Адаман Фейн? Перерезал ремни и скинул меня с когтя. Я, только очутившись в воде, поняла, что могу, что уже смогла. В следующий раз отстегнулась сама.
– Ты – не Быстрый Джак, – тихо проговорил Талал.
– Нет, конечно. Каждый – тот, кто он есть.
– Он о другом, – заметила Анник.
– И о чем же, Кент его побери?
– Я хотел сказать, что ты для такого… лучше подходишь, – объяснил лич.
– Ни хрена я не подхожу. Все, что делала, я делала через силу.
– Может, и так, – оборвала ее Анник.
Поджав губы, она дернула пальцем тетиву и вслушалась в разносящийся по пещере звон. Дождавшись, когда звук стихнет, лучница заговорила снова:
– И все же Гнездо, обучая нас, рассчитывало получить таких, как ты. Ты – идеальная кеттрал.
Гвенна вылупила на нее глаза и долго не находила слов.
– Сдурела? – наконец выдавила она.
– Нет, – хладнокровно ответила Анник. – Я была с тобой, когда мы пробивались из лагеря Длинного Кулака. Я видела, как ты командовала обороной Андт-Кила. Видела, как ты вытаскивала Квору с Крючка.
– Я соображала на ходу, Анник. Я просто хватала, что под руку попадет.
Талал только рассмеялся в ответ. Гвенне приятно было слышать его смех, хоть она и не понимала причины.
– В том-то и штука, – объяснил он, отсмеявшись. – Кеттрал соображают на ходу. Вступают в бой с лету. Блоха не зря поставил тебя командовать крылом. Ты это можешь.
Гвенна переводила взгляд от одного к другому. Говорить мешал ком в горле. Но уступить чувствам у нее не нашлось времени, потому что лич уже перестал улыбаться и покачал головой:
– Это мы и пытаемся тебе объяснить насчет Джака. То, что сработало с тобой, вовсе не обязательно сработает с ним. Парень мне тоже нравится, Гвенна, и мне жаль, что он сломался, но он действительно сломан. Ты отличная подрывница и еще лучший командир крыла, но это еще не значит, что тебе под силу его починить.
– Если не бросишь попытки, кому-то придется плохо, – кивнула Анник. – Кто-то умрет.
– С кеттрал это случается! – рявкнула Гвенна. – Нас иногда убивают.
– Быстрый Джак – не кеттрал.
Гвенна отвернулась от них к уходящему в темный лабиринт туннелю. А когда снова нашла слова, собственный голос показался ей чужим – непривычно отчаянным и вызывающим:
– Пока нет.

К тому времени, как они еще раз шесть подкинули дров в огонь, предостережение снайперши выглядело ужасающе точным. Из Дыры вернулись все крылья. Окровавленные, с переломами пальцев, с вывихнутыми лодыжками, хромая, поддерживая друг друга, озираясь через плечо на пережитый ужас или победу – но все. Кроме крыла Быстрого Джака.
Мятежники сгрудились у огня, от усталости еще не находя сил поделиться рассказами и сравнить раны. Кто-то задремал, другие свирепо грызли полоски вяленого мяса и плоды. Выглядели они сейчас не как солдаты, а как работники после тяжелого дня полевой страды, но Гвенна чуяла их удовлетворение и слышала в голосах новые нотки гордости. Правда, она изменила правила Пробы: дала им света в избытке и отправляла вниз группами, так что вышло раз в десять легче, чем пришлось ей и ее однокашникам. Все равно. Сейчас для них это ничего не значило. Они сошлись лицом к лицу со сларном; перепуганные, отравленные, они спустились в Дыру; нашли то, чего искали, и вернулись. Победителями!
Все, кроме Джака и трех его спутников.
Гвенна нетерпеливо металась у устья туннеля: восемнадцать шагов в одну сторону, разворот у уступа, восемнадцать обратно. Пыталась уйти от огня и вслушаться, но от этого делалось только хуже. Ее слух улавливал в темноте пещеры сотни звуков и шорохов: плеск воды о холодной камень, свистящий в сталактитах ветер, бормотание подземных рек. Звуки Халовой тьмы – и ни признака людей.
Она раз сто отмерила свои шаги, когда к ней подошла Делка. Талал был занят – возился с пострадавшими, перевязывал раны и вправлял пальцы, а Анник все держала стражу против видимых и невидимых угроз. Оба не донимали отошедшую от костра Гвенну вопросами, предоставили ей шагать взад-вперед в тумане сомнений. Но Делка ушла в Дыру раньше, она не видела сцены с Джаком. Она ничего не подозревала, и ее лицо сминала морщинами улыбка.
– Спасибо тебе, – просто сказала она.
Гвенна уставилась на нее. Укус на руке уже закрылся струпом, но женщина получила новые повреждения – лицо было залито кровью из ссадины на голове, на левом плече темнел большой синяк, черно-багровый с воспаленными красными краями. И зубы выпачканы в крови. Проведя полночи в жестоких схватках, ей бы, казалось, отсыпаться в тихом уголке, а не стоять перед Гвенной, улыбаясь до ушей. Ни хрена себе – она еще и благодарна!
– За что? – удивилась Гвенна.
– Что дала нам это сделать. Помогла решиться.
– Помогла…
Гвенна тряхнула головой, вспоминая, как бился в ее руках Быстрый Джак, и воображая, как он со своими блуждает в нижних туннелях, а может быть, уже мертв, растерзан сларном…
– Вы никого не встретили там внизу? Из… остальных?
Делка взглянула ей в глаза и покачала головой:
– Только сларнов. Но мы особо не присматривались, Гвенна. Может, они уже нашли яйца. Уже идут наверх.
– Или погибли, – отрезала Гвенна.
К ее удивлению, Делка кивнула.
– Могли погибнуть, – буднично согласилась она. – Так бывает с командирами, Гвенна. Случается, ты принимаешь верное решение, а люди все же страдают. Иногда гибнут.
– Это я понимаю, – буркнула Гвенна. – Лучше тебя понимаю. Ты еще жевала спелые огневки на Ариме, когда я по локоть в крови дралась с ургулами в Андт-Киле.
Ей и сейчас слышались вопли Пиккера Йона, раздираемого на части лошадьми. Ей и сейчас виделись связанные по рукам и ногам пленники, уткнувшиеся лбами в землю, беспомощные и неподвижные за миг до того, как брошенная ею «звездочка» порвала их на куски.
– Я знаю, что в бою теряешь людей, но здесь не бой.
Она обожгла Делку взглядом и снова уставилась в темноту Дыры. Внизу стонала река – большой страдающий зверь. Она чувствовала на корне языка густую горячую кровь – запах исходил от собравшихся в пещере раненых, но не только: так же несло из сплетения нижних туннелей.
– Гнездо всегда посылало кадет в Дыру, – тихо напомнила Делка. – И не все возвращались.
– Гнездо нас готовило, прежде чем послать, – тряхнула головой Гвенна. – Мы были готовы.
Пожилая женщина опустила ладонь ей на плечо:
– Остальных трех я хуже знаю, но с Быстрым Джаком мы на Ариме вместе бегали. Он сильный. Он умный.
– Этого достаточно? – мрачно буркнула Гвенна.
Делка развела руками:
– Подождем – узнаем.
Гвенна резко отвернулась, выдернула из пирамиды у входа горящий факел и достала из заплечных ножен меч.
– Нет, – тихо сказала она, спеша скрыться в темноте, пока ее не остановили. – Ждать не будем.

Делка оказалась права. Гвенна нашла Джака в четверти мили от пещеры-лагеря. С обнаженным клинком, весь в крови, он хромал, спотыкаясь на камнях и сжимая в другой руке догорающий пенек факела.
«Слава Халу», – подумала Гвенна.
Облегчение окатило ее, как свет, как воздух. А потом она увидела его лицо, смятое пережитым, заглянула дальше в темноту, ловя слухом другие шаги – троих, ушедших в Дыру вместе с ним и не вернувшихся.
– Они погибли, – сказал Джак, и голос у него был мертвый.
– Как? – спросила Гвенна, одним шагом покрыв разделявшее их расстояние.
Джак только головой покачал.
– Как? – настаивала она, едва не тыча факелом ему в лицо, пытаясь прочесть случившееся в брызгах крови и покрывшей его кожу копоти.
Он ошеломленно уставился на нее:
– Что значит «как»? Там внизу ящеры, ты, сука. Побольше того, что вы вытащили в пещеру полакомиться нашей кровью.
Она замотала головой, отказываясь верить:
– Остальные все вернулись.
– Видно, остальные были лучше нас.
– Нет, – ответила она. – Не были. Ты во всем отсеве единственный, кто дошел до самой Пробы. Ты почти всех моложе и сильнее. Я видела, как ты плаваешь.
– Там не плавать пришлось. – Он уставился на свой обнаженный клинок, как если бы только что проснулся и обнаружил, что сжимает его в руке. – Там было намного хуже.
– Что случилось?
– Сларн случился. – Джак круглыми глазами уставился в воспоминание. – Полдюжины сларнов. Мы нашли гнездо. Яиц хватило на всех. Решили, что нам повезло. Смеялись, выпив, хлопали друг друга по спине.
Он закрыл глаза.
– А потом они набросились.
– Вы отбивались?
– Конечно, – тихо ответил он. – Что нам оставалось?
«Что нам оставалось?» Гвенна присмотрелась. Пилот был забрызган кровью, но его крови на одежде, кажется, было немного. Первая, еще не подсохшая рана на плече и несколько царапин. И все. Никаких следов рукопашной схватки со смертью.
– Ты мог бежать, – сказала Гвенна, и собственный голос прозвучал для нее, как скрежет ножа по камню.
Джак открыл глаза и встретил ее взгляд:
– Не было нужды. После схватки уже не было.
– Ты убил шесть сларнов?
– Не всех я. Хелли успела убить не меньше трех, пока самый большой не порвал ей горло. Одного, по-моему, свалил Гим. Знаю только, что под конец остался один. Я и самый большой зверь, да и тот был весь порублен. Тупая зверюга едва держалась на ногах, только еще не поняла, что подыхает. Его я прикончил.
Гвенна изучала его лицо. Она чуяла горе – но о чем он горевал? О гибели спутников – или о том, что их бросил? В ту ночь на Крючке он струсил, оставил Квору на милость громил Раллена. Может ли быть, что в этот раз он повел себя иначе, что в тесных изгибах Дыры справился лучше? Гвенна втолкнула его в брюхо пещеры в надежде на это, но пока часами шагала взад-вперед у костра, надежда повыветрилась. Отчаяние нашептывало ей, точило, как река точит берег: «Он трус. Он трус, а ты дура».
– Ты мне не веришь, – устало сказал Джак. – Ты думаешь, я сбежал.
Гвенна глубоко вздохнула:
– Отведи меня к телам. Они заслужили огненные похороны.
Не только в этом было дело. Беглый осмотр расскажет ей, как они погибли, кто дрался, а кто бежал.
– Не смогу.
– Мы их найдем, – мрачно настаивала Гвенна. – Надо просто вернуться по своим следам.
– Дорогу я помню. Тел нет. Я их сбросил в реку.
У Гвенны забился пульс в челюсти. Она спохватилась, что стискивает зубы до прострелившей задние коренные боли.
– Зачем ты это сделал?
– Чтобы не оставлять сларнам. Они люди. Не мясо.
«И теперь их нет, – тупо подумала Гвенна. – Ни тел, ни правды не найдешь».
– Я не сбежал. – В усталых глазах Джака был вызов.
Она открыла рот, хотела еще что-то сказать, но покачала головой и развернулась на каблуках. Теперь не узнаешь. И даже если пилот сбежал, если, обессилев от страха, бросил друзей, толкнула его на это она, Гвенна Шарп.

28

Каждую ночь, когда острый нож сумерек отрезал свет, Валин ощущал в воздухе приход темноты, ощущал ее в ледяных иголках, коловших кожу. Он слышал ночь в молчании самых звонких птиц – голоса соек и стук дятлов уступали место шорохам летучих мышей и протяжным крикам сов. Она и пахла по-своему: ночные запахи были жестче и шершавее запахов дня, как будто закрывались все цветы, сворачивались от холода все листья. И в себе Валин тоже чувствовал ночь: чувствовал, как тело отзывается ритмам большого мира, мышцы напрягаются, руки сжимаются в кулаки, легкие дышат чаще, обострившийся слух ловит каждый шорох, треск каждого сучка.
Он едва ли поверил бы теперь, что было время, когда темнота означала покой и отдых, что и теперь миллионы мужчин и женщин во всем мире гасят лампы, задувают свечи и уютно устраиваются под одеялами. Лишившись зрения, тело Валина взбунтовалось против власти сна. За ночь ему выпадало лишь несколько коротких кошмаров, от которых он просыпался в поту, дрожа и хватаясь за рукоять топора. Он как мог отгонял сон; устроившись спиной к валуну или дереву, таращился в холодную тьму, потому в этот поздний час не спал и услышал поступь Блохи по сухой хвое кедров.
Ургулы разбили лагерь в сотне шагов севернее, под тесно стоящими соснами. Они и сейчас вели тихий разговор, ели, бросали кости. Хуутсуу была с ними, ее сочный смех вплетался в голос ветра. Если она решит прийти к нему, то позже, много позже.
В четверти милях к югу устроились своим бивуаком кеттрал. Валин чуял Сигрид и Ньюта – тонкие духи лича странно сочетались с едкой вонью Афориста. Спят они или бодрствуют, Валин определить не мог, но знал, что оба далеко и остаются на месте. Блоха пришел один. Валин не мог понять, как он отыскал место его ночлега, но шел командир крыла прямо к нему, медленно, но неотвратимо, как спускается ночь.
Валин ждал этой встречи, страшился ее с той минуты, как понял, что Блоха остался жив. Он наполовину ожидал, что командир крыла его просто убьет – обнаружит шляющимся по лесу с бандой ургулов и перережет горло. Какой-то сломленной частью души он на это надеялся. Что говорить, умирать легко – немножко больно, и все. Вот то, что будет сейчас, это тяжело.
В десятке шагов от него Блоха задержался. От него пахло кожаной одеждой, шерстью, доброй острой сталью. Они, конечно, уже поговорили, но там было другое. В этот раз их не окружают ургулы. В этот раз негде будет укрыться от прошлого.
– Итак, – тихо сказал Блоха.
– Итак, – ответил Валин, отражая слово словом.
– Пора поговорить.
– Утром говорили.
– Иначе.
– Почти год назад ты говорил с Гвенной, – покачал головой Валин. – С Гвенной и Анник. И конечно, все знаешь от них.
– А хочу услышать твой рассказ.
Блоха не повысил голоса, но в словах было что-то опасное – что-то, заставившее Валина прижаться спиной к стволу. Тело тщетно старалось убраться подальше. Не хотелось ему начинать все сначала, проговаривать вслух, повторять горестный перечень своих поражений, да только речь шла не о его желаниях. Он обязан был объясниться за смерть Финна. Это уж, во всяком случае, ясно.
Он длинно выдохнул:
– Мы добрались в Ассар перед сумерками…
– Нет.
Валин запнулся.
– Начни с начала, – велел Блоха. – С Островов. Почему улетели?
Валин молча покачал головой, подбирая слова. Жизнь на Киринах: Ха Лин и Гент, сбросы на воду и болтовня в столовой – теперь все это казалось сном. Хуже того, когда Валин пытался припомнить себя до ослепления, он не узнавал того человека. Валин-кадет, командир крыла умер где-то между Костистыми горами и Андт-Килом. А кем он стал после, Валин не знал.
– Там был заговор, – наконец выговорил он.
Запутанная и мучительная, эта история не потребовала много времени: о том, как Балендин убил Ха Лин, пытался убить Валина, как за Каденом явились эдолийцы, как ненависть к кенарангу ослепила Валина и толкнула на остальное, как он сидел на андт-килской башне, пока друзья сражались и погибали. Он раз за разом переживал это во всех подробностях, наяву и в кошмарах, но иное дело – произносить все это вслух, словами. Заканчивая рассказ, он весь дрожал. Если бы уже не сидел, опершись спиной на могучий кедр, мог бы и свалиться.
– Нелегко, – заговорил Блоха, – терять товарища по крылу.
Странно, что из всей истории он выбрал это. После кшештримских врат, государственной измены Валин не ждал, что разговор вернется к простому факту: солдаты сражаются и умирают. Что ни говори, такая у солдат работа. Во всем повествовании это было самым незначительным. Но сейчас Валина как холодом накрыло понимание, что именно смерть Лейта засела в нем отравленной стрелой, которую никакой лекарь не вытащит. Кое в чем он добился успеха: убил Юрла, освободил Кадена – но кто ему Юрл и Каден? Чужие люди. Одного Валин прикончил, другого спас, но то и другое представлялось сейчас мелочью, пустым делом. А Лейт был друг, был из его крыла – был роднее брата. И Валин оставил его на погибель, оставил одного в схватке на мосту.
Ему хотелось все это высказать, вложить в слова вину и раскаяние. Но все слова ушли на эту мучительную историю, других у него не было. И он покачал головой:
– Всем нам когда-нибудь умирать.
– Однако, – ночной ветер донес тихий, холодный ответ Блохи, – вопрос – когда.
Валин прерывисто выдохнул.
– Финн Черное Перо, – наконец решился он. – Я не…
Он сбился. Блоха не шевельнулся, даже не вздрогнул, но от него вдруг запахло горем – яркий красный запах горя, сплетенного с гневом, был так густ, что Валин едва не задохнулся. А вот голос, когда наконец прозвучал, был ровным, невыразительным:
– Расскажи, что у тебя с глазами.
– Нет, – ответил Валин. – Я должен договорить. Про Финна.
Он хотел рассказать о стычке в Ассаре, объяснить, что после всего не мог знать, на чьей стороне Блоха, а когда уже решился довериться его крылу, из темноты выступила Пирр. Хотел объяснить, что убила она, не он, что он этого не хотел.
– О Финне больше не говорим, – перебил его мысли Блоха.
Он не повысил голоса, но на миг Валин увидел: командир крыла стоял в шаге от него. Его рука легла на рукоять ножа, но глаза смотрели не на Валина. Взгляд был обращен сквозь ветки, словно читал что-то в темной чаше неба. Зрение пропало так же мгновенно, как явилось. Валин сдержал дрожь. Зрение означало опасность – неизбежно означало смертельную опасность, – как будто тихие слова Блохи угрожали ему больше обнаженных клинков. Ветер принес с севера холод, тронул волоски на загривке. Не было ни угрозы, ни ярости, но Валин не сомневался, что смерть пролетела над ним, только взъерошив волосы.
Такую рану не зашьешь словами, и Валин оставил разговор о Финне Черное Перо.
– Я иногда вижу, – заговорил он после продолжительного молчания. – Далеко не всегда. Только в бою, только когда могу погибнуть.
Он промолчал о мучительных ночных соитиях с Хуутсуу.
– Это как иное чувство, новое, не совсем зрение – все видится черным на черном… – Он замолчал, покачав головой.
Блоха долго не отвечал. Валин чуял, как боль ветерана гаснет, растворяется в ночном ветре, сменяясь странной стальной сосредоточенностью.
– Ты вынес это из Дыры?
Валин, помедлив, кивнул:
– Думаю, да. Возможно. Раньше у меня были те же… способности, что у всего крыла, только острее, сильнее. Талал считал, это потому, что я выпил черное яйцо.
– А потом?
– Потом ил Торнья рассек мне глаза.
– Пожалуй, сходится, – помолчав, крякнул Блоха.
Валин смотрел в бездонную пропасть своего выгоревшего зрения.
– Как это у тебя сходится? – негромко удивился он.
– Сларны свободно передвигаются в темноте. И летучие мыши. Возможно, Талал прав – это у тебя от того яйца.
– Если бы так, я получил бы второе зрение, как только вышел из Дыры.
– Не обязательно. Тебя тогда потрепало, но не сломало.
– А надо было, чтобы сломало?
Блоха долго не отвечал. Вдали, на востоке, тишину разорвал совиный крик. Валин едва различал звуки борьбы, писк зверька, гибнущего в птичьих когтях. Все было кончено в одно мгновение, и снова спустилась холодная, ничем не разбитая ночь.
– Иногда, – сказал Блоха, – нужно сломать вещь, чтобы увидеть, что у нее внутри.

29

– Не хочу. – Тристе замотала головой на стаканчик адаманфа, который подвинула к ней Адер.
– В мире полно всякого, чего нам не хочется, – ответила Адер. – Пей.
Лич настороженно глянула на стакан и подняла на Адер внимательные фиалковые глаза.
– Нам не хочется? – Она покачала головой. – Вы и я – на одной стороне?
– Смотря на какой стороне ты.
Тристе не ответила. Она еще немного удерживала взгляд Адер, потом стала осматривать комнату. Винный погреб у Кегеллен был по меркам империи невелик – всего с десяток шагов, зато это небольшое пространство обставили пышнее многих приемных зал. Кедровые полки вдоль стен, на них тысячи бутылей – кроваво-красных, искрящихся белых, бледно-розовых старых вин Селласа и льдистых вин с севера Ромсдальских гор, густых и отливающих золотом. Цены собранных здесь напитков хватило бы, чтобы всю жизнь кормить иного горожанина, но Тристе смотрела не на бутылки. Ее взгляд, скользнув по полкам, остановился на статуе.
Их было четыре по четырем углам – мраморных статуй, глядящих на комнату со своих пьедесталов: два бога и две богини. Доаннурская работа: чистые линии, тонкие талии, нагота. Разумеется, здесь была Интарра, суровая, царственная, увенчанная каменной короной солнечных лучей, и Хал, чьи глаза скрывались в глубокой тени глазниц. От изваяния Мешкента Адер пробирали мурашки: Владыка Боли был худ, как скелет, словно после долгого голода или изнурительной болезни. Но лицо выражало восторг, его рассекала острая, как нож, улыбка.
Тристе смотрела не на Хала и не на Мешкента. Ее взгляд приковала Сьена. Художники и скульпторы любили изображать богиню наслаждения. Адер и упомнить не могла всех изваяний. Чаще всего получалась просто широкобедрая грудастая красотка, кокетливо высовывающая язычок между приоткрытыми зубами или закрывшая глаза в беззвучном сладостном стоне. Здесь Сьена была иной – смотрела открыто и прямо, и мраморные изгибы тела выглядели твердыми, неподатливыми.
– Где мы? – спросила Тристе, задержав взгляд на статуе, прежде чем неохотно вернуть его к Адер. – Что это за место?
– Частный дом.
– Зачем вы вывели меня из дворца?
– Затем, что во дворце все желают тебе смерти.
Если откровение и встревожило Тристе, та этого не выдала. Ее изрезанное шрамами идеальное лицо вообще мало что выдавало. Девушка, почти девочка, напоминала Адер игроков в ко, которых она видела в детстве, – безмолвные фигуры, склонившиеся над столиками с досками в замшелых уголках дворцовых садов. Явного сходства не было: те игроки чаще бывали стариками – Тристе молода; те были все мужчины, а эта лич, несомненно, женщина, но она в свои немногие годы не хуже тех искусных игроков выучилась замыкаться, стирать с лица всякое выражение, чтобы никто не мог прочесть мысли и обратить их против нее.
– А вы не хотите, чтобы меня убили?
– Я не хочу тебя убивать. Это очевидно, – ответила Адер.
«А хочу понять, кто ты такая и почему ил Торнья так желает твоей смерти».
– Ничто не очевидно, – покачала головой лич. – Предполагалось, что вы на севере. Проигрываете войну.
Адер пропустила шпильку мимо ушей:
– Я вернулась.
– Каден это допустил?
– Он этого потребовал. Предложил мирный договор.
– А совет?
– Сборище идиотов.
Тристе всмотрелась в ее лицо:
– Идиоты тоже могут убить. Когда меня бросили в тюрьму, едва ли не каждый из этих идиотов так же жаждал увидеть вас мертвой, как меня – на костре.
– С тех пор прошел почти год. Все меняется.
Тристе опять медленно покачала головой, словно не верила в перемены. И в голосе ее прозвучала новая настороженность, а изуродованные тонкие пальцы сжались в кулаки.
– А ваш генерал, ил Торнья, с вами вернулся?
Адер медлила с ответом, жалея, что нельзя заново прослушать вопрос, вникнуть в голос девушки. Ее что-то связывало с ил Торньей, и связь эта была важна, если он шел на такой риск ради ее смерти. Адер полагала, что Тристе ничего о том не ведает – еще одна смертная пешка в планах кшештрим. Но этот вопрос, как и внезапно напрягшиеся плечи, говорил другое. Видимо, девушка знала, что нужна ему. Может быть, знала и зачем.
– Ты знакома с кенарангом? – спросила Адер.
Тристе уставилась на нее:
– Откуда мне его знать?
– Однако знаешь? – наседала Адер.
Вопрос прозвучал слишком жестко, слишком остро, и Тристе, откинувшись назад, снова скрыла глаза под веками:
– Нет, не знаю. Он здесь?
Адер покачала головой, высматривая истину за ее словами.
– Кенаранг остался на севере, воюет с ургулами, – пояснила она.
– Но прислал вас. – Тристе попала почти в яблочко и мрачно улыбнулась, увидев на лице Адер ответ. – Он прислал вас за мной.
– Я, – возразила Адер, твердо сдерживая голос, – вернулась, чтобы залечить раскол империи.
– Вы только что рискнули своей жизнью. – Тристе медленно покачала головой. – А ту девушку убили, чтобы меня вытащить. Вам нужна была я.
«Как это вдруг, – подумала Адер, – я стала отвечать на вопросы, вместо того чтобы их задавать?»
Она указала на стоящий посреди стола стакан:
– Выпей.
Тристе взяла стакан, подняла к свету, но к губам не поднесла.
– А если не стану?
Когда Адер вытаскивала девушку из клетки, та казалась совсем одурелой от напитка. Не зная, сколько адаманфа давали ей тюремщики – Нира утверждала, что его действие продолжается от нескольких минут до целого дня в зависимости от множества условий, – Адер во время долгого спуска с Копья несколько раз заставляла ее глотнуть из бутыли. Тристе была тогда молчалива и послушна, бездумно глотала и смотрела через перила винтовой лестницы в пустоту. Но стоило выйти за красные стены, ее покорности как не бывало. Выбравшись из Рассветного дворца, поверив в свободу, она стала строптивой.
– Не выпьешь сама, – ответила Адер, – тебя скрутят и вольют в глотку.
Тристе кивнула так, будто этого и ожидала:
– Так… Значит, я все еще в тюрьме.
– Ты видишь здесь решетки? – Адер обвела рукой комнату. – Я приковала тебя к стальной клетке?
– Тюрьмы бывают и без цепей. Когда вы мне скажете, что я свободна, откроете эту дверь и те, что за ней, а сами отойдете в сторону; когда я буду за мили отсюда – вот тогда я поверю, что вы не держите меня в клетке.
Адер почесала в затылке. Ее ноги еще не забыли подъема, а ведь из всех дел в этот день подъем был самым легким. Стоило закрыть глаза, пред внутренним взором вставала Майли – вцепившаяся в ее колени, отчаянно глотающая яд, корчащаяся от отравы. На спуске из башни, под лязг открывающихся и закрывающихся дверей Адер чудились крики за спиной. И уже спустившись на землю, покинув Копье, она все ждала, что следом хлынут тюремщики Симита, закричат об измене, потребуют, чтобы Тристе откинула капюшон. Только шагнув в ворота особняка Кегеллен – другого, не того, где встречалась с Дхати и Майли, – Адер позволила себе чуточку расслабиться. И только тогда поняла, как измучалась.
– Хорошо, – тихо согласилась она. – Ты не свободна. Я не для того вытащила тебя из Рассветного дворца, чтобы оставить в ближайшей таверне, отсыпав горсть монет. Мне от тебя кое-что нужно. Ради этого умерла та девушка. И пока я этого не получу, ты никуда не уйдешь и не увидишь ничего, кроме этих стен, поцелуй их Кент!
Тристе поджала губы, но Адер было уже все равно.
– Я тебе не доверяю, – говорила она. – Ты лич и убийца. Я читала донесения о твоих проделках в Жасминовом дворце; о том, как ты прокладывала дорогу к возвращению Кадена…
– Я не…
– Не важно, – оборвала ее Адер. – Может, потом мне захочется узнать, зачем ты это сделала. Какой только херни мне ни захочется узнать – потом. А пока мне нужно одно: чтобы ты осушила этот стакан. Сама или так, как я сказала. Позову кого-нибудь, кто вольет адаманф тебе в глотку. Решай сама.
Тристе встретила ее взгляд. Лицо ее осталось неподвижным, но в прекрасных глазах Адер разглядела новый огонек – может быть, гнева. Или ненависти.
«Хорошо хоть она не таращится больше на Кентов светильник».
Лич, не отводя глаз, поднесла адаманф к губам, выпила одним глотком и так ударила стаканом по столу, что стекло треснуло.
Тристе поморщилась, передернулась и снова покачала головой:
– Хоть одно мне ясно – вы совсем не похожи на брата.
Адер чуть не расхохоталась:
– Нет. Разве что глазами.
– И даже глазами. У вас они тоже горят, но… холоднее.
Тристе открылась совсем немного, но и такая щель была лучше, чем ничего.
– Откуда ты знаешь моего брата? – спросила Адер. – Где он тебя нашел?
Она не позволила себе добавить: «И не знаешь ли, куда он, ради Хала, делся?»
Незачем девочке давать больше сведений, чем у нее уже есть.
– Это не Каден меня нашел, а я его, – фыркнула Тристе. – Меня ему подарили.
– Подарили? – Адер повертела в уме это слово, не в силах найти ему правдоподобного объяснения. – Кто?
– Тарик Адив.
Произнося его имя, Тристе смотрела куда-то вдаль, и слоги в ее устах звучали странно, как если бы это были не просто слова, а загадочное заклинание, какие часто приписывают личам в детских сказках. Девушка произнесла их с особым нажимом, словно молитву или проклятие. Еще одна тайна, которую Адер не сумела разгадать.
– Так, – задумчиво протянула она. – Тебя привез в Ашк-лан мизран-советник моего отца. Зачем?
– В качестве наживки. – Фиалковые глаза Тристе блеснули и потемнели, словно под последним вечерним лучом. – Я должна была… занимать его сияние, чтобы он не заметил, как захлопывается ловушка.
– Какая ловушка? Каден говорил, там была сотня эдолийцев. А он беззащитен. Если Адив так желал его смерти, что мешало воткнуть ему меч в живот при первой же встрече? – Адер всмотрелась в лицо сидящей напротив девушки. – И почему ты сама этого не сделала?
– Думаете, я знала? – возмутилась Тристе. – Думаете, понимала, зачем о… зачем Адив меня туда притащил?
– А ты не знала? – развела руками Адер.
– Я вам сказала, что я знала, – прорычала Тристе, нависнув над столом так, что руки, на которые она опиралась, задрожали. – Мне полагалось переспать с вашим братом. «Будешь делать все, что ему захочется». Так мне сказал Адив. «Понравишься ему и будешь ублажать. Если не сумеешь, твоя мать умрет». Вот что он мне сказал. Я только это и знала.
Адер изучала ее лицо. Напиток оказал свое действие. Тристе теперь отвечала быстрее, слова лились из нее все более невнятным потоком. Если она лгала, она была блестящей лгуньей, ничуть не хуже ил Торньи. В такое верилось с трудом, но что еще оставалось думать? Если Тристе говорит правду, она просто шлюшка – использовать и выбросить. Тогда зачем ил Торнья так рискует ради никчемной пешки? Нет, тут кроется что-то еще, просто Адер этого пока не видит.
– А твоя семья? – спросила она, решив зайти с другой стороны. – Где твои родные?
Девушка тупо кивнула:
– Моя мать – Луетта Морьета. Она была лейной в храме Сьены.
– Была?
Тристе помахала рукой, будто разгоняла дым:
– Она умерла.
Кажется, на ее глазах показались слезы. Трудно было сказать наверняка в неверном свете лампы. Тристе моргнула раз, другой, и слезы ушли.
– Что с ней случилось?
– Каден уверял, что она покончила с собой. После… Жасминового двора.
– Уверял? – прищурилась Адер. – Как видно, ты ему не поверила?
Тристе пожала плечами – сонно, лениво:
– Я к тому времени была в тюрьме. Может, и покончила. Причины у нее, надо думать, были.
– Какие?
– Она продала меня отцу. Изменила императору. Узнала, что ее дочь лич и убийца. Выбирай.
– Кто твой отец?
– Каден вам не сказал? – сдавленно хихикнула Тристе.
Сердце у Адер забилось чуть быстрее.
– Чего не сказал?
– Святой Хал, – покачала головой девушка. – Ради света Интарры, вы хоть говорили с Каденом после возвращения?
– Говорили, – осторожно подтвердила Адер.
– Значит, он вам не доверяет. Хоть и позволил вернуться, а ничего не сказал.
– Почему бы не сказать тебе?
Тристе взглянула ей в глаза. Ее взгляд стал мутноватым от адаманфа, но не дрогнул.
– А то что? Будете меня бить, пока не откроюсь?
Адер захотелось ее ударить – вскочить с места, перегнуться через стол и залепить пощечину, прорычав, что во всей долбаной столице одна она, Адер, готова ей помочь. «Каден тебя заточил, – сказала бы она, – а сам пропал. Совет готов осудить тебя на смерть, ил Торнья хочет убить без суда. Во всем Аннуре я одна готова тебе помочь».
Вместо того она глубоко вздохнула и не разжимала губ, пока не совладала с гневом.
– Вопрос, – наконец заговорила она, срезая с голоса заусенцы, пока он не зазвучал ровно, идеально гладко, – не в моих отношениях с Каденом. Речь о наших с тобой отношениях. Мой брат посадил тебя под замок. Я освободила. Думаю, я заслужила толику доверия.
– Свобода…
Тристе опрокинула треснувший стакан. Он зазвенел о столешницу высоким колокольчиком. Оставшиеся капли выплеснулись и неспешно растеклись дугой по красному дереву.
– …это чудесно, – договорила девушка.
– Я тебе вот что скажу, – произнесла Адер, решившись прибегнуть к правде. – Ты права, ил Торнья желает твоей смерти. Он захватил моего сына и угрожает ему, если я не сумею убить тебя в тюрьме.
Впервые лич распахнула глаза.
«Вот так, – подумала Адер. – Одно очко в пользу правды».
– У вас есть ребенок? – спросила Тристе.
Адер кивнула. Это едва ли было тайной. А если и было, слов назад не возьмешь.
– Его зовут Санлитун, по деду.
– По деду… – Тристе скорбно покачала головой.
Адер не сводила с нее глаз, не понимая такой странной перемены настроения.
– По моему отцу, – уточнила она, будто кто-то из жителей Аннура мог не знать имени покойного императора.
– Ваш отец, – Тристе медленно, пьяно покивала, – был в родстве с моим.
Адер открыла рот и не нашла слов.
Видя ее изумление, Тристе снова кивнула:
– Тарик Адив всю жизнь носил на глазах повязку потому, что глаза у него были… – Она указала на лицо Адер. – Как у вас.
– Откуда ты знаешь?
– Мне Каден сказал. Он раскрыл правду, а потом убил его – убил моего отца.
– Откуда ты знаешь, что это правда? – резко спросила Адер, спешно ища доводов против. – Откуда знаешь, что Каден не солгал?
– Просто тогда все сходится. – Голова Тристе свесилась на плечо. – Да и зачем бы Кадену лгать? Что ему это даст?
– Не ему даст, – медленно проговорила Адер, – а у меня отнимет. Святой Хал…
Она выдохнула, видя, как в голове наконец складывается картина.
Малкенианы утверждали свое право на власть божественностью крови – крови, унаследованной от первого императора Териала. Малкенианы были потомками Интарры, и пылающие радужки служили тому неопровержимым доказательством. Но с родом есть одна беда – он склонен разветвляться. В хрониках любой династии описывалось соперничество братьев и кузенов; упоминались дальние родственники, вернувшиеся из изгнания или безвестности, чтобы предъявить свои права на трон.
Пылающие глаза избавили Аннур от подобных испытаний. В роду Малкенианов рождалось не меньше братьев и побочных детей, чем в любом правящем доме, но только не с горящими радужками. Отпрыски бывали сероглазыми, кареглазыми, по двум континентам было рассеяно множество мужчин и женщин, имевших право претендовать на происхождение от Интарры, но горящие глаза, их огненный взгляд, который невозможно было спутать с другим, принадлежали только самой чистой крови, истинным наследникам благоволящей богини.
Конечно, ходили слухи – нелепые истории о мужчинах и женщинах, живущих вдали от столицы, у кого так же горели глаза. В детстве Адер с восторженным ужасом поглощала такие рассказы. С одной стороны, благословение Интарры, расширившись, лишило бы ее род права на трон, а с другой – Адер так хотелось увидеть девочку, похожую на себя, – ровесницу из Мирейи, или Сарай-пола, или из Моира: не совсем сестру, но родственницу, которая тоже знает, каково жить с горящими радужками. Адер целыми днями воображала, как бы они подружились. У Валина был Каден, а у Кадена Валин. Почему у нее не могло быть подружки, готовой разделить ее горести и радости?
Однажды она обратилась к отцу с просьбой разослать гонцов на поиски такой почти сестры, в существование которой уже поверила. Санлитун покачал головой:
– Будь у другого ребенка такие глаза, мы бы знали. Природа благословения такова, что его не скроешь.
– Но ведь рассказывают… – упиралась Адер.
– Сказки, – ответил он. – Люди сочиняют их от скуки или от непонимания. Такое придумывали всегда: о неузнанных принцах, пропавших королях, о пасущих свиней принцессах… Эти истории редко завязаны на правде.
– То есть других ветвей нашей семьи нет?
– Есть ветви, – серьезно ответил отец, – но мы единственные Малкенианы.
С тех пор Адер больше не надеялась на затерявшуюся родню. Она рассталась с мечтой, как выросший ребенок расстается с игрушкой, и всерьез занялась своим образованием, той подготовкой, что предназначил ей отец. А теперь вот что…
– Еще одна ветвь, – медленно проговорила она, изучая лицо девушки.
Тристе нисколько не походила на ее детские представления о дальней родственнице и ничуть не была похожа на саму Адер – ну и что? Адер и с Валином не слишком похожи, а ведь у них общие родители.
– Не потому ли ил Торнья добивается твоей смерти?
Тристе взглянула удивленно и отвела глаза. Адер ждала ответа, но девушка молчала, и ее остекленевший взгляд был холодней крепостной стены.
– Ты понимаешь, что я хочу тебе помочь? – не выдержала наконец Адер.
– Вы себе хотите помочь, – так же не глядя на нее, ответила Тристе, – а во мне видите удобное орудие. С меня хватит. Надоело служить орудием.
«Нет, – заключила Адер, обдумав свою последнюю догадку, – не в этом дело. Не в праве наследования».
Даже если у Тарика Адива действительно были глаза Интарры, Тристе они не достались. Мизран-советника нет в живых, а его осиротевшая дочь – лич с фиалковыми глазами и без единого союзника. Она никак не угрожает Адер и ил Торнье. А значит, нужна кенарангу для чего-то другого.
– Каково это? – неожиданно спросила Тристе, коснувшись шрама на руке Адер.
Медленное обдуманное движение выдавало, как сильно она опьянела. Ее холодный палец обвел алый завиток и отдернулся.
– Каково это – быть любимицей богини? Избранницей?
Она говорила совсем тихо, но с жаром, словно вопрос был важнее всего, что произошло с ней после побега. Адер отдернула кисть, наполовину втянула ее в рукав. Пророкам положено быть отважными и твердыми в вере. Она не первый месяц натужно разыгрывала эту роль перед Сынами Пламени и перед Северной армией, перед Лехавом, перед Каденом, перед советом. Отделывалась общими словами; почти всем, казалось, хватало нескольких фраз, густо пересыпанных «благословениями», «святой верой», «божественным правом» и «ответственностью». Она и сейчас готова была прибегнуть к тому же средству, но остановила себя. До сих пор Тристе отзывалась только на правду, так что с ней надо быть честной.
– Это сбивает с толку. Часто я не могу поверить, что это вообще происходит.
На лице Тристе мелькнула тень улыбки. Адер следила за ней, дожидаясь большего, но не дождалась. Девушка просто устало закрыла глаза. Адер подавила досаду и попробовала зайти с другой стороны.
– Понимаю, – осторожно произнесла она. – Орудием ты быть не хочешь. Однако ты охотно помогла моему брату вернуться в город. Помогла прорваться в Рассветный дворец.
Адер точно не знала, какого ждет ответа: тихого отпора или пьяных откровений. Но Тристе распахнула глаза, и в них пылала ярость.
– Я и не знала, что мы идем в Рассветный дворец!
– Не могла не знать. Ты столько людей ради него убила.
– Не ради него.
Она скривила губы, показав идеальные зубки, и Адер непроизвольно отшатнулась – тело спешило оказаться подальше, пока разум тщился сохранить равновесие и продолжить разговор.
– Тогда зачем? Зачем убивать столько людей, которых ты знать не знаешь?
Вместо ответа Тристе замотала головой, в ее горле глухо забилось рычание.
– Если не ради Кадена, – настаивала Адер, – то для кого?
– Нет, – выдавила наконец Тристе, упрямо мотая головой и растягивая этот короткий слог. – Нет.
Адер скрипнула зубами. Ответ существовал – хоть какой-то ответ. Она его чувствовала, как чувствуется иногда приближение рассвета, хотя небо еще совсем черное. Где-то в мешанине слов, в путанице фактов скрывалась причина, по которой ил Торнья желал девушке смерти, и эта причина могла стать для Адер оружием против полководца-кшештрим, средством спасти сына.
– Хватит с меня, – проговорила Тристе, твердо опустив ладони на стол.
– Что значит – хватит?
– Не буду больше разговаривать.
– Глупая, упрямая дуреха, – с досадой бросила Адер. – Каден загнал тебя в тюрьму. Ил Торнья добивается твоей смерти. А я тебя освободила. Почему ты помогаешь им и отказываешь мне?
– Никому я не собираюсь помогать, – сухим, как зола, голосом проговорила Тристе. – И меньше всего – вам.
Адер устало выдохнула.
– Если ты не ошиблась насчет отца, мы родственницы. Дальние, но родственницы.
– Родство? – Тристе уставилась на нее. – Что для вас родство? Каден вам брат, а вы с ним чуть не год пытались убить друг друга.
– Каден изменил Аннуру. Он делал все возможное для его гибели. А мы с тобой… – Она всмотрелось в прорезанное шрамами идеальное лицо. – Мы могли бы стать союзниками.
– Нет, не могли бы. Союз бывает между равными, а у императоров равных нет.
Адер хотела возразить, напомнить, что мир полон неравновесных союзов – союзов империй с независимыми городами-государствами, королей с аристократией, военных с простолюдинами, которых они защищают, – но осеклась. Что бы ни заботило Тристе, что бы ни заставляло ее отказаться от предложенного мира, ученой дискуссией о природе власти ее не убедишь. Между ними пролегала пропасть недоверия – провал, через который не навести мосты доводами рассудка.
– Хорошо, – сказала она. – Не хочешь говорить, давай закончим на сегодня.
– Вы полагаете, завтра что-то изменится?
– Ничего я не полагаю, – ответила Адер. – Но я знаю, чего добиваюсь, и готова потратить на это время.
Так оно и было, хотя бы отчасти. Тюремщики наверняка уже обнаружили в клетке мертвую Майли. Если Адер не изменила удача, они примут тело за Тристе. Будут, конечно, недоумевать, как девушка в своей клетке заразилась такой ужасной болезнью, но объяснений, хоть и маловероятных, найдется с полдюжины: птица нагадила в углу камеры, пищу принесли зараженную… Начнется расследование. Они станут копаться в теле бедняжки в поисках причин, но искать станут не там, где следовало бы, и каждый разрез на теле Майли только поможет скрыть истину.
Тристе была мертва для всех, и Адер намеревалась доложить о ее смерти ил Торнье. Она не особо надеялась, что тот вернет ей Санлитуна, – с чего бы ему отказываться от выгодного расклада? – но ложь выигрывала ей время.
– Что бы ты ни думала, – сказала под конец Адер, – я тебе не враг.
Тристе ответила легким, горьким смешком:
– Тогда отпустите меня.
– Нет. В тебе что-то есть – что-то опасное для ил Торньи. Чтобы сразиться с ним, мне нужно понять, что это.
– Сразиться с ним… – тихо повторила Тристе.
Всего на удар сердца, на одно или два мгновения что-то раскрылось в ее глазах, и лицо смягчилось. Она показалась совсем юной. Юной, растерянной и почти открытой надеждам. А потом она моргнула, вздрогнула, и лицо разом замкнулось.
– Надеюсь, вы с ним сразитесь, – сказала она, тщательно выговаривая каждый звук.
– Я и собираюсь… – отозвалась Адер, но девушка ее перебила:
– Надеюсь, вы сразитесь с ним, а он – с вами. И я, хотя бы и за решеткой, услышу об этом.
– О чем?
Фиалковые глаза Тристе вспыхнули.
– О его смерти. И смерти Кадена. И вашей. И вашего сына. Только тогда это закончится. Вы сами знаете, но упрямо не хотите верить. Вы все, подлые интриганы, порвете друг друга в клочья, и я молюсь – а я молюсь редко, – молюсь, чтобы мне поведали, как все это было.

30

Серое небо потемнело до зеленого – восточный горизонт заливало водянистым светом не вставшего еще солнца. Завел монотонную песню невидимый хор лягушек на речном берегу. Рыбы поднимались к поверхности, хватали мух и исчезали, беззвучно оставляя на воде расходящиеся и тающие круги. Каден различал цветные вспышки среди ветвей и лиан – яркие птицы спускались с вершин к земле.
Часть его сознания – та часть, которой не затронуло внезапное появление Киля с недобрыми вестями, – составляла каталог живых существ, их песен и криков. Жизнь джунглей, яркая и громкая, так отличалась от жизни Костистых гор, но все равно это была жизнь. Миллионы существ, переходящих от голода к страху, от похоти к смятению, от удовольствия к боли.
– Всего этого не станет, – Длинный Кулак словно подслушал его мысли, – если убьют вместилище моей супруги.
– Тристе – не вместилище для Сьены, – не отрывая глаз от реки, ответил Каден. – Она не приглашала в свой разум богиню. И не желала ее.
– Ее приглашения и желания ничего не значат. Знакомый тебе мир хрупок, как стекло. Он разобьется со смертью девушки.
Каден обернулся, всмотрелся в жреца. Они – Длинный Кулак, Киль и сам Каден – сидели на большом камне у реки. Местные племена называли камень Скалой Рассвета, потому что с него, глядя на восток вдоль речного русла, раньше всего можно было видеть встающее солнце. Каден, будь его воля, уж возвращался бы к кента, но жреческие обязанности Длинного Кулака требовали от того выйти затемно к реке и с восходом пролить на камень и в речную струю кровь маленькой черной обезьянки. Этот обряд, в отличие от вчерашнего жертвоприношения, проводился без зрителей, но был, как видно, обязателен, поэтому они втроем сидели на скале, пока губастые рыбы поднимались со дна в ожидании крови и горячий утренней свет поджигал белые туманы.
– Тристе еще не мертва, – напомнил Киль. – Она всего лишь пропала. Исчезла из темницы.
Кшештрим нежданно объявился поздней ночью – его, как и Кадена, провели в лесной лагерь двое бдительных ишшин.
– Ее спасали только стены темницы, – покачал головой Каден.
– Да, теперь она в опасности, – кивнул кшештрим. – В серьезной опасности.
Киль произнес это с полным спокойствием. Казалось, ему безразлична судьба Тристе и запертой в ней богини. Исчезновение девушки было фактом – не более и не менее бессчетного множества других. Кшештрим, как и Длинный Кулак, сидел, поджав под себя ноги, но в отличие от шамана, чья неподвижность говорила о скрытой мощи, о собранной для удара силе, Киль казался продолжением камня. Как будто собирался остаться здесь навеки.
– Как ты понял, что в камере была не она? – спросил Каден.
– Я видел тело, – просто ответил историк. – Не ее тело.
– И никто не заметил? Ни один тюремщик?
– Вашему роду ясность зрения всегда давалась с трудом, а лицо девушки было обезображено убившим ее ядом. Все в волдырях и сыпи. Цвет изменился. Кровоизлияния и черный гной скрыли склеру…
– Склеру?
– Глаза. Они стали неузнаваемы.
Каден хорошо помнил первую встречу с Тристе. Ее взгляд был тогда острым и ясным, ярким, как раскрывающиеся сейчас навстречу солнцу цветы джунглей. Она была моложе на год с небольшим. Она была запугана, связана угрозами Тарика Адива и чувствовала себя не столько женщиной, сколько подарком, вещью, красивой игрушкой нового императора. Только глаза – будто слои наложенных друг на друга фиалковых лепестков – вывели Кадена из немого остолбенения. Он попробовал представить эти глаза почерневшими, залитыми ядом, как смолой, но, конечно, напрасно. Киль видел в камере не Тристе, кого-то другого.
– Кто? – спросил он. – Кто она была?
– Мертвые – никто, – вмешался Длинный Кулак. – Мы должны найти живую, ту, чья плоть скрывает богиню.
– А чтобы ее найти, – подхватил Каден, – нелишне бы знать, кто и почему ее освободил.
Киль кивнул:
– Естественно оттолкнуться от тела в камере. Я не сумел установить ее имени…
– Но?.. – поторопил Каден, расслышав заминку.
– Твоя сестра посещала темницу в день исчезновения Тристе – в день, когда в ее камере появился труп неизвестной девушки.
Удивление осторожно постучалось в бронзовую стену спокойствия, а следом за удивлением в нее еле слышно заскреблись когти гнева. Каден мгновение сдерживал оба чувства, затем отстранил их. Не время было удивляться и совершать продиктованные гневом ошибки. Сейчас ему требовалось бездонное спокойствие кшештрим, но едва Каден потянулся к нему, Длинный Кулак встал.
– Тогда мы пойдем в Аннур и отберем девушку у твоей сестры, – сказал он.
Как будто это так просто! Как будто все сложности мира можно разрешить, придя и взяв.
Каден не спешил подниматься за шаманом, он следил за медленным течением реки, которое уже унесло кровь обезьянки. Внизу была только вода – илистая, темная, бегущая с далеких холмов к невидимому отсюда морю.
– Как Адер этого добилась? – спросил он. – Как ее достала?
– Я не могу с уверенностью сказать, что это она, – ответил Киль. – Это лишь допущение.
Длинный Кулак издал звук, похожий на рычание. Подняв глаза, Каден увидел его оскаленные клыки.
– Она побывала у девушки в день исчезновения…
– Нет, – остановил его Каден. – Киль сказал, что она побывала в тюрьме.
Кшештрим кивнул:
– Она приходила к заключенному по имени Васта Дхати, манджарцу.
– За что его посадили?
– За взлом твоего кабинета.
– Его взломала Гвенна.
– Действительно.
Каден набрал воздуха в грудь, задержал на дюжину ударов сердца и выпустил.
Чего хочет сестра? Чего она добивается? Ответ был неуловим, как образы летучих облаков, но все-таки ум Адер меньше неба и более упорядочен. Ее можно понять, если взглянуть ее глазами. Каден закрыл свои, отпустил мысли и попытался воспринять ее видение мира. Она хорошо спланировала побег Тристе. Блестящий замысел. Если бы не идеальная память Киля, исчезновение Тристе прошло бы незамеченным.
– Не время для разговоров, – заявил Длинный Кулак. – Твоя сестра связалась с этим кшештрим, с Раном ил Торньей. Она отдаст девушку ему в руки, а он ее уничтожит.
Каден обдумал его слова:
– Нет, не сходится.
Взгляд шамана едва не проткнул его насквозь.
– Он много месяцев вертел твоей сестрой, как ему вздумается, – возразил он. – Об этом знают даже в степи.
– Возможно, – признал Каден, – но с тех пор положение переменилось.
– Откуда такая уверенность?
– Ил Торнья желает смерти Тристе, – сказал Киль.
– Убить девушку проще, чем вытаскивать ее из самой строго охраняемой тюрьмы, – кивнул Каден. – Если бы Адер исполняла приказы ил Торньи, тюремщики нашли бы в камере тело Тристе. Мы бы уже проиграли. Но Адер с огромным трудом, с огромным для себя риском вытащила ее живой.
Длинный Кулак, сжав кулаки, процедил сквозь зубы:
– Зачем?
– Об этом я и хочу ее спросить, – отозвался Каден, нахмурившись.

31

В бочке было тесно, темно и жарко. И смердело ромом. Ром – это еще не так страшно, если бы сквозь него не пробивался запах соленой сельди, кислого козьего молока и прогорклого масла, слитого Гвенной в гавань, прежде чем лезть в это дерьмо. Жители Крючка использовали бочонки не по одному разу. Гвенна была лишь самым свежим грузом – и едва ли последним, что бы ни случилось в ближайшие дни. Она представила себя разбившейся о камни под известковым обрывом Скарна и болтающейся на волнах вниз лицом. Людей на Островах не жалеют, а вот хорошую бочку… Хорошую бочку так просто не выбросят. Она задумалось, что окажется в этой после нее.
Эти мысли ее странным образом успокаивали. Лучше уж думать о деревянных клепках, пропитанных китовым жиром или контрабандным элем, чем задумываться о том, что доброй волей позволила забить себя в этот круглый гроб. На тренировках она сотню раз выбрасывалась на воду с бочками, но никогда еще – внутри, поцелуй ее Кент.
Конечно, по плану она не должна была лететь на воду с высоты пятидесяти футов. По плану ей полагалось опуститься медленно и мягко, как опускают настоящий ром, и пересидеть до темноты, а потом пробиться наружу зубилом, рычагом и поясным ножом, зажатыми сейчас под ее скрюченными коленями. Она бы взяла побольше оружия – в первую очередь дымчатые клинки, – но в бочке не нашлось места, а порезать себе ноги ей совсем не хотелось.
Теоретически оружие было ей ни к чему. Она собралась на Скарн за птицами, а не чтобы драться с Ралленом и его людьми. Теоретически они с Быстрым Джаком и Талалом, сидящими сейчас по другим бочкам, должны были выскользнуть со склада, найти нужных им птиц и поднять их в воздух. Теоретически Раллену и знать не полагалось об их появлении, пока они не прилетят уже полным крылом, чтобы выпотрошить изменника-кеттрал и его кровожадную банду.
Теоретически.
В Дыре это хорошо звучало. Они с Анник и Талалом десять раз все обдумали. А теперь, забитой в проклятую вонючую бочку, ей это представлялось самой короткой дорогой к скорой и мучительной смерти. План мог пойти наперекосяк в любой момент. Птица, переносившая груз – «налоги» и «дань», как назывались у Раллена эти бочки и ящики, – могла уронить ее в воду. Солдаты Раллена могли проверить содержимое перед отправкой в крепость. Кто-нибудь из разъяренных поджогом своего дома болванов с Крючка мог назло поджечь товар. Когда станет припекать, Гвенну вряд ли утешит, что поджигатель – из их сторонников.
А еще оставалось под вопросом, как все выйдет на Скарне, даже если они благополучно приземлятся и выберутся на волю. После устроенной на скорую руку Пробы прошло больше недели – хватило времени, чтобы поджили самые тяжелые раны, сошли синяки, а белок выпитых сларновых яиц начал свое неторопливое действие в телах новоявленных кеттрал. Сознавали ли те свои обострившиеся чувства и новую силу мышц, Гвенна понятия не имела.
Сама она, конечно, заметила перемену. Они вышли из Дыры тверже, чем были, не гнули спины и не опускали глаза. Гвенна и надеяться на такое не смела, награда целиком окупила риск, но у нее в голове застряли не победы выживших, а молчание мертвых – тех троих, что не вернулись из пещер. Они своими жизнями оплатили ее ставку. Те трое и, по-другому, Быстрый Джак.
После напряженного разговора в день Пробы Гвенна избегала столкновений с пилотом. Она боялась сорваться и ударить его. Причинить боль. Она, как ни старалась, не сумела до конца поверить его рассказу. Слишком просто это выглядело, слишком удачно – чтобы он один почти невредимым вышел из темноты, когда остальных растерзали в клочья. Но чего бы она добилась, донимая его? Правды из человека не вытрясешь. Ее можно вырезать ножом. Выжечь огнем. Но тогда чем ты отличаешься от Якоба Раллена? И от ургулов, поцелуй их Кент?
Проще всего было бы решить вопрос с пилотом, оставив его на земле, в пещере дождаться окончания боя, а потом отправить на Арим и бросить доживать жизнь там, где он никому не будет опасен. Анник не уставала повторять, что есть люди, из которых просто не сделаешь кеттрал. Беда в том, что Гвенна не совсем ей верила. Вернее, в общем верила, но не могла убедить себя, что это относится к Джаку. Каждый раз, как она готова была махнуть на него рукой, ей вспоминалось трудное плавание к Скарну и то, каким он был разумным, рассудительным, когда не испытывал страха. И еще в памяти все бились слова Лейта. Лейт называл Джака лучшим пилотом на Островах, а ей позарез нужен был пилот.
Конечно, можно обучить и других, но это когда крепость останется за ними, а чтобы ее отбить, чтобы покончить с Ралленом и его прихвостнями, пилот нужен был сейчас – нужен, чтобы забить его в бочку и вытащить на Скарне, где тот подчинит птиц.
Она едва не выбрала Делку. Та была старше Джака, слабее и медлительнее, зато она была решительной и надежной. Но сама Делка ее и отговорила.
– Командуешь ты, – сказала она, покачав головой, – и если прикажешь, я не откажусь. Но по-моему, ты совершаешь ошибку.
– Эту ошибку, – буркнула Гвенна, – зовут Быстрый Джак. Который обделается при виде обнаженного меча.
– Там же не должно быть обнаженных мечей. Ведь так задумано. Тишком туда, цапнули птиц – и тишком обратно. Джака переклинивает в бою, а боя случиться не должно.
Гвенна стиснула зубы:
– «Не должно» еще не значит «не будет». Кто точно предскажет, как сложится?
– Никто, конечно, – согласилась Делка. – Ты рассчитываешь на удачу. Я, когда Джак начинал учиться, была уже на Ариме, но слухи даже туда доходили. Такие пилоты рождаются хорошо если раз в поколение, а коли Раллен настигнет вас в воздухе, вам нужен будет лучший.
Гвенна бросила взгляд через всю пещеру: Джак, стоя в тени большого сталактита, упорно отрабатывал приемы с мечом. Двигался он правильно, тек как вода, но это легко, когда никто не дает сдачи.
– Пошло оно все! – вырвалось у нее.
Делка, к ее удивлению, улыбнулась:
– И правда.
– Думаешь, он справится?
– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Но есть ведь что-то еще. Птица – та, огромная.
– Аллар-ра, – задумчиво кивнула Гвенна.
– Его птица. Джак ее выучил.
Это и решило вопрос, насколько его можно было решить. Следующие девять дней Гвенну швыряло от раздражения к нетерпению – напоследок она пыталась вбить кое-что полезное в головы подчиненных, выковать план, благодаря которому обошлось бы без потерь, и все это время боялась, что вот сейчас, перед самым делом, Раллен обнаружит их укрытие, перекроет верхний вход и оставит их гнить внутри. Она чуть ли не с облегчением забралась наконец в бочку. По крайней мере, пришло время действовать, даже если действие сводилось к сидению в душной вонючей темноте и борьбе с рвотой.
Пока она ждала птицу, облегчение угасло до тупой боли в костях и мышцах. Следить за временем в темноте не получалось. Она пробовала отсчитывать удары сердца, но оно билось так громко и сбивчиво, что после первой сотни Гвенна постаралась переключиться на другое – плеск волн о камни, сердитые вопли чаек, – лишь бы не думать о теснивших со всех сторон клепках.
Как она ни ловила слухом звуки внешнего мира, а в своей крошечной дощатой тюрьме едва не пропустила появление птицы. Кеттралы имели обыкновение падать к земле с криком – и большинство пилотов поощряли эту привычку, – но для переноски грузов не было нужды пикировать. Птица тихо, на малой высоте подлетела с востока. Гвенна уловила «ффрр» больших перьев под ветром, а потом бочка пугающе качнулась: это птица, подхватив сеть с грузом, подняла ее в воздух.
Довольно скоро Гвенна привыкла к движению, к скрипу толстых веревок, к протестующим стонам ящиков. Для птицы ноша была велика, и Гвенне неоткуда было узнать, попала ли она в одну партию с Талалом и Быстрым Джаком. Да это и не имело значения. Все добро предназначалось для Скарна. Встретятся на месте.
Перелет выдался недолгим, куда короче плавания, и спуск оказался таким же внезапным, как взлет, – полсекунды внезапной тошной невесомости и толчок, от которого чуть не раскрошились зубы.
Гвенна извернулась в своей бочке, попыталась размять сведенные ноги. После нескольких часов неподвижности длинные мышцы спины болезненно натянулись. Еще предстояла зверская работенка – выбираться наружу, и она заранее предчувствовала, какой свинцовой тяжестью обойдутся первые несколько шагов. Но это все было предсказуемо и решаемо. А первый шаг уже позади.
Она задумалась, как там остальные. Талал был немногим выше Гвенны, а вот Джаку пришлось хуже всех. Он лез в бочку первым: скреб коленями, потом локтями, потом плечами по закраине. Гвенна, глядя на это, гадала, как он переживет полдня в этой ловушке, следила за его лицом, высматривала признаки паники, которая могла прорваться наружу, когда над ним забьют крышку. Пилот молча скривился, ободрав незажившее после укуса сларна плечо, и, словно почувствовав на себе ее взгляд, обернулся. Просто взглянул. Не нахмурился, не кивнул. Даже не моргнул. Казалось, он лишь потому соглашается сидеть в бочке, что воспротивиться не осталось сил.
«Однако он здесь», – напомнила себе Гвенна.
Он молча выдержал долгое ожидание и короткий перелет. Остальное – похищение птицы, полет на ней… Это именно то, что он, будь он проклят, умел. Она за то и рискнула взять его с собой.
Гвенна шевельнулась, поудобнее перехватила ломик-рычаг… и застыла, услышав приближающиеся голоса. Трое. Все мужчины. Нет, поправилась она, вслушавшись. Четверо. Четвертый молчал, но она различила шорох еще одной пары подошв по камню. Мужчины остановились в нескольких шагах. Она представила, как те стоят над грудой бочонков и ящиков. Медленно, беззвучно приложила ладони к доскам, приготовившись рвануться, если придется.
– С которых начнем?
Густой, громкий голос. Человеку отчего-то было весело.
– Тебе решать, Рен. Все равно все придется перетаскать.
– Не обязательно, – вставил третий тонким и хитроватым голосом. – Могли бы парочку… потерять. Свалились, мол, с обрыва.
Пауза и общий смех.
Гвенна напряглась. Конечно, они шутят. Нет смысла волочь добро с Крючка, чтобы потом разбить об утесы. Даже охвостье Раллена не настолько лениво.
– Там жратва для нас же, болван. Она тебе лишняя?
– Не вся же для нас. Половина достанется Раллену. Хорошую еду, конечно, жалко, но почему бы не избавиться от тяжеленных… тыкв?
Тыквы! Это бочка с Джаком. Мятежники перевалили желтые и зеленые овощи в два дерюжных мешка, освободили место для пилота. По спине у нее медленно пополз холодный ужас. Она разом ощутила всю тяжесть бессилия. Что толку в боевой выучке, когда не можешь шевельнуться, и в боевом духе, когда до боя не дошло? А хуже всего, не она одна слышала этот праздный треп. Быстрому Джаку слышно не хуже. И он лучше ее помнит, что на крышке его бочки крупными красными буквами выведено: ТЫКВЫ.
«Держись, Джак, – безмолвно взмолилась она. – Они шутят. Просто языки чешут. Держись».
– Я тыкву люблю, – сказал кто-то. – Ты моими тыквами не бросайся.
– Ничем не бросаемся, – отрезал первый. – Делаем, что приказано. Беритесь. По одному на бочку. Перекатом.
Что-то пошло не так. Голос внутри ее черепа орал: отбой, отбой, отбой! Только уже нельзя было остановиться. И сделать ничего было нельзя. Когда бочка опрокинулась на бок, Гвенна крепко сжала зубило. Так себе оружие, но и им легко убить человека, если ткнуть в глаз.
Она чуть не выколола, к Шаэлю, свой собственный, когда бочка пришла в движение. Толкавший ее и не думал беречь деревянные клепки, катил прямо по ухабам, по камням, так что бочка подскакивала на препятствиях, а Гвенна, вращаясь вместе с ней, силилась не захлебнуться рвотой. Расстояние наверняка не составляло и ста шагов, но под конец она была вся в синяках – на локтях, на коленях, на спине.
Пока она разбиралась, где верх, где низ, дверь со скрипом отворилась – визжали проржавевшие в соленом воздухе петли. Гвенна только успела понять, что океан, шум прибоя у нее позади, как бочка снова пришла в движение. Свет в нее не проникал, но когда неровная земля сменилась гладкими половицами, Гвенна поняла все, что ей требовалось знать: они вошли в складское здание.
Подозрительность и беспокойство свернулись в груди кольцами большой змеи и стягивались при каждом вздохе. Она все сжимала в руке зубило, а больше ничего не могла – только слушать, как подскакивают на камнях другие бочки, как бранятся мужчины, затаскивая внутрь ящики и коробки. А потом наступила тишина, густая и жаркая. И голос Якоба Раллена с его тупой злобой, знакомой, как шум прибоя, спросил:
– В которой лич?
– Здесь нет, командир. Должно быть, в следующей партии.
«Знает! – в ужасе поняла Гвенна. – Все знает, старый хрен».
– Уверены? – не отставал Раллен. – Выскользнуть не мог?
– Не думаю, сударь. Бочка-то гвоздями забита. Как тут выскользнешь?
Раллен в знак согласия только хмыкнул, после чего властным жестом, которого Гвенна не видела, но отлично представляла, указал на ее бочку.
– Давайте эту.
Удары посыпались, не дав ей сложить хоть какое-то подобие плана, не дав даже времени возмутиться. Бочку колотили тяжелыми молотами – двумя или тремя сразу, жестокие удары раскалывали дубовые клепки, вгоняя занозы ей в кожу. Молоты опускались раз за разом, казалось, прямо на плечи и колени. От одного особенно зверского удара в бедро вонзилась целая щепка, прострелила ногу болью. Гвенна ничего не могла сделать. Сопротивление было невозможно. Молоты пробивали дыры в стенках, но обручи держались, не давали ей разогнуться. Ей пришла мысль, не задумал ли Раллен растолочь ее в кашу прямо здесь, но нет, молотобойцы, при всей их ярости, старались не попадать по голове. Они не собирались ее убивать. По крайней мере, не сразу. Быстрой смерти не будет.
Она не без труда опустила руки, спрятала ладони под колени, чтобы по ним не попало. Если под руку подвернется оружие, надо, чтобы пальцы его удержали. Ее тянуло зажмуриться, но опущенные веки не остановят ударов, и она держала глаза открытыми, вглядывалась сквозь розовую дымку боли, сквозь дыры в досках, пытаясь разобрать, куда попала.
Помещение было большим, но полутемным, без окон. Когда немного унялось головокружение, Гвенна рассмотрела громоздящиеся под крышу штабеля ящиков. Значит, все-таки склад. Она подавилась невеселым смешком. Хоть в чем-то ее план сработал. Талала нет. Зато на бочке в нескольких шагах от себя она прочитала: «Тыквы».
«Раллен мало того, что ждал нас, – соображала она под взмахи молотов. – Он, Кент его дери, знал даже, в каких мы бочках».
Казалось, прошел целый век, пока доски наконец развалились. Она слышала пыхтение Раллена, слышала, как заходятся сердца его солдат, а сквозь все это пробивался тихий гневный стон. Она узнала в нем собственный голос и приказала себе замолчать.
Три стальных обруча и теперь не давали ей разогнуться. Гвенна попробовала распрямить ноги – не справилась, проглотила рвавшийся из горла крик и попыталась снова.
После долгих часов в неподвижности и избиения сомнительно было, разогнутся ли они вообще. Ей доводилось видеть отставных кеттрал, у которых после неудачного сброса на всю жизнь отнялись ноги от самого пояса. Ужас схватил ее за шкирку и готов был пробрать дрожью, но Гвенна его отбросила и снова сосредоточилась на своих конечностях. И наконец чего-то добилась: ноги мучительно вздрогнули. Мышцы дергало болью, но она не отступалась, насильно расслабляя сведенные сухожилия…
«Берегитесь, засранцы, – подумала она, выгибая шею и надеясь, что взорвавшаяся в ней боль ничего серьезного не означает. – Не пройдет и года, как я ринусь в атаку!»
Впрочем, Раллен рисковать не собирался.
– Назад! – рявкнул он своим людям. – Все назад! Это вам не отсев драный, это кеттрал. Настоящая кеттрал.
Гвенна была бы больше довольна такой оценкой, если бы ее держали ноги. Она перекатилась на бок, с трудом подтянула разбитые колени, приподнялась на локтях и кое-как огляделась. Да, Раллен рисковать не собирался.
Двое в черном – мужчина и женщина – с пяти шагов целили в нее из арбалетов. Броском не достать, они успеют выстрелить раньше, а промахнуться на таком расстоянии невозможно. И не только они. Еще двое, отложив молоты, держали в руках парные клинки. Они очень старались до нее добраться, но теперь, когда девушка оказалась на свободе, следили за ней, как за ядовитой змеей, прикипев взглядами к зубилу в ее руке. Гвенна подумала, не метнуть ли его. Хотя бы одного она бы сумела убить, но одного и убивать нет смысла.
– Пятеро на одного? – вложив в голос все презрение, какое в нем уместилось, бросила она мечникам. – Что же вы побольше-то не собрали?
Она взглянула в глаза ближайшему из двух солдат, усмехнулась и клацнула зубами – тот отскочил, как ужаленный, потом, спохватившись, с полыхнувшими злобой глазами шагнул к ней.
– Назад, кретин! – рыкнул Раллен. – Она тебя заманивает. Вызывает на ошибку.
А толку-то? Люди Раллена могли позволить себе хоть десяток ошибок, даже не сравняв счет. А все же приятно было видеть, как они трусят. Сами понимают, что ни птицы, ни черная форма, ни клинки не делают их настоящими кеттрал.
Гвенна отвернулась от мечей и стрелков. Мышцы шеи ныли от боли, зато теперь Гвенна видела самого Якоба Раллена. Год назад старший инструктор был самым жирным человеком на Карше. Вскоре после своей Пробы он сломал ногу при неудачном сбросе. Кость срослась неправильно, он больше не мог бегать и плавать. Он ходить-то без трости толком не мог, и Гвенна за все годы в кадетах редко видела его за пределами кабинета. Он и ел за рабочим столом, отпихнув бумаги, чтобы освободить место для груды тарелок, принесенных наказанными такой службой молодыми солдатами, а за дверь выбирался только для короткого перехода от штаба до собственного домика, который полагался ему по чину.
Но даже тогда лишний вес не скрывал факта, что Раллен был солдатом. Под слоем жира скрывались крепкие мышцы, толстые руки и ноги не сулили добра противнику на арене. А острые черные глаза казались всевидящими.
Теперь все изменилось. Жир сошел – до капли, будто испарился, и серовато-коричневая кожа складками повисла на костях. Он восседал на ящике, который кто-то вытащил для него на середину, точно на самодельном троне, но никак не выглядел уверенным в себе властителем. Черная форма пропиталась потом. И лысина, даже в полутьме склада, взмокла и блестела. А глаза… тоже блестели, но – как стеклянные.
«Все еще опасен, – отмечала, разглядывая его, Гвенна. – Если не стал опаснее, хоть и отупел».
Она невольно покачала головой.
– И вы повинуетесь вот этому говнюку? – выкрикнула девушка.
Раллен только улыбнулся тонкой безрадостной улыбочкой, поднял к губам глиняную чашу, основательно отхлебнул и улыбнулся шире:
– Гвенна Шарп. Ты всегда слишком много воображала о себе и никого на свете не уважала. Бросаешься оскорблениями, а ведь тебе ничуть не помогла вся твоя выучка. Ты сама мне подставилась, как свиной бок.
Он добился смешков от пары солдат. Гвенна чувствовала, как горят у нее щеки, как ярость прожигает до костей. Мышцы напряглись для броска. Она могла бы его убить. Не будь он лич. Даже с двумя стрелами в боку она успела бы задушить ублюдка. Гвенна стиснула зубы, сдерживая себя. Он лич. Возможно, он способен испепелить ее за один косой взгляд.
– Как узнал? – бросила она. – Про бочки.
Он сделал еще глоток из чаши и вперил в нее расширенные зрачки, словно упиваясь зрелищем:
– Тебе еще многое предстоит открыть, Шарп. О власти командира. О верности.
Эти слова ударили ее под дых, точно палка.
– Кто выдал?
– Не угадаешь? – спросил Раллен, поджав губы.
Ей в голову разом пришли полдесятка имен, подступили к горлу, но Гвенна их проглотила. Она не станет подыгрывать Раллену.
– Пожалуй, не буду гадать, – ответила она, слизнув кровь с разбитой губы и сплюнув скользкий сгусток на доски пола.
Даже столь скромное сопротивление поразило солдат. Гвенна бросила взгляд на арбалетчиков, недолго задержала его на женщине. Та была заметно старше остальных новобранцев Раллена – пожалуй, лет тридцати, но с крепкими руками и в плечах шире многих мужчин.
– Неправильно держишь, – сказала ей Гвенна, кивнув на арбалет.
У женщины дрогнули губы. Она нерешительно попятилась, взгляд заметался между Гвенной и оружием.
– Не слушай ее, Пол, – проворчал Раллен. – Она тебя прощупывает, только и всего. Ищет слабое место.
Женщина по имени Пол покраснела и угрожающе подняла оружие.
– Ты будешь со мной играть? – процедила она (Гвенна не раз видела такое на арене: страх, переплавленный в ярость). – Ты будешь со мной играть, когда я вобью тебе болт в глотку?
– Возможно, – пожала плечами Гвенна. – Попробуй – проверим.
– Хватит! – рявкнул, привстав с места, Раллен. – Пол, назад!
Женщина помедлила, ругнулась сквозь зубы и отступила на несколько шагов. Раллен опять повернулся к Гвенне:
– Вижу, чем ты занимаешься. Пытаешься вбить клин между мной и моими людьми. Вообще-то, грустно, если подумать, что именно это я и провернул с тобой. – Он развел руками. – Хобб. Помнишь такого? Он тебя выдал. Бесплатно. В доказательство доброй воли, как он сказал.
Гнев горячей желчью обжег Гвенне горло – гнев такой густой, что она чуть не задохнулась. Но Раллен следил за ней из-за края чаши, и она заставила себя сохранять равнодушную неподвижность.
– Спасибо, что поделился. Значит, его убью первым. В смысле, сразу за тобой.
– Не трудись меня дразнить, – недовольно хмыкнул Раллен. – Не выйдет. Что до причины, по которой эти верные солдаты мне повинуются…
Он лениво поднял руку, шевельнул пальцами – Гвенну стиснул огромный невидимый кулак. Прозрачный воздух стал вдруг жестче дубовых досок. Жестче и намного, намного теснее. Гвенна едва дышала в невидимой хватке Раллена и даже дернуться не сумела, когда он оторвал ее от пола и подвесил в воздухе.
– Причина та же, что всегда за кем-то ведет людей, – сила.
Он лениво покрутил пальцами, и Гвенну тоже закрутило. Боязливый трепет на лицах солдат объяснил ей все.
«Так, – мрачно подумала она. – Он, значит, прямо отсюда может дотянуться до своего колодца».
Когда ее снова развернуло лицом к Раллену, тот улыбался. Вращение прекратилось – куклу вздернули на нитке.
– Подожди тут, – бросил Раллен, щедро прихлебывая из чаши и переводя взгляд на вторую бочку, – мы пока достанем второго придурка.
На этот раз речь его показалась чуточку невнятной. Гвенна покосилась на чашу: неужели он к середине дня уже так пьян? Но тут снова застучали молоты, к треску досок примешались глухие удары по живому телу. Гвенна не могла повернуть головы, но страх Джака чуяла – едкий, как горящая смола, – и видела глаза Раллена, его остекленелый, но жадный взгляд на творящееся перед ним насилие. К запаху ужаса Джака добавился запах его крови.
Когда грохот наконец прекратился, Раллен улыбнулся.
– Свяжите его, – кивнул он на пилота.
Солдаты взялись за дело. Лич потянулся к стоящему рядом чугунному котелку, долил из него в чашу.
– Как мне это нравится!
От едкого пара у Гвенны защипало в носу. Она не сразу откопала в памяти, но все-таки опознала запах, и тогда сразу многое для нее прояснилось: поля ярких, как солнце, цветов вокруг Крючка, пьяная речь Раллена, его худоба, серые складки кожи, рассеянный, пустой взгляд. Все разом встало на место.
– Желтоцвет, – проговорила Гвенна.
Голос ее прозвучал глухо и сдавленно. Невидимые узы сковали так крепко, что слова приходилось выдавливать из груди. Они едва ли стоили таких усилий, но Шаэль ее побери, если она станет терпеливо ждать, пока мерзавец творит, что ему вздумается.
– Пропиваешь свой доход? – съязвила Гвенна.
Насмешка целиком отняла у нее дыхание, но она не жалела.
Взгляд Раллена на миг заострился, как если бы она достала его кулаком. Но он тут же расслабился, рассмеялся, поднял чашу в издевательском салюте и снова припал к ней.
– Эти цветочки сильно оболгали, – заметил он, раскручивая чашу с исходящей паром жидкостью. – Если их правильно обработать, они не уступают лучшим винам. Однако… не хотелось бы притупить удовольствия от предстоящего развлечения.
Раллен отставил чашу. Он и так уже основательно отупел. Желтоцвет уступал иным напиткам крепостью, зато его действие было менее предсказуемо. Одни рассказывали о вызванных им видениях, другие описывали только снизошедшее на них спокойствие – как будто сознание затягивало шелком. Гвенна раз попробовала немного в каком-то клоповнике на Крючке – у нее тогда загорелась кожа. И потянуло в драку.
Пить настой во время важной операции было огромной, непростительной ошибкой. Значит, Раллен пил не удовольствия ради; значит, уже не мог без зелья. Такие просчеты и убивают людей.
«Вот и придумай, как его убить, бестолочь…»
Она молча попробовала свои узы, но пустота держала крепче оков. За спиной простонал Джак и сразу умолк. Скоро притащат Талала, разобьют и его бочку. Гвенна еще могла говорить. Могла предупредить Талала прежде, чем к нему подступятся с молотами. Хрена ль толку от таких предупреждений. Колодец у Талала не так уж силен, и стали здесь не так много. Талал ни разу не показал силы, подобной той, что держала ее сейчас на весу.
«Колодец… – соображала она, разглядывая Раллена. – Если бы угадать его колодец, найти способ…»
Ее осенило, точно лопатой ударило по животу. Гвенна уставилась на лича, на чашу рядом. Желтоцвет. Раллен сохраняет силу не вопреки опьянению – в напитке ее источник!
«Святой Хал, его колодец – желтоцвет!»
Все эти поля на Крючке – длинные гряды солнечных цветов. Раллен растил их не на продажу, во всяком случае, не только. Он самого себя обеспечивал. При власти Гнезда он не мог себе позволить так надираться: его бы раскрыли в считаные недели и сместили с должности, а с падением кеттрал все переменилось. Он мог хоть упиться листом желтоцвета. И упивался, вынужден был упиваться, чтобы держать солдат в страхе и покорности. Толстяк с поврежденным коленом слаб, уязвим даже перед недоделанными кеттрал, которыми он себя окружил. У него был единственный способ держать их в узде – устраивать вот такие представления, как сейчас с подвешенной в воздухе Гвенной и постоянно иметь под рукой колодец, чтобы никто не сомневался: он в силах, щелкнув пальцами, уничтожить противника.
А значит, он все время ходил по лезвию бритвы. Разрушения, причиненные желтоцветом за этот год, уже бросались в глаза. Зелье, служа колодцем, оставалось отравой. Оно притупляло разум, делало его медлительным, несмотря на вливающуюся в кровь силу. А с другой стороны, Раллен, похоже, научился сохранять равновесие. Никому на Островах пока не удалось его опрокинуть.
«А может быть, – думала Гвенна, всматриваясь в лича, – никто просто не догадался толкнуть посильнее».
Если она не ошиблась, если Раллен в трудных случаях полагался на желтоцвет, то сегодня должен быть особенно пьян. Он ведь хотел преподать урок; не Гвенне показать свою силу – остальным. И ему это удалось. Двое солдат стерегли Джака, но остальные опустили клинки с арбалетами и самодовольно поглядывали на Гвенну. Забыли о бдительности, положившись на лича. Это шанс, хоть и крохотный…
– Так, – заговорила Гвенна, подняв брови и стараясь, чтобы голос, несмотря на сдавившие грудь железные обручи, звучал непринужденно. – Какую смерть ты предпочитаешь?
Раллен скривил губы, потянулся к отставленной в сторону чаше. Гвенна изобразила на лице снисходительную усмешку.
«Давай-давай, – мысленно торопила она. – Тяни к себе. Пей дальше».
Лич сделал маленький глоток. Напиток, как видно, помог ему успокоиться. Он бросил на Гвенну долгий взгляд и покачал головой:
– Твои унылые шуточки начинают приедаться.
– Так убей меня, вислый хрен!
Расчет представлялся ей достаточно верным. Раллен мог бы сбросить ее с обрыва, едва бочка коснулась земли. А раз она до сих пор жива, значит нужна ему, хотя бы на время.
– Охотно, – отозвался он, – когда время придет. Но до того нам бы надо кое-что обсудить.
– Я не настроена вести беседы.
– Ты не хуже меня знаешь, как это будет, Шарп, – тяжело вздохнул инструктор. – Я сам тебя учил. Ты точно хочешь одолеть все ступени?
– Учил меня? – вздернула бровь Гвенна. – Ты распоряжался, не вставая из-за стола. Тогда был слабак, слабаком и остался. Те, кто меня учил, сломали бы тебя через колено.
– А где они теперь? – осведомился Раллен. – Все мертвы. Ты, конечно, помнишь Гендрана: «После боя победитель тот, кто остался жив».
Он огляделся, словно впервые заметил, что еще цел.
– Похоже, победитель я.
Звучало это уверенно и непререкаемо, но он опять поднес к губам чашу!
– А бой еще не кончен, – легко бросила Гвенна, постаравшись сложить на лице равнодушную усмешку.
– А я бы сказал, кончен, – пьяно насупился Раллен. – Ты у меня спутана, как сука на манджарском мясном рынке. Кстати, недурная идея – продать тебя, когда мы тут закруглимся. Ты, конечно, будешь страшно изувечена. Даже жаль, отчасти…
– Жалость прибереги для себя, – оборвала Гвенна, отвечая на его пристальный взгляд таким же.
Пусть думает, что у нее есть план. Пусть думает, что против ее замысла ему понадобится еще больше сил.
Раллен прищурился, закусил щеку и опасливо глянул на нее:
– Воображаешь себя очень умной.
Он поднес чашу к губам, обнаружил, что та опустела, нахмурился и потянулся долить из котелка. Гвенне в свое время чашечки желтоцвета меньше ее кулака хватило, чтобы совсем одуреть. С другой стороны, Раллен, надо думать, уже год хлещет его каждый день. Кто знает, сколько он способен переварить. Очень может быть, что зря она подбивает его напиваться; вдруг он от каждого глотка только набирается сил, не теряя ни рассудка, ни чувства времени. Однако ничего другого Гвенне не пришло в голову.
– Хорошо, что мне ум ни к чему, – сказала она. – Против тебя-то…
Последние слова возымели действие. Вояки Раллена неуютно зашевелились, бросая косые взгляды то на нее, то на лича. Какое бы представление ни задумал Раллен, Гвенна явно выбивалась из своей роли.
– Давай я тебе объясню подоходчивей, – громче прежнего заговорил Раллен (мерещится или он больше прежнего комкает слова?). – Я буду тебя мучить. Потом буду мучить сильнее…
– Ну, мучай, – перебила Гвенна. – Давай начинай. К чему столько слов?
Раллен оскалился, растянув губы. Сжал кулак, и Гвенна почувствовала, как болезненно прогибаются ребра. Он ткнул в нее пальцем:
– Я с удовольствием всажу тебе нож между сисек, но прежде ты удовлетворишь мое любопытство по нескольким пунктам. Будь ты способна понимать советы, я бы посоветовал: отвечай прямо, тогда я убью тебя быстро. Но ты же всегда была тупой и упрямой, так что придется обратиться к «Применению и методам».
Раллен улыбался, словно видел, как в ней горячим угольком беззвучно разгорается страх.
Полностью том назывался «О применении, методах и недостатках пытки». Познакомившись с этой книгой на третьем году обучения, Гвенна решила, что ничего страшнее не видела. На каждой странице выведенные тушью иллюстрации – каталог мучений. Люди с содранной кожей, избитые, переломанные, вскрытые так медленно и тщательно, что не умирали даже при извлечении различных органов. Она знала, что этого не миновать, но все равно от одного названия внутренности будто поплыли.
Отринув страх, Гвенна оставила в голосе одно равнодушие:
– Вообще-то, ты ошибаешься. Ты уже покойник. – Она заставила себя улыбнуться. – Просто ты пока не в курсе.
Наглость этого заявления граничила с безумием. Раллен бросил на нее тупой взгляд, покосился на стропила крыши, потом на дверь, словно ждал, что кто-то вот-вот ворвется в нее. А потом снова поднес к губам чашу.

32

Возвращение через кента на остров-ступицу, а оттуда в тихий пыльный подвал капитула хин труда не составило. Труднее было уговорить Длинного Кулака остаться. Шаман явно воображал, что просто войдет в зал Тысячи Деревьев, потребует ответа, а не получив его, будет рвать людей по швам, пока не добьется желаемого. Каден не взялся бы отрицать, что такое возможно. Он плохо представлял пределы Владыки Боли.
Но не все решается грубой силой, и здесь был как раз такой случай. Как знать, где Адер укрыла Тристе, кто ее охраняет и что они сделают, если ургульский вождь явится в тронный зал с мечом в руке, играя мускулами под изрезанной шрамами кожей. Может, Длинный Кулак и был богом, но божественная сила застилала ему взгляд на слабость избранной им плоти.
– Адер не станет с тобой говорить, – убеждал Каден. – Она тебя ненавидит. Она против тебя целый год сражалась.
– Ее воины сражались с моими воинами, – угрюмо усмехнулся Длинный Кулак. – Это другое.
– Ты думаешь, ее саму легче будет убедить?
– Боль развязывает язык.
– А что станет с Тристе, пока ты развязываешь языки? – спросил Каден. – Провести тебя в Рассветный дворец незаметно не выйдет – увидят десятки людей. Камера с кента под охраной. Стражи известят Адер раньше, чем ты до нее доберешься. Она велит вывести Тристе из города быстрее, чем ты пустишь ей первую кровь.
Шаману очень не понравились его рассуждения, но в конце концов он позволил себя уговорить.
– Даю тебе один день. – Длинный Кулак выкладывал слова, как ножи. – За день ты должен выжать из сестры правду и вернуться. Если не вернешься, я сам приду.
Уточнений не требовалось.
На острове с кента стояла ночь, осколками льда блестели звезды. А в Аннуре солнце поднялось высоко в небо, наполнило беседки дворцовых садов золотистым светом, протянуло долгие тени по кипарисовым аллеям. Удачное время. На полуденный перерыв Адер покинула зал Тысячи Деревьев, и Каден застал ее в кабинете, где она корпела над бумагами.
– Каден…
Она скользнула взглядом по столу с документами и отодвинула от него кресло. Вокруг ее глаз пролегли темные круги, и волосы, хотя через час ей полагалось воссесть на Нетесаный трон, висели неприбранными прядями. Удивляться не приходилось, тяжесть власти измотает кого угодно, но ведь Адер такая ноша была привычна. Она год провела в бегстве и в борьбе, не меньше Кадена повидала опасностей. И если сейчас она так измучена… Значит, плохи дела. Значит, что-то пробрало ее до костей. Она на себя была не похожа, хотя голос остался сильным и язвительным.
– Значит, решил все-таки вернуться. Я уже думала, ты отказался от Аннура.
– Нет, – покачал он головой.
Адер хихикнула:
– Мне было бы спокойней, понимай я, чего ты, Интарры ради, пытаешься добиться.
Каден бросил взгляд через плечо. Тяжелая инкрустированная дверь кабинета была закрыта. Он снова повернулся к сестре, всмотрелся в ее пылающие глаза, силясь прочесть что-то в огненных переливах. Жрецы Интарры уверяли порой, что видят в огне кто будущее, кто истину. В радужках сестры Каден не нашел ни того ни другого. Огонь как огонь: холодный, яркий, совершенно непостижимый.
– Где Тристе? – тихо спросил он.
Он бы поискал более тонкий подход, если бы не подозрение, что на тонкости у него не хватит ни умения, ни времени. Каждый час неизвестности приумножал опасность. Что же, если правду не вытянуть хитростью, он попробует ошарашить сестру в надежде, встряхнув, добиться правдивого ответа. Адер едва заметно округлила глаза. Дыхание ее на короткий миг замерло.
– Умерла, – ответила она, почти не промедлив и изобразив на лице мрачную мину. – Не могу оплакивать лича, но, зная, что тебе она была близка, сожалею о твоей потере.
Она хорошо играла. Прекрасно играла. Пусть себе. Каден сел напротив, поймал и удержал ее взгляд:
– Она не умерла. Ты подменила ее другой женщиной, которую убила, чтобы скрыть исчезновение Тристе.
Адер слабо, но упрямо покачала головой:
– Зачем бы мне это делать?
– Не знаю и не хочу знать. Главное, ты вывела Тристе из тюрьмы, где она была в безопасности.
Наблюдая за сестрой, Каден окончательно перестал сомневаться. Правда, как ни старалась Адер ее скрыть, тысячей штрихов отображалась на ее лице.
– Отчего тебя так заботит судьба лича-убийцы? – спросила она, помолчав.
Каден, в последний раз взвешивая заготовленные слова и риск, пропустил вызов мимо ушей. Что бы ни объединяло их с Адер после возвращения сестры в город, она продолжала ему лгать – лгать о Валине, а может быть, и о многом другом, о чем он не подозревал. Она ему не доверяла, а он, уж конечно, не доверял ей. То, что она оставила попытки разнести вдребезги республику, вовсе не означало, что они теперь на одной стороне. Будь у него выбор, он поступил бы иначе, но выбора Каден не видел.
– Она не обычный лич, – сказал он наконец. – Так же как Длинный Кулак – живой сосуд для Мешкента, Тристе носит в себе Сьену.
Адер открыла рот, чтобы ответить, – и закрыла. Она долго, настороженно изучала его из-под век. Каден выдержал ее взгляд и ждал, не давая сбиться пульсу. Он понимал, что утверждает невероятное. Ему легко представлялось, как Адер презрительно расхохочется, наотрез откажется говорить о пропавшей девушке. И с чем он тогда останется? Вернется к Длинному Кулаку, признается в неудаче, распахнет настежь двери Аннура, предлагая сестру Владыке Боли в надежде, что шаман своими варварскими средствами вытянет из нее правду? Нерадостный путь, но они дошли до точки, откуда все пути были безрадостны, все вели в холод, в тень, в сомнение.
– Что ж, тогда, – тихо заговорила наконец Адер, оторвав его от грустных размышлений, – это, дери ее Кент, катастрофа.
– Ты мне веришь?
– По двум причинам. – Адер подавилась смешком. – Во-первых, такого бреда не выдумаешь. А во-вторых, тогда становится понятно.
– Что понятно?
– Почему ил Торнья пошел на такой риск.
– Ил Торнья? – спросил Каден, покачав головой.
– Это была его идея. Он хотел ее смерти. Очень хотел.
– И чем же он рисковал? – спросил Каден, сглатывая подступивший к горлу ужас.
Адер ткнула себя в грудь:
– Мною. Императором. Он рискнул моей жизнью и моим положением в Аннуре, моей поддержкой, обеспечившей ему власть над войсками, – лишь бы добиться ее смерти.
«Ее смерти», – повторил про себя Каден.
Холодные когти страха вцепились ему в спину. Он изгнал из тела все чувства:
– И все же ты ее не убила.
Адер потерла лицо ладонями:
– Нет.
– Почему? Знать правду ты не могла.
– Этого и не требовалось. Ил Торнья настолько желал ее смерти, что рискнул мной и угрожал жизни моего сына.
– Санлитун у него? – спросил Каден, вскинув брови.
У нее застыло лицо, губы растянулись – готовые исторгнуть крик или рычание. Лежавшие на столе ладони сжались в кулаки, задрожали от невыносимого напряжения. Она просидела так шесть ударов сердца – почти неподвижно, немой статуей ярости и боли, охваченная страстями, каких всю жизнь учился избегать Каден. Потом с усилием, казалось вырвавшим у нее кусок души, Адер закрыла глаза, натужно вдохнула, надолго задержала дыхание и выдохнула. А когда раскрыла веки, горящие радужки были затянуты слезами.
– Да. Мой сын у него.
Аннурцы считали Эйру самой нежной в сонме богов. Скульпторы и художники изображали ее с оленьими глазами, раскинувшей тонкие руки, открывающей объятия усталым и обессилевшим. Люди молились всем богам, даже Кавераа и Маату, но чаще всего и горячее всего – Эйре, как старому другу, как любящей матери, видя в ней бесконечное понимание и сочувствие.
«Они ошибаются», – думал Каден, глядя на сестру.
Жестокая истина любви уместилась в этих ее словах, произнесенных надтреснутым голосом: «Мой сын у него». Сколько же нежности пришлось бы положить на весы, чтобы уравновесить такой страх, такое отчаяние? Открытые объятия любви скрывали острые лезвия. Доброй ее могли счесть лишь те, кто не терял любимых.
– Мне жаль, – сказал Каден.
И тут же усомнился в сказанном. То, что сын сестры оказался в руках ил Торньи, было неудобно. Опасно. Безусловно, Каден предпочел бы, чтобы этого не случилось. Но жалость? Горе? Разве он их чувствует?
Адер, словно отвечая его мыслям, покачала головой:
– Я-то дура. – Ее голос скреб, как песок по стали. – Решила, что на севере ему будет безопаснее.
– Он, конечно, не причинит ребенку вреда.
Адер взглянула на него, как на сумасшедшего:
– Ил Торнья кшештрим. Если ты прав насчет Тристе, а я начинаю думать, что так и есть, он хочет уничтожить нас всех – до единого. И ты думаешь, у него дрогнет рука перерезать одно крошечное горло? Да он и не задумается…
Она передернулась и замолчала.
– Тогда почему ты ему не подчинилась? – спросил Каден.
Адер покачала головой. Кулаки ее разжались, и она всматривалась в свои ладони, словно вспоминала что-то, лежавшее в них прежде.
– Я решила, что хотя бы попробую сопротивляться.
Каден изучал сестру. Какую бы ложь она ни выдавала ему прежде, сейчас он слышал правду. Ее лицо было обнажено, ничем не прикрыто, стало, хотя бы на миг, совсем бесхитростным. Может быть, год назад она интриговала с ил Торньей, может быть, вернувшись в город, заключила с ним союз, но теперь этот союз рухнул. Ее ненависти к кенарангу Каден, воспитанный среди снегов и камней, и представить себе не мог.
– Хорошо, – медленно кивнул он. – Будем сопротивляться. Где Тристе?
Во взгляде Адер полыхнул ужас.
– Ушла, – прошептала сестра. – Сбежала. Я ее потеряла.
Каден долго не отвечал. Мысли, вместо того чтобы выстроится в логический порядок, вертелись вокруг одного слова. Потеря. Такое короткое слово, а сколько значений. Человек может потеряться в глухом лесу, потерями называют тысячи погибших в сражении, потерянной назовут снятую с игровой доски фигуру, потеряться можно на время или навсегда, безвозвратно…
– Как? – наконец спросил он.
– Ее колодец, – покачала головой Адер. – Я держала ее в доме Кегеллен. Ее вырвало адаманфом…
– Нет, – недослушал Каден. – Не в этом дело. Тристе не лич. В ней сила Сьены, а Сьена проявляет себя, только когда их общему телу грозит смертельная опасность.
– Так и было, – устало кивнула Адер. – Тристе сказала охране, что ее стошнило адаманфом. Показала им. Они бросились на нее. Кегеллен поставила у дверей шестерых, а в живых остался один.
Каден всмотрелся в лицо сестры. Та говорила правду.
– Мне надо идти, – сказал он.
– Куда?
Промелькнула мысль рассказать ей все: о кента, о затерянном в бурном море островке, об ожидающем там боге в теле человека. Разделявшая их преграда, непреодолимая при ее первом возращении в Аннур, сейчас представлялась такой хрупкой. Ее можно было разбить горстью слов. Они могли бы вместе встать против кенаранга, брат и сестра плечом к плечу, как он мечтал когда-то встать с Валином.
Валин…
Он медленно покачал головой.
Адер не сводила с него глаз.
– Ты готов был рассказать.
– Да.
– Но решил, что мне нельзя доверять.
– Мне незачем решать. Я это знаю.
Адер закрыла горящие глаза ладонями. Этот жест засветил давнее воспоминание из детства: они играли с братом в прятки и верили, глупые малыши, что, закрыв глаза, ты исчезаешь, что, если не видишь того, кто тебя ищет, он тебя и не увидит.
«Что, – молча спросил он, – что ты скрываешь от меня, Адер?»
Когда она отняла наконец ладони, в ее глазах горел огонь сердца.
– Я убила Валина.
Эти слова прозвучали для Кадена словно на незнакомом языке. И когда разум все же сумел их перевести, связать воедино, они остались бессмысленными, как если бы сестра уверяла, что потушила солнце. Он начал что-то говорить, оборвал себя, в смятении обратился к давней выучке хин: слушай и наблюдай.
– Он засел на башне в Андт-Киле, – рассказывала Адер, глядя в пустоту между ними, как бы совсем забыв о Кадене и говоря сама с собой. – Он накинулся внезапно. Убил Фултона, потом пытался убить ил Торнью. Я думала, что кенаранг необходим нам для спасения Аннура. Я была вне себя от страха. Выхватила его нож и воткнула ему между ребер. Я его убила. Я видела, как он упал…
Она замолчала.
Каден силился вообразить эту картину, населить башню людьми, привести их в движение, заглянуть в их умы – прежде всего в сознание Адер, понять, что она сделала, как и почему. Поначалу у него ничего не получалось. Рассудок, как яркая птица, чирикал бессмысленные звуки: брат, убила – зачем? Он заставил птицу замолчать, всмотрелся в площадку на башне и одновременно в глаза сестры, обращенные в ужасное прошлое.
Ее не научили, как Кадена. Не научили отстранять горе, сглаживать режущие края смятения. Она жила с этой памятью, как с вбитым в тело ржавым клинком, прятала входящую все глубже сталь. Каден предал бы целый мир братьев и не испытал такой боли. Хин его научили. К добру или нет, он не смог бы сказать.
– Что ты будешь делать? – спросила наконец Адер.
Ее глаза снова смотрели на него и так пылали, что странно было, как еще не выгорели дотла.
– Попробую остановить ил Торнью, – тихо ответил он. – И ты постарайся.
Теперь он рассказал ей все – о кента и о своем учении, о Мертвом Сердце и об ишшин, о ненависти Длинного Кулака к Аннуру и о странном союзе, связавшем Кадена с шаманом. Адер наконец сказала правду, и он отвечал правдой.
Странно, что люди так почитают правду. Каждый будто бы так и стремится к ней, словно к некоему абсолютному благу, к самоцвету чистой воды и идеальной огранки. Люди могут расходиться в определении правды, но жрецы и проститутки, матери и монахи – все почтительно, благоговейно выговаривают это слово. Как будто никто не ведает, какой низкой бывает правда, какой извращенной, какой отвратительной.

33

Где-то в недрах Гендранова тома скрывался абзац, который Гвенна всегда находила заслуживающим наибольшего внимания. Даже не абзац – пара фраз. «Перемены опасны. Смена часовых на крепостной стене. Перевод пленника из камеры в камеру. Смена командования в разгар сражения. Во всех случаях возникают моменты, порой не длиннее удара сердца, когда все повисает, уходит из рук. Тогда и нужно наносить удар».
Гвенна ждала такого момента.
Вскоре прихвостни Раллена вернулись на склад, толкая перед собой бочку с Талалом. Гвенна этого не видела. Она так и застыла, подвешенная в пустоте кеннингом Раллена, и лич не давал ей даже головы повернуть. Но она слышала, как рокочет бочка по камням за дверью, как трещат клепки на ухабах. Она слышала, как бочка наткнулась на порог склада, перевалила его и гладко покатилась по полу, чтобы остановиться где-то справа от нее.
«Уже вот-вот», – подумала она, силясь одновременно удержать в голове десяток возможных поворотов.
Из-за кеннинга она не могла шевельнуться, но напрягала мышцы в невидимых узах, разминала, испытывала. Главное – быть наготове.
Если они вообще вырвутся из расставленной Ралленом ловушки, то это случится в ближайшую минуту, и начать прорыв могла только Гвенна. Талал еще не понял, что происходит, а Быстрый Джак… Она слышала за спиной его дыхание. В последний раз она видела пилота остолбеневшим, на коленях, с приставленным к горлу ножом. Если он и был к чему готов, так не к бою, а к смерти. Она и сейчас чуяла бьющую из всех его пор панику. От этой вони ей хотелось плеваться.
Еще один пункт в длинном списке ее ошибок.
Если выживет, сможет накатать пособие, соперничающее с трудом Гендрана. Назовет его «Необдуманные предприятия: уроки, вынесенные из череды провалов». Ее идиотизму в отношении Быстрого Джака придется, пожалуй, посвятить отдельную главу. О нем надо будет помнить, когда вокруг замелькают клинки…
«Нет, – сказала она себе, переключая внимание на свои узы и стоявших с оружием наготове стражей. – О Джаке подумаешь потом, когда освободишься».
– Ну вот, – проговорил Раллен, нервно облизнув губы и глядя мимо Гвенны на вошедших. – Бочку под прицел. Тому личу со мной не равняться, но и он опасен, пока не опоили.
Именно на это Гвенна и рассчитывала. Как ни силен Раллен, непобедимым его не назовешь: не может он видеть все разом. Устав кеттрал предписывал сразу после захвата разделить пленных, но на такое Раллен пойти не мог. Или не захотел. Он не доверял своим, тем более в противостоянии с настоящими кеттрал, потому они все и оказались здесь, в одном тесном помещении, и пока Раллен занят Талалом, у Гвенны будет несколько мгновений.
– Вы трое, – приказал лич, махнув рукой окружившим ее солдатам. – Сомкнитесь, но будьте начеку. Я ее сейчас выпущу.
Воздух вокруг Гвенны расступился – будто перерезали невидимые веревки, и она стала медленно-медленно опускаться к полу. Ближайший из трех охранников торопливо шагнул к ней, поднял меч.
– Не так близко! – рявкнул Раллен. – Вам с ней не драться. Ваше дело – просто стеречь эту жалкую сучку, пока я разбираюсь с личем.
«Вот-вот, – подумала Гвенна, коснувшись ногами земли, – просто стерегите жалкую сучку».
И она, едва Раллен перенес внимание и кеннинг на бочку Талала, пока охранники еще не решили, что делать со своими мечами, сорвалась в движение. Ударом отбила первый клинок – целила ладонью по плоскости, чуть не рассчитала, порезала руку. Больно – не важно. Главное, она прорвала защиту этого парня и тут же кулаком размозжила ему гортань.
Она поднырнула под завалившееся тело, перекинула труп через плечо, придержала, как тяжелый плащ, и развернулась, подставив мертвеца под отчаянные удары двух других. Их клинки врубились в кости. Когда Гвенна скинула тело, оно потянуло за собой мечи и выдернуло их из рук ошарашенных вояк. Напряженными пальцами она ткнула в глаза тому, что оказался ближе, под его вопль выдернула пальцы и врезала сапогом по коленной чашечке второму. Отступила, когда тот повалился на нее, выхватила у него из-за пояса нож и метнула с плеча, проводив глазами кувыркающийся в воздухе клинок.
Чтобы снять охрану, ей понадобилось всего несколько секунд, но Раллену их вполне хватило, чтобы ударить ее новым кеннингом – снова сковать невидимыми цепями все тело и разбить голову. Ее нож еще не долетел до горла Раллена, и Гвенна уже готова была принять смертельный удар, отразить который ей было нечем.
Ее спас желтоцвет – те несколько лишних глотков, на которые она подбила лича. Отвар, давая ему силу, одновременно притуплял реакцию, а реакция его оказалась самой примитивной, самой естественной для того, кто видит перед собой свою смерть. Вместо того чтобы атаковать, он вскинул руку в древнейшем жесте самозащиты. Нож ударился о невидимую стену перед его лицом и соскользнул по ней на пол.
– Четверо на ногах! – выкрикнула Гвенна, разворачиваясь к бочке с Талалом и окаменевшим рядом с ней солдатам и одновременно наклоняясь к трупу за коротким клинком. – Стрелы и мечи…
Она не успела закончить, потому что на нее рухнула крыша. Так ей показалось – словно с высоты на плечи и на голову упала огромная тяжесть. Колени подломились, она ударилась головой об пол, увидела наползающую темноту…
Уши забил невнятный и яростный рев Раллена:
– Убью, Шарп! Полью твоей кровью кривое Халово древо…
Отринув боль и тошноту, она боролась с хваткой лича, искала брешь в накрывшем ее кеннинге. Над ней был только воздух, а чудилось – ее завалило грудой камней.
Упала она лицом к двери, к Быстрому Джаку. Пилот так и застыл на коленях, со связанными за спиной руками, и клинок по-прежнему грозил его горлу. Его сторож был, конечно, потрясен, он отвлекся, так что пилоту ничего не стоило вырваться, перекатиться, пинком отбить нож, вскочить на ноги и вступить, пропади он пропадом, в бой. Джак даже не попытался. Он смотрел на Гвенну остановившимся взглядом, круглыми от ужаса глазами, а если натягивал путы на руках, то лишь из звериного стремления к свободе. Воли к борьбе у него не было.
Гвенна хотела крикнуть ему: «Беги!», но воздуха в груди хватило только на стон. Краем глаза она отметила движение: приближался Раллен, сменивший чашу с желтоцветом на обнаженный клинок.
– Куда тебе со мной тягаться, Шарп?
Она была бы рада буркнуть что-нибудь злое и оскорбительное, но изо рта рвался стон с пузырями слюны, и она крепко сжала губы.
– Я намеревался тебя помучить для пользы дела. – Раллен напоказ помахал перед собой клинком. – А теперь… Теперь буду мучить вот за это, а потом ради чистого…
И тут зазвенели лопнувшие стальные обручи. В тесном складском помещении звук походил на треск разбитых черепов, а вслед за ним затрещали рассевшиеся клепки. Бочка разлетелась в щепки, из нее, как из огромной раковины, показался потный окровавленный Талал. Тараща глаза, скаля зубы, он выбрался из обломков, встал, шатаясь…
Оказавшиеся перед ним солдаты оторопели. Один было попятился, споткнулся второпях, упал и, выронив меч, в спешке раком пополз от лича. Талал шагнул за ним, но заметил другую угрозу – женщина, попавшая в его слепое пятно, тоже отступала, но на ходу поднимала арбалет, быстро наводила…
«Не успеет!» – чуть не вскрикнула Гвенна.
Талал после прорыва из бочки двигался тяжело, неуклюже, как свинцом налитый. Будто разучился ходить. Он, как и Гвенна, слишком долго просидел в тесноте. То, что он еще стоял на ногах и дрался, свидетельствовало о силе воли, но сведенные за полдня ноги усилием воли не разомнешь, не загонишь кровь в изголодавшиеся мышцы. Талал стал разворачиваться к противнице и споткнулся. Это его спасло.
Арбалет был нацелен ему в грудь. В панике спуская курок, женщина вздернула оружие, и болт просвистел над головой упавшего на колени Талала. Он распахнул глаза – и рванулся. Адски неуклюже – такое вытворяют на арене кадеты-первогодки, но Талал первогодком не был. И не с детскими деревянными мечами упражнялся, а сражался за свою жизнь и за них за всех. Одной рукой он дотянулся до разряженного арбалета, вырвал его и им же ударил женщину по лицу. Раз, второй и третий, быстро и беспощадно, пока голова ее не запрокинулась на сломанной шее.
Раллену этого хватило. За время, которого достало бы прочесть вслух четверть страницы из «Тактики», тот лишился четверых из шести солдат. Еще один пресмыкался на полу, поскуливая и мечтая только оказаться отсюда подальше, а последний, стерегший Быстрого Джака, смотрел не на пилота, а на сраженных и на кровь, которую жадно впитывали сухие половицы.
Талал бросил взгляд на Гвенну. Связавшего ее кеннинга он видеть не мог, но и так понял, в чем дело, и запустил в Раллена окровавленным арбалетом. Рискованный прием: целил Талал точно, но старший лич, соображай он немного яснее, сумел бы отбить удар или просто отступить в сторону. Вместо этого он, выпустив Гвенну, заслонился пустой ладонью, защищаясь тем же кеннигом, которым недавно остановил нож.
Гвенна глотнула воздуха, почувствовала, как в избитое тело снова вливается кровь…
– Ему не взять… – Она закашлялась.
– Понял.
Талал подхватил упавший меч и шагнул в сторону от нее, к дальней стене. Крепко сжимая возвращенный клинок, Гвенна сумела подняться на ноги и отступить в другую сторону, вынуждая Раллена выбирать одного из двух, лишая возможности накрыть обоих одним кеннингом. Тот, растянув губы в мертвой усмешке, следил, как они обходят его с флангов. Гвенну подмывало метнуть меч, но это она уже пробовала.
«Довольно. Пора кончать».
Она шагнула вперед, в упор глядя на Раллена, но уголком глаза отслеживая Талала. Они так давно дрались плечом к плечу, что и без слов понимали друг друга. Она сделала шаг, другой, и Раллен, не дав ей подойти вплотную, взвыл и широко, отчаянно отмахнулся. Кеннинг рассек воздух, как раскрученный на цепи тяжелый молот. Первым он ударил Талала, распластал его по полу, отшвырнул к стене, а потом, четвертью удара сердца позже, врезался в Гвенну.
Угол ящика пришелся ей под ребра. Что-то хрустнуло, но перелом ребер – обычное дело. Гвенна тут же забыла боль, развернулась – на этот раз она могла двигаться, хоть и с натугой, как если бы разгребала ледяную кашу, – и увидела Раллена уже у дверей. Гвенна не помнила за ним такого проворства, да ведь он с тех пор похудел вдвое. И все равно обливался потом. Она слышала его тяжелое, почти болезненное дыхание. Она напряглась: взмахнуть мечом, рвануться в погоню, но Раллен уже заслонил собой дверной проем… и скрылся из виду.
Еще полдесятка вздохов, и кеннинг разлетелся вдребезги. Гвенна выбралась из груды ящиков и пробежала половину расстояния до двери, прежде чем до нее дошел крик – отчаянный крик, снова и снова повторявший: «Стой! Стой!»
Кричал последний из охраны – тот, что приставил нож к горлу Джака. Он уже не надеялся выбраться из бучи, и теперь его лихорадочно блестевший взгляд метался от Гвенны к Талалу и обратно. Солдат мотал головой, рука его дрожала так, что нож громко скреб по щетине на шее Джака. Кровь он пока не пустил, но в таком состоянии мог и нечаянно перерезать пилоту горло.
– Стой… – повторил он умоляющим шепотом.
Лицо Джака застыло, рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, да забыл слова. Гвенну накрыло отвращением. Они с Талалом дрались – нахлебались дерьма, но все равно дрались. А Быстрый Джак не шелохнулся, даже голоса не подал. С таким перепуганным охранником справился бы и самый зеленый кадет, а пилот все еще стоял на коленях.
«Вот потому-то, – уныло сказала себе Гвенна, – брать надо было Делку».
В любой другой день она решилась бы бросить пилота и вместе с Талалом кинуться вслед за Ралленом. Однако, стыдно сказать, он все еще был ей нужен. План пошел наперекосяк, но это ведь в природе планов. Победа все еще была возможна, но для победы требовалась Анник и остальные. А значит – Джак.
Гвенна перевела взгляд с труса на его сторожа.
– Отпустишь его, – проговорила она раздельно, – и я тебя не убью.
– Ближе не подходи! – уперся солдат, сильнее прижимая нож к горлу Джака.
Из-под лезвия протянулась ниточка крови. Джак зажмурился.
Гвенна словно не услышала предостережения:
– Если ты его убьешь, я тебе твои собственные глаза с ножа скормлю. Барышница из меня никакая, но тут торг простой – отпускаешь моего парня, и я разрешаю тебе выйти вон в эту дверь.
Солдат боязливо оглянулся на светлый прямоугольник пустоты. Раллен уходил все дальше, но Гвенна совладала с нетерпением. В любом сражении приходится выбирать, с кем и когда драться. Выбирать, кого спасти, а кого оставить на смерть.
– Ну как? – спросила она охранника.
Его лицо свело ужасом.
– Как я могу тебе верить?
– Никак, – угрюмо ответила Гвенна. – А теперь считаю до одного.
– Что?
– Один.
Солдат швырнул Джака на пол и сам шарахнулся к открытой двери. На миг застыл силуэтом против солнца, размытой тенью в ярком сиянии. Гвенна дала ему сделать второй шаг на протянутые к порогу сходни, прежде чем метнуть нож. Нож вошел прямо между лопатками, и солдат, булькнув стоном, повалился на доски.
Джак уставился на нее:
– Ты сказала…
– Сказала, что дам ему выйти отсюда живым, – ответила Гвенна. – Он вышел. Вставай, чтоб тебя!
Пилот все таращил на нее глаза. Она повернулась к Талалу:
– Бери его. Мне не унести, а если не улетим, мы покойники.
Она в несколько шагов добралась до двери и задержалась, моргая на свету. Стерегший Джака солдат прополз по сходням к сиянию смерти, оставив на досках яркую полосу крови. Гвенна покосилась на него и отвернулась к востоку, осматривая местность.
Крепость Раллена представляла собой не единое укрепление, а полдюжины строений, расставленных вдоль края острова более или менее буквой Г. Склад, из которого они выбрались, был обращен к суше, задней стеной к океану и находился на самом конце короткой перекладины. В полусотне шагов от него стоял открытый навес, а дальше – большой сарай, который Гвенна сочла за амуничник. Длинная ножка Г тянулась вдоль обрыва к морю, и здания там – солидные, пригодные для обороны каменные постройки – отгораживала каменная стенка раза в два выше ее роста.
Раллен уже скрылся за ней. Она слышала крики – приказы, расспросы, торопливый хор собирающихся для атаки солдат. Губы у нее поджались. У лича, даже без убитых на складе, оставалось еще десятка два солдат. Сейчас, насколько она могла разобрать, среди них царил полный разброд, но скоро кое-кто из придурков оклемается и попрет на них. Тогда выйдет двадцать против троих.
– Что будем делать? – тихо спросил Талал.
Он стоял у нее за плечом, поддерживая Джака за пояс. Ран на пилоте видно не было, но его сковал страх.
– В амуничник. – Она ткнула пальцем в каменный сарай у самой стены.
По первоначальному плану им полагалось больше выжидать и пробираться украдкой и меньше драться и бегать. Но при всех переменах суть его сводилась к кеттралам, а кеттралов не взять без свистков.
Каждую птицу на Островах приучали отзываться на свист особого тона. Иначе Гнездо обратилось бы в хаос, птицы метались бы в небе, не находя своего пилота. Свистки представлялись очевидным решением: громче человеческого голоса, точнее, их удобно носить в кармане или на шнурке вокруг шеи и почти невозможно сломать. Свистки и в обычное время упрощали управление, а в критические минуты боя их пронзительные ноты, призывавшие птицу к земле, спасали жизни. За этот год птицы должны были привыкнуть к солдатам Раллена, но и новых наездников примут. Если дать нужный сигнал.
Гвенне, когда она только попала на Острова, свистки представлялись упущением, слабым местом.
– А если солдата захватят в плен? – спрашивала она. – Если враг заполучит свисток и подзовет птицу?
Блоха в ответ вскинул брови:
– И что дальше?
– Подзовет птицу. Влезет на эту тварь, поцелуй ее Кент. И начнет убивать кого не надо.
– Влезет? – ветеран шевельнул кустистой бровью. – А ты помнишь, как впервые увидела птицу? Ты бы сообразила, как на нее влезть?
Это в конечном счете и решало дело. Кеттрал привыкли выступать против простых солдат. Привыкли падать с неба, резать глотки и скрываться под взмахами широких крыльев. Никто не видел смысла обдумывать тактику действий против других кеттрал и остерегаться их. До сих пор. В амуничнике всегда хранилось несколько запасных свистков, висевших рядом со сбруей и ремнями для сброса бочонка, и каждый был подписан именем птицы, которая на него отзывалась.
Во всяком случае, так было заведено, пока кеттрал не перебили друг друга. Как распорядился Раллен, можно было только гадать. Гвенна надеялась, что им выдастся время принюхаться и, если в амуничнике искомого не сыщется, поискать в других местах, но надежда – негодный щит, он разлетелся в тот самый миг, когда громилы Раллена встали над ее бочкой.
Может, в амуничнике и не найдется свистков, но одно было ясно: сейчас они трое открыто стояли с голой жопой на ветру. На скалистой земле Скарна мало что росло – и уж конечно, не росло деревьев. Амуничник, со свистками или без, предлагал укрытие, а укрытие понадобится очень скоро. И от стрел, без которых точно не обойдется, но в первую очередь – от дозора, кружившего где-то над ними.
Гвенна подняла голову и почти сразу нашла глазами лениво наворачивающую круги птицу – на высоте в полсотни шагов и на полмили севернее. Ни сама птица, ни дозорные на ее когтях не заметили развернувшейся внизу схватки. Они смотрели на воду – если вообще куда-то смотрели. Целый год они беспрепятственно тиранили острова и наверняка утратили бдительность. Однако, чтобы заметить переполох за стеной, большой бдительности не нужно. И чтобы заметить трех растерянно озирающихся обормотов – тоже.
– Амуничник ближе к крепости, – заметил Талал.
– Там свистки.
Гвенна уже готова была сорваться с места.
– А если торчать здесь, пока не заметят с птицы, нам конец. – Она обернулась к Джаку. – Взлететь сможешь?
Пилот ответил пустым взглядом. Гвенна наотмашь ударила его по щеке:
– Ты уверял, что справишься, ублюдок, и мне надо знать: да или нет?
Она еще не договорила, а уже прикидывала, как перестроить план. Возможностей нашлось с десяток, но ни одна не сулила добра.
Джак уставился на нее:
– Извини. Я не… – Он замотал головой.
– Да чтоб тебя! – сплюнула Гвенна. – Давайте в амуничную. Хоть время выиграем.
Они еле успели. Воздушный дозор заметил их, едва они сорвались на бег, заложил вираж, чтобы разобраться вблизи, и резко пошел вниз. Еще несколько шагов, и на них дождем посыпались стрелы – из крепости и с птицы. Снайперам Раллена далеко было до Анник, зато расстояние невелико, так что наконечники выбивали искры из камней почти под ногами.
Гвенна пинком распахнула дверь амуничника, протолкнула вперед Талала – стрела с широким наконечником ударилась в каменную стену на вытянутую руку от ее головы – и сама нырнула внутрь. Она припала к земле, а Талал захлопнул за ней дверь и, опустившись на колено, отдуваясь, свалил с плеча Джака. Гвенна, ухватив пилота за глотку, вздернула его на ноги:
– Давай уже дерись, говнюк. Еще раз обосрешься, мы тебя бросаем.
Он медленно нашел глазами ее лицо. И, чуть помедлив, неуверенно кивнул.
Ей много чего хотелось сказать, хотелось в кровь разбить ему морду, но было не до того.
– Ищем свистки. Талал, держи дверь.
Лич в приказах не нуждался. Он уже тянул из угла ящик, достаточно громоздкий, чтобы загородить вход. Предоставив это дело ему, Гвенна шагнула в полумрак. Ряд окон пропускал маловато света, но она и без света справлялась.
С вбитых в стену железных крючков гроздьями свисали упряжные ремни и сбруи. На помостах были расстелены на просушку сети для груза. Вдоль одной стены выстроились прочные бочонки. Над ними полки были забиты всем необходимым для полетов: учебными шорами, буксирными крючьями, ремонтными наборами и накидками от дождя. Всем необходимым, кроме самого необходимого – свистков.
Прямо над лиственным настилом крыши вопль кеттрала прорезал воздух, словно раскаленный нож. У Гвенны от этого звука дрогнуло что-то внутри – что-то ребяческое, казалось давно выбитое муштрой.
Джак вскинул голову.
– Шура-ка, – определил он.
Гвенна отогнала страх:
– В дозоре?
Он кивнул.
– Так, – отозвалась Гвенна. – Что это значит для нас, для нашего плана?
Пилот прикрыл глаза и прерывисто вздохнул.
– Она сильная, – не сразу откликнулся он. – Надежная.
Кажется, этот разговор понемногу возвращал его к жизни. Или все потому, что они оказались наконец в укрытии и в ближайшее время никто не собирался их убивать?
– А другие? – спросила Гвенна. – Есть надежда, что они тоже здесь? Можно до них без свистков добраться?
Джак покачал головой:
– Вряд ли. В это время они кормятся – все, кроме Шура-ка и тех, что носит грузы с Крючка. Мы же собирались дождаться…
– Знаю, чтоб тебя! Может, ты не заметил, но кое-что нарушило расчеты.
Крики снаружи стали громче – громче и дружнее. Гвенна подошла к выходившему на укрепления окну, рискнула выглянуть. Раллен стоял перед самой стеной, вне себя от ярости; пьяно опираясь на трость, он орал на своих. До них было шагов двадцать пять. Гвенна не стала считать людей. Двадцать? Тридцать? Слишком много. Но они не атаковали. Пока не атаковали. Некоторые смотрели на юг. Раздался высокий чистый звук, и еще, и еще: пронзительные ноты на грани слышимости.
– Вот у них свистки есть, – тихо заметил Джак, – и они вызывают птиц.
Кормовые угодья для кеттралов находились несколькими милями южнее. Стена Раллена заслоняла от Гвенны низкий зеленый остров, но она и так представляла огромных птиц, рвущих окровавленными клювами овечьи туши.
– Услышат? – спросила она. – На таком расстоянии?
– Конечно услышат. – Пилот тоже выглянул в открытое окно. – Там, может быть…
Гвенна его недослушала. Она успела подсчитать в уме – хотя могла бы и не трудиться.
– Провал, – заключила она.
Говорить это было больно, но попасть в когти подлетающим птицам будет больнее.
– Надо выбираться.
Джак мотнул головой, взглянул неуверенно:
– Я бы мог…
– Уходим! – рыкнула Гвенна.
– Как? – спросил Талал, серьезно посмотрев на нее.
– Прорвемся. – Гвенна кивнула на дверь. – Доберемся до обрыва и прыгнем.
Лич покачал головой:
– Под обрывом камни, Гвенна. Не выйдет.
– Не здесь, – сказала она. – Северо-восточнее, на дальнем краю острова. Там открытое море и скалы ниже.
– Все равно полсотни футов.
– Опробуешь свой прыжок ласточкой.
– Нет, – тихо, но на удивление твердо произнес Джак.
– Так оставайся, кто тебе не дает?! – обрушилась на него Гвенна.
Он покачал головой. Его карие глаза в темноте казались огромными, испуганно таращились за окно, но в остальном пилот почти опомнился.
– Есть другой выход.
Гвенна снова выглянула наружу. С юго-запада, от Крючка, подлетала еще одна птица: огромная черная тень на фоне высоко стоявшего солнца. На этой был один пилот, в когтях болталась сеть с бочками.
– Лучше некуда! – бросила Гвенна.
Талал проследил за ее взглядом.
– Против двух кеттралов нам через весь остров не пробиться, – заметил он.
– И против одного вряд ли, – буркнула Гвенна. – Только других вариантов нет.
– Есть, – упрямо повторил Джак. – Есть другой вариант.
В этот момент она снова захотела ему врезать. Только теперь – не ладонью с маху, а кулаком в лицо и в живот сто раз подряд, чтобы скрючился и заткнулся. Все равно он их только задержит, а если уж умирать, так не рядом с трусом. Но что-то в его голосе удержало ее – в нем была мрачная решимость, какой она до сих пор не слышала.
– Говори, – велела Гвенна. – Быстро.
Джак открыл рот, чтоб ответить, потом мотнул головой:
– Некогда. Это Аллар-ра.
Он бросился к двери, ухватил ящик, напрягая мышцы, потянул его в сторону.
– Джак… – окликнула Гвенна.
Пилот ее не слушал – возился с ржавым засовом.
– Джак!
Гвенна замолчала, потому что он уже распахнул дверь и шагнул в проем – на миг застыл столбом в солнечном луче среди взблесков стрел и бегом кинулся на запад, прикрываясь от стрелков Раллена зданием амуничника. Гвенна, выругавшись, шагнула было за ним, но Талал поднял руку:
– Подожди.
Она вылупила глаза:
– Какого еще хрена?
– Ты говорила, его стоит взять.
– Угу. Ошиблась.
– А может, и нет.
– От куска тухлой говядины было бы больше проку, Талал. С тех пор как Раллен захлопнул ловушку, он не сделал ни хрена!
– Зато сейчас делает.
Гвенна взглянула на товарища.
– Ты говорила, ему можно доверять, – выдержав ее взгляд, заметил Талал. – Так доверься.
Она, поколебавшись, снова отвернулась к окну. Пилот замер в нескольких десятках шагов от обрыва. Шура-ка – дозорная птица, подлетая с востока, его пока не заметила. Впрочем, скоро должна была заметить, а спрятаться на голой, прожаренной солнцем скале было некуда. За плечом Джака виднелся вдали силуэт Аллар-ра. Птица приближалась, быстро приближалась, и огромный груз ее не задерживал.
– Обгадится, – угрюмо сказала Гвенна, – бежим.
Талал молча кивнул.
В четверти мили от острова Аллар-ра сбросил сеть. Кеттрал с пронзительным криком подогнул когти и, к изумлению Гвенны, плавно перевернулся. Тот же маневр он проделал не так давно, когда они с Джаком наблюдали за островом, только на сей раз на спине у него был пилот, которого внезапный переворот сбросил с птицы. Секунду он болтался, повиснув на руках, но не удержался, сорвался вниз. Птица летела уже над островом, так что пилот разбился о камни. До Гвенны почти сразу донесся его вопль и хруст костей.
– Святой Хал… – вырвалось у нее, когда Аллар-ра выправился резким движением крыльев и хвоста.
Быстрый Джак не дрогнул, не побежал. Он поднял руки и одновременно присел на корточки. Его лица Гвенна не видела, но в движении была уверенность, какой она в нем прежде не замечала, – уверенность настоящего кеттрал. А потом его накрыла птица.
– Все! – внутри у Гвенны что-то оборвалось. – Покойник.
Она не могла видеть происходящего, но иного исхода не представляла. Пилоты вообще не были мастерами посадки на лету. Им, что ни говори, полагалось находиться на спине птицы, пока другие члены крыла хватались за свисающие ремни – и это если было что хватать. А эта птица подлетала быстрее всех, кого доводилось видеть Гвенне, и когти выставила не под тем углом – вперед, как для атаки, а не подогнула под себя, как сделал бы толковый ездовой кеттрал. Пыль и ее тень скрыли остальное, но одно было ясно: ухватиться Джак не мог.
– Если бы не скорость, – проворчала она. – Клятая скорость…
На такой скорости не успел бы зацепиться и сам Блоха. Даже на половинной не сумел бы. Есть же пределы выносливости человеческих рук и плеч. Из окна Гвенне открывалась только узкая полоска земли, камня и моря за ними, но Джака там больше не было. Она усвоила этот факт и отложила его на потом.
И махнула Талалу:
– Пошли! Пока они отвлеклись.
Лич вместе с ней шагнул к открытой двери.
– Бежим прямо на север, – распорядилась Гвенна. – От кеттралов, если придется, укрываемся под навесом или на складе…
Но Талал ее, похоже, не слушал. Заслонив глаза ладонью, он вглядывался в небо на востоке.
– Святой Хал, – вырвалось у него.
Гвенна взглянула туда же, готовая увидеть, как Шура-ка описывает круг и делает новый заход, на этот раз на малой высоте, чтобы солдаты могли их обстрелять и забросать «звездочками». Или растопыренные острые когти Аллар-ра. Она и в самом деле увидела огромного золотого кеттрала, но он не заходил на удар. Он поднимался, резко поднимался, колотя крыльями воздух. А в когтях у него был… Быстрый Джак!
– Святой Хал! – согласилась Гвенна, гадая, не мерещится ли ей.
Правда, кеттралы легко переносили в когтях овец и коров. Они так охотились. Гвенна наблюдала, как птица пронзала когтями взрослую телку и поднимала кричащее животное в небо с той же легкостью, с какой ее малые собратья уносят зайца или мышь. С той же легкостью Аллар-ра подхватил Джака, только пилот, судя по всему, не истекал кровью. Больше того, он… Да, он карабкался выше: высвободился из хватки огромной птицы, ловко перетек вверх между когтями и полез по лапе взмывающего ввысь кеттрала.
– Ты когда-нибудь… – заговорил Талал.
– Нет! – отрезала она и повторила, потому что это стоило того: – Нет.
Расскажи такое хоть сам Блоха, она бы не поверила. Лейт много раз повторял, что на Островах один пилот лучше его – Быстрый Джак, но такого и он не упоминал. Гвенне в голову не приходило, чтобы солдат позволил птице себя унести. Никому не приходило. Первая попытка стала бы последней – человека просто порвало бы в клочья, и конец отважному идиоту.
Но Джак был целехонек. Он не только остался жив, но и сумел выбраться из клетки когтей. На глазах опешившей Гвенны он, держась одной рукой, откидывался все дальше и дальше, как идущий по рее моряк. Только под ним были не волны – пустота, многие футы пустоты и твердый камень внизу. И тут Джак прыгнул.
На мгновение он будто завис, раскинув руки, в равновесии между восходящим движением птицы и собственной беспощадной тяжестью. В этот миг Аллар-ра с криком извернулся, сложил крылья и упал боком, перекатываясь в воздухе. Джак протянул руки и легко, как ловил гребень волны, поймал упряжь, что прежде держала злосчастного пилота. Движение его было небрежным, почти ленивым. Джак подтянулся, прижался к спине птицы, а Король Рассвета в новом перевороте усадил его на место. Джак просунул ноги под ремни. За все это время сердце не успело отбить и пяти ударов. Гвенна росла на Островах, среди мужчин и женщин, что ни день совершавших невозможное, но ничего поразительнее сроду не видела.
– Ладно, – провожая птицу взглядом, выговорила она. – Я рада, что мы его взяли.
– Ложись! – Талал плечом отбросил ее в сторону.
Почти над тем местом, где только что была ее голова, свистнула стрела, вонзилась в деревянный косяк.
«Как видно, Раллен устал ждать», – решила она, перекатываясь за дверь, в сомнительное укрытие амуничника.
Талал упал на нее, а по камню стены у дверей ударила целая горсть стрел и болтов. Стрелки зашли с флангов, обогнули здание с востока и запада, чтобы стрелять под удобным углом.
– Влипли, – пробормотал лич.
Гвенна глянула на него и покачала головой:
– А вот и нет. У нас теперь есть птица!
Словно откликнувшись ее словам, на людей Раллена обрушился Аллар-ра. Только что лучники неуклонно смыкались, прикрывая один другого на открытой местности, и тут солнце затмила тяжелая тень, воздух треснул от хищного крика. На этот раз кеттрал, проносясь всего в шаге над камнями, рвал и терзал плоть и кости – убил приближающегося солдата, подхватил еще двух, раздавил их когтями и бросил в пыль обмякшие тела.
Те из подручных Раллена, кто оказался ближе к амуничнику, сломя голову бросились в укрытие. Первому Гвенна проткнула глотку, второго пнула в пах, а потом увидела, как клинок Талала быстрым резким ударом рассек ему голову. Гвенна отбросила меч себе за спину, обеими руками ухватила трупы и оттащила внутрь, с дороги.
– Закрываем, – буркнула она, бросила тела и поволокла на место отодвинутый Быстрым Джаком ящик.
Талал тем временем захлопнул дверь.
– Еще, – приказала она, указывая подбородком. – Два.
Они составили ящики друг на друга, а мечи убитых солдат Гвенна воткнула в пол, подперев баррикаду.
– Долго не продержится, – заметил, окинув сооружение взглядом, Талал.
– Вперед, строй надвратные укрепления, кто держит? А я наверх.
Ни усталость, ни синяки и ссадины не помешали ей взобраться по неоштукатуренной стене на стропила. Оставшийся внизу Талал сдвинул брови и сделал легкое движение рукой. Клинки ушли в доски по рукоять. Он наскоро попинал их и, удовлетворившись, тоже полез наверх. К тому времени, как он встал на балке, Гвенна уже прорубала дыру в банановых листьях кровли.
– Постой, – придержал ее Талал. – Там, кроме Джака, и вторая птица. Шура-ка.
– Так пусть Джак ее прикончит, – огрызнулась Гвенна, кромсая неподатливые листья. – Мы затем его и взяли. Надо приготовиться к посадке на лету. К тому же дверь-то мы подперли, но в окна нам набросают стрел на целый арсенал.
Она еще не договорила, когда первый болт со стальным наконечником ударился в опорный столб. Очень скоро за ним последовали еще два. А потом началось. Люди Раллена не пытались штурмовать дверь, они даже не дали себе труда подойти ближе, чтобы выцеливать скрывающегося в тенях противника. Они просто нашпиговали амуничник стрелами в надежде на удачное попадание. Так себе стратегия, но когда враг прижат к стенке и резко уступает в численности, без стратегии можно обойтись.
– Взрывчатку не используют, – отметил Талал.
– Пока, – угрюмо отозвалась Гвенна. – И хорошо бы отсюда выбраться до того, как начнут.
Она последним злым ударом пробила в крыше рваную дыру. И не увидела в открывшемся клочке неба птицы.
– Давай же! – пробормотала она, протискиваясь в отверстие, и велела Талалу: – Ты не высовывайся. Как бы мне не пришлось спешно возвращаться.
Лич кивнул и передвинулся по балке.
Вылезши на шершавую кровлю, Гвенна почти сразу нашла глазами обеих птиц. Шура-ку она увидела в северной части неба, так низко и близко, что разглядела лица прицепившихся к ее когтям людей. Те откидывались, натягивая страховочные ремни в попытке разглядеть, что происходит над ними. Их, как и всех кеттрал, не обучали сражаться против заходящего сверху врага, а Быстрый Джак с Королем как раз заходили сверху.
Золотой кеттрал, широко раскинув крылья, настигал дозорных. Под взглядом Гвенны он вскрикнул, подобрал крылья и камнем упал на малорослую противницу. Та пыталась увернуться, ныряя и виляя в воздухе, но в росте она почти на треть уступала Королю и в высоте полета тоже, да еще ее отягощали четверо солдат на лапах. Аллар-ра одним ударом сорвал наездника с ее спины, а другим когтем подцепил правое крыло.
Висевшие на когтях кричали, визжали. Крылья собственной птицы загораживали им небо, но они и так понимали, что происходит и чем это для них кончится, если Шура-ка не сумеет вырваться. Ка отчаянно отбивалась, но Аллар-ра держал крепко, а огромным крючковатым клювом раз за разом бил ее в шею, пока клюв не стал скользким от крови. Джак что-то крикнул с его спины, но на таком расстоянии Гвенна не разобрала слов. Обе птицы падали, вот-вот обрушатся на каменистую землю островка.
– Отпускай, – прорычала Гвенна. – Отпускай!
Король проделал это в последний миг: отбросил вторую птицу, развернул огромные крылья и выровнял полет всего в паре шагов от земли. Шура-ка не успела. Она отчаянно и бессильно хлопала одним крылом, потому что второе обвисло. Она лишь наполовину перевернулась в воздухе – и грохнулась. Звук задержался, Гвенна сперва увидела, как лопается под собственной тяжестью ее грудная клетка. Когда птицы парили на восходящих потоках, легко забывалось, что каждая весила как дюжина лошадей. Удар о землю смял Шура-ку, расплющил оказавшихся под ней людей. Птица дернулась, приподняла изувеченное крыло и замерла.
Аллар-ра прорезал воздух в вышине криком.
Гвенна оглянулась через плечо. Солдаты Раллена еще не видели ее на крыше. Они тоже засмотрелись на север, на жестокое воздушное сражение. Когда Аллар-ра пошел вверх, они стали отступать – сперва медленно, потом бегом, спеша укрыться в крепости Раллена. Шанс был невелик, но кеттрал не привыкать ловить самый малый шанс.
– Ну, – проговорила Гвенна, обращаясь к золотой птице, – давай, Джак, вытащи нас отсюда.
Ее не тянуло повторять безумную посадку Джака, но сейчас у птицы была возможность хоть ненадолго коснуться земли. На когтях не было сбруи, но короткий перелет до Крючка они с Талалом продержались бы и так. Птица заложила вираж, сворачивая к югу, к амуничнику, и Гвенна наклонилась, чтобы сквозь дыру подтянуть к себе Талала. Но, встав вдвоем на крыше, они увидели, что птица идет не к ним. Слишком высоко она летела и удалялась к юго-западу. Гвенна, не веря своим глазам, следила, как Джак уводит кеттрала за край острова и скрывается над волнами.
– Полетел за остальными, – тихо сказал Талал.
– Или сбежал, – возразила Гвенна.
Бежать было от чего. Правда, Джак со своей птицей захватил господство в небе, но у Раллена в распоряжении осталось двадцать солдат с луками и взрывснарядами. А кеннинги Раллена, если лич сумеет их нацелить, способны были покалечить даже Короля, сбить птицу. И еще были другие кеттралы, те, кого подзывал недавно Раллен. Гвенна пока едва различала в небе несколько движущихся на север точек.
– Не бежит он, – сказал Талал, указывая на низменный остров, где ждали Анник с остальными кеттрал. – Подбирает наших.
Гвенна сквозь зубы втянула воздух.
– Времени в обрез, – сказала она. – Если остальные птицы подоспеют, пока свистки у Раллена, нам крышка. Джак с Королем молодцы, но против пятерых не выстоят.
Она перевела взгляд от неба и моря к крепости. После первой беспорядочной атаки на амуничник лич наконец взялся за ум и стянул своих людей за стены. Какой смысл атаковать Гвенну и Талала с земли, если можно немножко подождать и поднять в воздух пять крыльев? С крыши амуничника Гвенне был лучше виден укрытый за стенами двор.
– Птицы смогут сесть там, под прикрытием. Если так, нам конец.
Она глубоко вздохнула, глядя на удаляющегося Аллар-ра, попыталась в уме прикинуть направление и время полета, но отступилась. На самом деле у нее остался единственный ход.
– Придется взломать ворота. Надо пробраться во двор.
– Лучше бы дождаться Джака с остальными.
– Некогда дожидаться. Пока они доберутся, Раллен посадит и снова поднимет пять птиц. У наших даже шанса сесть не будет.
Неприятная правда, но делать нечего. Она заглянула в дыру в крыше, шагнула в нее, провалилась на пять футов и вскрикнула, приземлившись. Боль от сломанного ребра прострелила грудь. Талал поступил умнее: опустился сперва на балку, а уж с нее спрыгнул.
– Дверь. – Гвенна поморщилась, выпрямляясь. – Сбивай петли.
Талал взглянул на нее, кивнул. Оттаскивая ящики, Гвенна услышала тихий звон – невидимая сила сломала дверные петли.
Гвенна обеими руками подхватила деревянную створку – тяжеленная, но когда сыплются стрелы, это к лучшему.
– Бери ту, – крикнула она, кивнув на узкий дощатый трап, ведущий на чердак.
Талал поднял бровь и вложил один из мечей в ножны, освобождая руку.
Гвенна встретила его взгляд:
– Готов?
– Штурмовать укрепленную позицию, прикрывшись дверью и амбарной лесенкой? Чего бы не быть готовым?
Лицо в синяках, залито кровью из ссадины на голове, впереди смерть – но Талал улыбался.
Гвенна поймала себя на ответной ухмылке:
– А я столько лет думала, что у тебя нет чувства юмора.
– Ничего. Я все эти годы думал, что ты стерва.
– Стерва, говоришь? А вот посмотрим!
Она вылетела наружу, прикрываясь спереди и сверху створкой. Сердце заходилось в груди, сапоги топотали по битому камню. Она слышала, что Талал не отстает, дышит за спиной тяжело, но ровно. Она его чуяла. Что бы он ни говорил, а пахло от него готовностью. Первая стрела ударилась в доски двери, и Гвенна пошатнулась, но удержалась и понеслась дальше вслед за рвущимся из груди ревом.
Она не видела, куда бежит, и не собиралась ради одного взгляда подставляться под ливень стрел. Старалась бежать по прямой и все равно врезалась в крепостную стену наискосок – врезалась с такой силой, что треснул угол двери, а доска ударила ее по лбу. Сверху створка обросла стрелами: все время ее безумного рывка они падали градом. Зато теперь, вплотную к стене, она неплохо укрылась от обстрела.
Талал приставил к камням лестницу. До гребня стены она не дотягивала, но об этом будет время подумать, когда доберутся до верхней ступени.
– Давай, – поторопил лич. – Я пока удержу над тобой эту дверь.
Гвенна кивнула. Она выпустила тяжелую створку, но та не упала, а зависла крышей над ее головой и только чуть покачивалась под ветром.
– Смотри на меня эту дрянь не урони! – крикнула она, поднимаясь.
В створку ударилось еще несколько стрел и по меньшей мере один камень. Дверь дернулась, но выдержала. Гвенна оглянулась. Талал потел, пыхтел, не сводя глаза с зависшей над ней деревянной створки.
– Давай, – прорычал он.
Она уже стояла на верхней перекладине и тянула руку к гребню, когда лич застонал, и дверь вдруг ушла вверх и в сторону, как сорванный ветром лист. Гвенна уже смотрела через стену во двор под собой. Двое часовых Раллена неслись к ней по узким мосткам вдоль гребня. Первого она встретила ударом в горло, высвободила клинок и отбила выпад второго, одновременно озирая двор. Там было два десятка солдат – половина с луками, и все целили прямо в нее. Ровно посередине их строя, тяжело навалившись на трость, стоял Якоб Раллен собственной персоной. Из его рассеченной щеки текла кровь, но губы растянулись в застывшей ухмылке.
– Конец тебе, Шарп, – рявкнул он. – Так и подохнешь никудышницей.
Он оглянулся на своих:
– Цельте по ногам, пусть еще поживет, подергается.
Гвенна нырнула под защитную стойку уцелевшего часового, обхватила его за шею, приставила нож к горлу и подтянула к себе, прикрывшись неуклюжим живым щитом.
– Еще не конец, – отозвалась она.
Раллен сплюнул в пыль:
– Стрелять по готовности.
Несколько солдат встревоженно переглянулись. Как видно, одно дело – убивать невинных на Крючке, а вот прикончить своего, проткнуть стрелами человека, с которым целый год жили, ели и учились, не так просто.
– Что за командир приказывает стрелять по своим? – выкрикнула Гвенна. – Хотя какой из тебя командир?
– Командир, – прошипел Раллен, – это тот, кто принимает решения. Хотя что ты в этом понимаешь?
Он обернулся к солдатам:
– Кто спустит тетиву последним, умрет.
«Вот и тяни время разговорами», – подумала Гвенна, слушая пение луков.
Болты и стрелы входили в тело солдата с тошнотворным влажным стуком. Он застонал, захлебнулся собственной кровью, рыпнулся, но Гвенна упорно держала его даже после того, как тело перестало дергаться, – выжидала затишья в первом залпе. Во время короткой паузы она отпихнула мертвеца и прыгнула с узкой стены.
Приземлилась она жестко и, перекатываясь, чтобы вскочить, ждала удара в лицо. Свой клинок она выхватить не успевала. Слишком много против нее лучников.
«На этот раз мне победы не видать, – думала она, уставив взгляд на ухмыляющегося Раллена, – но прошу тебя, Хал, дай перед смертью срубить с его рожи этот оскал».
Но она не дотянулась до лича, и тот не успел ничего сказать, и никто не успел выпустить стрелу, когда над дальней стеной взмыла громада птицы. Невиданно огромная, заслоняя все небо золотыми крыльями, затмевая солнце, она весь двор накрыла тенью. Под ней на самодельной веревочной сбруе висели шестеро кеттрал – ее кеттрал. Мужчин и женщин, которых она выучила или пыталась выучить: Квора и Делка, Фраин и Челт – с круглыми от гнева и страха глазами, до белизны в костяшках впившись в путаницу веревок. И еще одна фигурка, маленькая, мальчишеская, вовсе без страховки державшаяся на когте, свесилась с него, положившись только на руки спутников, – Анник с расплывшимся в движении луком, с каменно-неподвижным лицом. Непрестанный звон тетивы сливался с режущим слух кличем Аллар-ра.

34

Длинный Кулак стоял в кольце кента в полушаге от края, с которого островок обрывался в море. Обратив к Кадену спину, он смотрел на запад, словно через столько миль, за изгибом мира, мог увидеть Аннур – если Аннур и правда лежал в той стороне, – заглянуть в Рассветный дворец и рассмотреть, что там происходит. Порывы горячего ветра трепали его длинные светлые волосы, грозили сбросить в прибой. Он их не замечал. Расставив ноги, скрестив руки на груди, он выглядел такой же неотъемлемой частью острова, как древние врата рядом с ним – вросшие в камень и несокрушимые.
Каден подошел беззвучно, но шаман обернулся ему навстречу, пронзил ледяным взглядом. Между ними свистел соленый ветер.
– Ты не справился, – после долгого молчания заговорил шаман.
Вне ваниате эти слова могли бы его уколоть. Но Каден, пройдя сквозь врата, сохранил отрешенность, а в храме пустоты обвинение прозвучало для него простой констатацией факта.
– Да, – ответил он.
Шаман долго разглядывал его, потом снова повернулся к морю:
– Я пойду сам.
– Нет смысла. Адер ничего не скрывает. Она вытащила Тристе из тюрьмы.
– И где девчонка?
– Сбежала, – сказал Каден.
Длинный Кулак покачал головой. Тихо брякнули висевшие на кожаных шнурках кости у него на шее.
– Тогда сделаем иначе.
– Как? – спросил Каден.
– Я убью того кшештрим прежде, чем он ее разыщет.
План был безумным – если заслуживал называться планом. Ил Торнью не занимали ни ургулы, ни Аннур, ни Каден, ни Адер, ни Нетесаный трон. Ему нужны были боги, он хотел дотянуться до них мечом, а Длинный Кулак готов был сам идти к нему в руки. Возможно, у шамана хватило бы сил справиться с полководцем-кшештрим, убить его… А может быть, это была ловушка.
– Ты не сможешь его убить, – сказал Каден.
Шаман опять обернулся к Кадену, растянул губы в презрительной усмешке:
– Ты лучше меня знаешь предел моей силы?
– Тут дело не в силе, а в расчете. Ты, как бы ни относился к кшештрим, понимаешь, сколь обширен разум ил Торньи. Понимаешь, что он ничего не упустит. Если бы ты мог его убить, попросту войдя в его лагерь, сделал бы так много месяцев назад, и твои ургулы уже растоптали бы весь Аннур.
Длинный Кулак оскалил зубы, но промолчал.
– Ты понимаешь, – негромко продолжал Каден, – что, атаковав ил Торнью сейчас, на его территории, проиграешь. Он уничтожит занятое тобой тело и отрежет тебя от этого мира.
– Думаешь, ты способен понять разум существа, с которым даже не встречался?
– Познавать чужой разум можно по-разному, – ответил Каден.
«А что твой разум, Тристе? – подумал он. – О чем твои мысли? Где ты прячешься?»
Закрыв глаза, он бережно снял с себя бесконечную скорлупу ваниате, переместился из безграничной пустоты в сознание молодой женщины. Поначалу пространство ее мыслей оставалось недоступным, непостижимым. Каден отстранил нетерпение, смирившись с долгим и упорным трудом воображения, заставил себя забыть о тяжести присутствия Длинного Кулака, и медленно-медленно, как распускается первый слепой теплый бутон, в его разуме начал прорастать разум Тристе.
Долгое время бешра-ан открывало ему только эмоции, огромные полотна ярости и боли, пеленающие, ограничивающие разум. О детстве Тристе Каден знал мало, но последние годы состояли из страдания и предательств. Мир обходился с ней жестоко или отворачивался от нее. Богиня ее предала, отец предал и, самое жестокое, – предала мать. Тристе не могла даже восстать против них: Сьена слишком глубоко скрывалась, а обоих родителей сильная рука Ананшаэля унесла в места, недоступные человеку.
«Вот бы и мне туда, – развернулась в сознании Кадена мысль Тристе. – В места, недоступные человеку. Туда, где я никто, на край света…»
И тут, удивительнее кеннинга личей, слова – ее слова – обрели форму. Воображаемое стало реальным, Каден вспомнил голос Тристе, звучавший из сумрака ее клетки, сквозь пьяную муть и настороженность прорвавшийся к подобию искренности.
«Ушла бы куда-нибудь. Как можно дальше от вашего дворца, поцелуй его Кент. Мать рассказывала о деревушке в оазисе под горами Анказа, на самом краю Мертвых солончаков. Дальше от мира и быть невозможно, – говорила она. – Я бы добралась туда. В ту деревню. Вот куда…»
Каден распахнул глаза.
Не слишком надежная опора – даже не догадка, несколько пьяных фраз, произнесенных в тоске и ярости. И все же, когда он погрузился в поток ее чувств, это прозвучало разумно. Пустыни на западе Моира. Дальше ей из Аннура не добраться, а еще, отправившись туда, она как бы будет возвращаться к себе – в места, о которых говорила еще не предавшая ее мать, где осталась частица Морьеты.
Каден повернулся к Длинному Кулаку:
– Отправимся в Анказ. – Он удивился собственной уверенности. – Там, на краю Мертвых солончаков, есть один оазис.
Взгляд шамана ударил его молотом.
– Откуда ты знаешь?
Каден покачал головой: всего не объяснишь.
– Она мне говорила.
– Говорила, куда идет, а ты забыл? – с тихой угрозой спросил шаман. – Или это какая-то дурь смертных? Ты вообразил, что солгавший мне останется жив?
– Я не лгу, – ответил Каден. – И это не дурь и не забывчивость. Человек не знает всего, что хранится в его памяти. Ее слова лежали у меня в голове, как закрытая книга на заброшенном чердаке. Я не помнил, что они там. Чтобы найти эту книгу, потребовалось время. И чтобы ее открыть, тоже.
Над ними кружили чайки, влажный поток воздуха возносил птиц все выше. Островок мог лежать в центре мира или вовсе в другом мире. Глядя в океан, легко верилось, что волны бесконечно простираются во все стороны, что не существует никакого Аннура, империи, ургулов… Только медлительное движение океанских валов, жесткая трава островка и высокая светлая фигура рядом – человеческая фигура, выдолбленная, чтобы вместить бога.
– Зачем ей в Анказ? – спросил Длинный Кулак.
– Она искала пустоты и красоты. Места, где ее никто не найдет. – Это желание показалось ему вполне здравым. – Нам надо попасть туда первыми.
– Ты ставишь все на догадку?
– Это не догадка.
Длинный Кулак повернулся к Кадену, подцепил пальцем подбородок и, запустив острый ноготь под челюсть, медленно, плавно, с ужасающей силой оторвал Кадена от земли. Боль горела ярче пламени. Палец грозил задушить. Руки Кадена рвались взметнуться, вцепиться в эту изрезанную шрамами руку, но он подавил непроизвольное движение, ожидая, когда Владыка Боли скажет, что собирался.
– Если ты мне солгал, – процедил наконец Длинный Кулак, – или если ошибся, я вскрою тебя, как рыбу. Я буду сжимать твои легкие, как мехи, и слушать твой вопль.
– Если я лгу, – сквозь агонию боли проговорил Каден, – или ошибся, я покойник. Как и все мы.
Эти голубые глаза удерживали его еще мгновение, а потом Каден свалился. Он ударился о каменистую землю, покатился к морю, едва удержался в нескольких дюймах от обрыва. Длинный Кулак следил за ним, словно любопытствуя, упадет или нет. Каден не упал, и тогда шаман медленно кивнул:
– Значит, идем в Анказ.
– Не сразу, – с усилием покачал головой Каден.
Глаза ургула превратились в щелки.
– Нас всего двое, – напомнил Каден, – а мир велик. Нужны еще люди.
– Ишшин, – помолчав, сказал Длинный Кулак.
– Они могут проходить во врата, – кивнул Каден. – Хотя бы некоторые из них.
– А если тот кшештрим со своими солдатами охотится на девушку, нам тоже нужны солдаты.
Каден заморгал:
– Если бы ил Торнья что-то прослышал, Тристе бы уже не было в живых. Правду знает только Киль. Киль и Адер.
– Ты готов так много поставить на неведение кенаранга? – Шаман просверлил его глазами. – Не ты ли только что вещал мне о его всесильном разуме?
– Хорошо, – согласился Каден. – Лишняя причина взять людей, обученных убивать кшештрим. Ты ведь потому и присоединился к ним когда-то?
– Среди прочего, – коротко кивнул шаман. – Возьмем охотников.
Каден набрал в грудь воздуха.
– И еще одного, – тихо, но твердо потребовал он. – Рампури Тана.
Лицо шамана застыло.
– Монах – отступник. Он убивал своих братьев.
– Он помог мне бежать.
– Именно. И за то заключен в тюрьму.
– Так вытащи его.

Мертвое Сердце пропахло солью и несвежей рыбой, застоялой духотой и камнем, дымом, кровью, мочой. Вонь не просто била в нос. Она облепляла кожу и язык, забивала легкие, впитывалась в поры, въедалась навсегда – не отмыть и не отскрести. Каден, конечно, помнил этот запах по долгим неделям заточения в ишшинской крепости, но память, даже память монаха хин, несовершенна – протекающий сосуд, пыльное зеркало. Реальная крепость – холодная, древняя, неприступная – давила, как не давит никакое воспоминание.
А еще там были сами ишшин. Их осязаемая ненависть. Приказ Длинного Кулака связывал подчиненных, но внутри крепости Длинный Кулак немедленно растворился в одном из боковых коридоров, бросив Кадена в руках двух знакомцев – тех, кто побывал на островке с кента в день пленения Тана; в день, когда Тристе погубила Экхарда Матола, изрубив, как топором, его собственной похотью. Приказы приказами, но эти люди долго лелеяли ненависть, и сейчас, когда они вели Кадена к тюремным камерам – один впереди, другой за спиной, – ему трудно было удержаться от мысли, что он напрасно сюда пришел. Трудно было отогнать чувство, что он спускается в каменное жерло крепости не для спасения Тана, а чтобы самому стать пленником.
Когда ишшин остановились наконец перед тяжелой деревянной дверью, Каден задумался, не его ли ждет эта камера. Страх подрывал опоры его спокойствия, и ваниате казалось таким заманчивым. В голове прозвучало эхо предостережений Киля, и он устоял перед искушением.
– Поспеши, – бросил тот стражник, что был выше ростом. – Горм хочет уйти до ночи.
Как они в подземелье Мертвого Сердца отличали день от ночи, оставалось для Кадена загадкой. Однако он кивнул – двое мужчин помешкали и удалились, предоставив ему самому отыскивать обратную дорогу.
Каден, несмотря на подстегивавшие его опасения, надолго застыл перед дверью. В руке сердито шипел светильник, захлебывался нечистым маслом. Каден поставил его на камень, но не спешил поднять стальной засов. Ему вдруг показалось, что слишком уж просто все выходит. Если для освобождения старого умиала достаточно было попросить, почему он не просил раньше? Почему бросил прикрывшего его побег старого монаха в ледяной тьме, где ему грозили пыточные инструменты прежних собратьев?
Раскаяние было ему непривычно. На свете полным-полно людей, которых подвел Каден, – тысячи, десятки тысяч умирали от голода, страдали и гибли из-за его решений. Но Рампури Тан, в отличие от тех тысяч, был не абстрактной цифрой, выведенной на листе усталым клерком. Каден, к чему бы он ни пришел, выжил в горящем Ашк-лане, в Мертвом Сердце и после того только благодаря Рампури Тану. Такой долг не оплатить.
Но если Тан его чему-то и научил, то тому, как бессмысленно задерживаться на подобных чувствах.
И то, что Каден умел отодвинуть от себя чувство вины, запереть его в темном огороженном уголке разума, тоже было наследство беспощадного наставника. Так что, когда Каден наконец отодвинул засов и потянул на себя дверь, он ничего не чувствовал. Ни вины, ни страха – ничего. Он отпустил от себя чувства и, презрев совет Киля, соскользнул в ваниате, заслонился пустотой, как щитом, и шагнул в темноту навстречу учителю.
Он решил сначала, что ошибся камерой. Человек, сидевший, поджав скрещенные ноги, посередине, ростом походил на Рампури Тана, но был много худее – до того истощен, что темная кожа туго обтянула мышцы и кости. Он был наг, совершено наг, так что Кадену видны были выпуклые шрамы на плечах и груди – древние письмена Мешкента на несовершенном палимпсесте тела. Рампури Тан, согласно обычаю хин, гладко выбривал голову. А у этого черные с густой сединой волосы свисали почти до плеч, скрывая обросшее бородой лицо. Каден помнил его человеком-скалой, а перед ним был едва ли не призрак. Зато голос, когда узник наконец заговорил, звучал по-прежнему – каменно-твердо и сурово.
– Ты дурак, что вернулся.
Каден из своего ваниате рассмотрел его слова.
– Мир переменился, – помедлив, ответил он.
– Тебя обманывают поверхностные перемены, – покачал головой Тан. – Река остается прежней, как бы ни играли на ней волны.
– Как это понимать?
– Здесь опасно.
– Всюду опасно, – тихо ответил Каден. – Опасно в Аннуре. Опасно в Рассветном дворце. Я вернулся, потому что так надо.
Только теперь Тан поднял голову. Отсвет лампы заблестел в темных глазах. Он медленно разогнул ноги, встал.
– Зачем?
Удивительно, как мало времени ушло на объяснения. Кадену представлялось, что придется долго повествовать о распаде империи, о возращении богов, о том, как существование всего рода человеческого зависло над пропастью. Но изнутри ваниате ему виделись лишь сроки и события, наблюдения, выводы, а угроза гибели миллионов естественным образом вытекала из их сочетания. Каден выложил перед наставником факты, как редкого жучка, приколотого булавкой к дощечке.
Казалось, его откровения нисколько не тронули Тана. Ничуть не встревожили. Он молча выслушал – неподвижный, как каменные стены вокруг, в перебегающем по коже отблеске лампы. И когда Каден договорил, учитель остался неподвижен, еще с десяток ударов сердца смотрел в темноту, прежде чем произнести:
– И ты в это поверил.
– Да, – кивнул Каден.
– А если ты ошибся?
– В чем?
– Во всем. Если эти боги – вовсе не боги?
Каден уставился в пустое пространство между собой и Таном:
– Я слышал Сьену. И Мешкента.
– Ты слышал слова. Божественность ты им приписал.
– Они проходят во врата. Они обладают огромной силой.
– И кшештрим проходят во врата, – парировал Тан. – И среди кшештрим бывают личи.
– Длинный Кулак воюет с Раном ил Торньей…
– Кажется, что воюет, – отрезал монах.
Каден моргнул.
– На северном фронте погибли тысячи, – не сразу выдавил он в ответ. – И даже больше. Эта война – не мираж.
– Смерти людей для кшештрим ничего не значат.
– Но зачем? – спросил Каден. – Зачем им нас обманывать?
Тан заглянул ему в глаза:
– Чтобы погубить.
– Не сходится, – покачал головой Каден. – Киль помогает мне остановить ил Торнью. Длинный Кулак, пока я ему не сказал, не знал ни о Тристе, ни о Сьене.
– Ты слушаешь их слова. Смотришь на их лица. А надо смотреть, что из-за них происходит с миром.
– Я смотрел. Пока ты прозябал тут в темноте, я каждый день смотрел.
– Видно, свет ослепил тебя.
Каден оглядел фигуру бывшего наставника. Тан так и сидел посреди камеры. Тяжелая дверь осталась открытой, но монах не уделил ей и взгляда. Он, казалось, был вполне равнодушен к возвращенной свободе.
– И чего же я не увидел? – спросил Каден.
Он даже в ваниате снова почувствовал себя послушником, ломающим голову над вопросами умиала, тщетно ищущим в них смысл и логику.
– Они все кшештрим. – ответил Тан. – Ил Торнья и Длинный Кулак. Киль и Тристе. Они кшештрим, они в союзе друг с другом, и они берут верх.
– Нет, – покачал головой Каден.
– Ил Торнья с Длинным Кулаком представляются врагами, но кого они уничтожают? – Тан подвесил этот вопрос в воздухе и недолго помолчал. – Они уничтожают тебя. Нас. Человечество. Ты сам-то слышал, что мне рассказываешь? Длинный Кулак много десятилетий назад подчинил себе ишшин. Под именем Кровавого Горма он возвысился до их главы, правил Мертвым Сердцем и его людьми. Но разве он использовал власть для нападения на ил Торнью? Нет. Ил Торнья захватил твой трон, и для чего же? Чтобы сражаться против Длинного Кулака при полном равновесии сил – в таком сражении толпами гибнут люди, а эти двое целы и невредимы и зачастую остаются за мили от поля боя. Тристе с Килем убедили тебя выпотрошить Аннур изнутри, убить несчетное множество его граждан, а потом, когда Тристе попала за решетку, Ран ил Торнья нашел способ устроить ей побег. Они кружатся друг с другом в танце, изображая выпады и угрозы, а страдают люди, гибнут люди.
Монах умолк, но пустота вокруг Кадена и внутри его еще дрожала огромным невидимым колоколом, отзываясь звоном в костях. Он не мог поверить. Вся ткань прошедшего года сплеталась из борьбы Длинного Кулака с ил Торньей – борьбы между божеством во плоти и стремящимся его уничтожить кшештрим. Но… откуда взялась у Кадена эта идея? От Киля, а он тоже кшештрим, которого, при всех его уверениях в преданности Аннуру и якобы увлеченности человеческим родом, Каден нашел прозябающим в темнице ишшин.
Так ли?
Если Длинный Кулак под именем Кровавого Горма правил Мертвым Сердцем, он мог подставить Кадену Киля. Подсунуть советника, который, вернувшись с ним в Аннур, убедил бы Кадена подкосить основание собственной империи – империи, игравшей ключевую роль в охране древних врат от возвращающихся кшештрим.
– Не может быть, – пробормотал Каден и, услышав свои слова, почувствовал: может.
В памяти встал Киль над игровой доской. Кшештрим проводил в этих играх несчетные часы – воевал сам с собой, передвигал камешки-фишки на гладкой доске, с тихим стуком чередуя их: черный, белый, черный, белый… Каден, как и все, знал эту игру, но решения Киля оставляли его в недоумении, казались бессмысленными. Историк вместо классических позиций и атак делал самоубийственные с виду ходы, продвигал одинокую фигуру в глубину вражеских позиций, разбивал фронт бросающимися в глаза промахами, вел атаку вразброд, казалось – к неизбежному поражению. И только в конце игры Каден различал истинную структуру замысла, с самого начала скрытую под мнимым хаосом.
– Они тобой играли, Каден, – тихо проговорил Рампури Тан. – Они нами всеми играли.
Прозвучавшие слова долго лежали перед ними, холодные, как камни вокруг. Каден вглядывался в лицо Киля – ясное, неподвижное в янтаре его памяти, а потом в лицо Тристе, в лицо Длинного Кулака. Могла ли ярость шамана быть игрой, заученной за тысячи лет ролью? Могло ли быть подделкой, расчетливым представлением горе Тристе, ее страх и мука? Из ваниате все это представлялось вероятным, и он, после долгого размышления, отпустил транс.
Вне пустоты Каден показался себе голым. Было холодно. По коже пробегал озноб, а глубже, между мышцами и костями, простреливали жгучие, как яд, чувства: страх и смятение. Его тянуло снова ускользнуть в ваниате, но Каден отгородился от соблазна, разыскивая в памяти тела свои чувства при встрече с Тристе, когда девушка касалась его, рыдала или кричала.
«Жалость», – понял он.
Он ощущал жалость и еще что-то больше жалости – теплое и смутное чувство, которого не мог назвать по имени.
– Нет, – медленно ответил он.
Тан наблюдал за ним, блестя глазами из-за спутанных волос.
– Ты ошибаешься, – сказал Каден, вспоминая отчаянные рыдания Тристе в ту первую ночь в его шатре; страх в ее фиалковых глазах, ее ярость, когда Пирр в горах над монастырем убила Пирума Прумма. – Не все можно подделать.
– Опасно воображать, – помолчав, отозвался Тан, – будто ты понимаешь кшештрим. Их умы. Их возможности. Я полжизни изучал этих созданий, но я их не понял. Наш ум их не вмещает.
– Тогда почему ты решил, что понял Тристе? И Длинного Кулака? И это сидя взаперти?
– Я не утверждаю, что понял их, – покачал головой Тан. – Я делаю выводы из изложенных тобой фактов.
– Голые факты не передают всей правды. – Каден вспомнил обвившие его руки Тристе в первую ночь в Ашк-лане, слезы на ее щеках в Ассаре, тот страшный миг надежды, когда она увидела его в своей камере. – Есть другие способы познания.
– Нет, – ответил Тан, – таких не существует. Твои «другие способы» – шоры из надежд и страхов. Сними их. Мир – вот единственная правда.
– Не всегда, – возразил Каден. – Не весь. Мир, в который я вернулся, полон лжи.
– Ложь – это тоже правда.
Крошка раздражения царапнула спокойствие Кадена.
– Я начинаю сомневаться в ценности парадоксов древних хин, – сказал он.
– Это не парадокс. Кузнец кует клинки – правда. Лжец выковывает ложь – правда. Все сущее кем-то сделано. – Тан неторопливо подошел к стене, тронул ее ладонью. – Я ничего не знаю о строителе этих стен: мужчина то был или женщина, старый или молодая, но я знаю, что это стена тюрьмы.
– Тристе не загоняла меня в тюрьму. Киль меня из нее вытащил.
– Мир не сводится к одному близорукому принцу.
– А ты делаешь из моих слов вывод, что они превратили в тюремную камеру весь мир?
Тан мрачно покачал головой:
– Не в камеру. В бойню. – Устремив на Кадена свои темные глаза, он продолжал: – Никакое бешра-ан не даст тебе силы заглянуть в их сознание. Тебе открыты только их дела. То, что ими сотворено. Этому пытались научить тебя монахи в Ашк-лане, но ты уже не послушник. Теперь тебе придется платить за слепоту.
Каден смотрел мимо Тана в дальний угол камеры. Легко, так легко было вспомнить Тристе в такой же камере, рубцы и струпья на ее лице, сорванные окровавленные ногти, которыми она скребла камень темницы. Игра? Невозможно так играть.
«А возвращение богини наслаждения возможно?» – шепнул кто-то ему в ухо.
Каден наконец решился:
– Наверняка мы не узнаем, пока не найдем Тристе.
Молчание Тана походило на камень.
– Мне нужна твоя помощь, – настаивал Каден.
– Чтобы спасти ее? Или чтобы убить?
– Пока не отыщем ее, ни то ни другое невозможно. Идем со мной, помоги мне найти Тристе. Ил Торнью мы тоже найдем. Ты сам увидишь ее, увидишь Длинного Кулака и тогда скажешь, по-прежнему ли считаешь их кшештрим.
Тан не сделал ни единого движения к открытой двери. С потолка капала вода, отмеряла течение собственного непостижимого времени.
– А если именно это я и скажу?
Каден вглядывался в своего умиала, силился прочесть что-то на его непроницаемом лице.
– Тогда, – тихо ответил он наконец, – хорошо, если со мной будет человек, умеющий убивать кшештрим.

35

Если у кшештрим была причина выстроить кента на растресканной засушливой равнине Мертвых солончаков, то ее стер в пыль ветер или поглотила земля. Солнце, прибитое к не знающему облаков небу, пропекло почву до состояния камня. Несколько пробившихся сквозь нее колючек были бурыми, как сама земля, и росли так редко, словно соседство собратьев грозило их задушить. Каден с удивлением увидел следы дождя – узкие протоки и запекшиеся у подножия выбеленных скал брызги, – но и эти следы были резкими, шершавыми, прорезанными острыми, как нож, струями.
Кента стояли на дне искусственной траншеи. На сухой глине стен ясно виднелись следы кирки и лопаты, хотя на самих кента царапин не было.
– Их расчищают ишшин? – спросил Каден.
Длинный Кулак кивнул, не взглянув на врата. Первым делом шаман выбрался из ямы. Он неотрывно смотрел на северо-запад, на горизонт. Земля во все стороны была здесь плоской, как чугунная сковорода, но в той стороне, на самом краю зрения, в беспощадно голубое небо врезались окровавленные зубцы Анказских гор. Где-то там, в вечерней тени каменных утесов, лежал оазис – окаймленный пальмами клочок зелени на бурой земле, приют десятка-другого пастухов и охотников. Туда отправилась Тристе, если Каден ее верно понял. Он в сотый раз вызвал в памяти сама-ан их последнего разговора:
«Ушла бы куда-нибудь. Как можно дальше от вашего дворца, поцелуй его Кент, – говорила она, цепляясь за прутья решетки. – Мать мне рассказывала о деревушке в оазисе под горами Анказа, на самом краю Мертвых солончаков. Дальше от мира и быть невозможно. Я бы добралась туда. В ту деревню. Вот куда…»
В словах он не сомневался. Он и сейчас слышал их так явственно, как если бы Тристе шептала ему прямо в ухо. Он видел ее исказившееся лицо. Но верно ли он истолковал сказанное? Вправду ли она намеревалась отыскать оазис, укрыться в нем, или то была пустая мечта, выражение смутного желания хоть где-то скрыться от человеческих глаз? Если так, их погоня бесполезна. Она может оказаться где угодно, скитаться по обширной земле, нося в себе богиню, пока нож какого-нибудь разбойника с большой дороги не покончит с человеческим родом.
– Почему сюда? – спросил шаман, из-под ладони вглядываясь в сожженную солнцем землю.
Под таким солнцем его бледная кожа должна была вскоре пойти пузырями, но он не оберегал ее, сосредоточившись на дальних горах.
– Не сюда, – покачал головой Каден.
– Понятно, – кивнул Длинный Кулак. – К горам. Но почему? Что ее связывает с этими местами?
– Здесь пустынно, – ответил Каден.
Правда была сложнее, но он сомневался, что найдет для нее походящие слова.
– Мир полон пустоты, – мотнул космами Длинный Кулак. – И в величайших из ваших городов есть дыры и пустоты, куда никто не ходит.
– Здесь когда-то побывала ее мать. Думаю, ей хочется увидеть то, что та видела.
Шаман нахмурился:
– А что, девушка всегда говорила правду? Она не способна обмануть?
Каден и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос, и не только относительно Тристе. У него еще саднило уши от обвинений Тана: «Они с тобой играли, Каден. Со всеми нами играли…»
Правда, он убедил старшего монаха погодить с осуждением и, пока они не узнают больше, принять участие в охоте. Сейчас Тан был где-то на востоке, вел тех ишшин, что могли пройти кента, за восточные врата Моира. Они надеялись взять след Тристе, догнать ее, а если не ее, так, может быть, перехватить ил Торнью.
Если Тристе действительно здесь. Если кенаранг, чтобы найти ее, оставил свой пост на севере. Одни догадки, бешра-ан и отчаяние, но ничего лучшего они придумать не сумели, и любой план был лучше, чем сидеть в Аннуре или Мертвом Сердце, пока не захлопнется устроенная кенарангом ловушка.
– Тристе незачем было лгать, – подумав, отозвался Каден. – Она не могла знать, что через несколько недель окажется на свободе.
Шаман сплюнул на пропеченную землю.
– Зато, оказавшись на свободе, она могла припомнить тот разговор. И направиться куда угодно, лишь бы не сюда.
– Нет, – перебирая свои воспоминания, возразил Каден. – Она была пьяна адаманфом. Почти бредила. И сказано это было мельком, невзначай. Такое не запоминается.
– Тонкая нить, – заметил шаман. – А если она оборвется, мы окажемся далеко от главных событий и вернемся не скоро.
Каден кивнул и снова обернулся к кента. Из Мертвого Сердца они ступили на затерянный в океане безымянный островок, а потом еще на два или три дневных перехода в Анказ – все в пару десятков шагов. От такого содрогалась душа. Короли за такую власть пошли бы на убийство. Императоры и убивали. Но это было еще не все. Ближайшие врата вывели их за сотню миль от нужного оазиса – если его вообще удастся найти.
– А ты не мог бы, – спросил Каден, изучая арку, – построить еще одни?
Длинный Кулак обернулся к нему.
– Ты понимаешь, о чем просишь?
– Нет, не понимаю. Но кшештрим их строили, а ты больше чем кшештрим.
– Тогда кшештрим создали и пространство между звездами.
Каден тряхнул головой:
– То есть?.. Кента были всегда?
– Кента – не то что камень или сталь, – сказал Длинный Кулак. – Они не вещественны. Не часть этого мира.
Арка поблескивала, ее серебристый материал в пылающем солнце выглядел до странного тусклым. Сквозь нее Кадену открывалась та же растресканная глина: наполовину камень, наполовину грязь.
– Не понимаю, – признался Каден.
– Твой мир подобен стене, – ответил ургул. – Кшештрим пробили в ней дыры, но дыры – это не стена, и не кшештрим создали то, что лежит по ту сторону.
– А ты не мог бы пробить еще дыру?
– Их это уничтожило, – жестко и ровно, как пустыня вокруг них, прозвучал ответ шамана. – Всех и навсегда. Я не стану больше необходимого вмешиваться во владения Безымянного.
Голос шамана неуловимо изменился, и Каден, не понимая этой перемены, вместе с ним отвернулся от кента к крошечными пикам на западе, в надежде найти где-то там девушку и богиню – найти живыми.

Необходимость спешить донимала обоих острым шипом в нежной коже, но нельзя двигаться быстрее возможного. Длинный Кулак немилосердно гнал вперед, а Кадену изменило собственное тело. Еще год назад он носился по Костистым горам, дни напролет бежал, уходя от эдолийцев. Но за год сидячей жизни, когда пробежки по Вороньему Кругу сменились спорами в совете, у него размякли и ноги, и легкие. Шаман ждать не желал. Они шли день, шли ночь, наслаждаясь прохладой при свете круглой, низко стоящей луны. И следующий день шли, останавливаясь только затем, чтобы подкрепиться сушеными плодами из заплечного мешка Кадена. Все же под конец второго дня даже богу пришлось смириться со слабостью избранной им плоти, и под кровавым закатом они разбили на плоской земле нехитрый лагерь.
Ночь выдалась на удивление прохладной, но дров здесь не было, и Каден, вдоволь напившись, подложил под голову мех и откинулся на спину. В Костистых горах ему сто раз выпадал ночлег и похуже, так что он думал сразу заснуть. Но его тело, впервые после выхода из кента получив передышку, остыло, занемело и взялось ноющей болью. Боковые мышцы бедер свело так, что под пальцами, когда он попытался их разминать, казались каменными. Ничего не добившись, он снова лег и отдался боли, как теплу в холодной ночи.
Длинный Кулак не ложился. Сидел с поджатыми ногами, лицом на северо-запад, сложив на коленях руки. Знакомое положение – Каден провел в таком полжизни: сидел, пел, рисовал, мерно дышал. Но ургульский вождь не пел и не рисовал, в его позе было нечто неуловимо хищное, не сочетающееся с покоем. Открытые глаза сверкали острыми звездными блестками.
Каден наблюдал за спутником, чувствуя, как беспокойной змеей сворачивает и разворачивает свои кольца тревога. С похода на Поясницу вбитое в него монахами спокойствие давалось все трудней. Ваниате ускользало из рук. А войдя в транс, он все равно ощущал свои страхи и надежды как неслышимый, но осязаемый звук. И на языке висел переспелый, гнилостный привкус отчаяния.
Шаман в эти дни его почти не замечал – широко шагал по сухой земле, устремив взгляд к горизонту. Когда же Длинный Кулак обращал глаза на Кадена, внутри у того что-то вздрагивало. Можно было бы сбежать в ваниате, но Каден не забыл, как легко его спутник разбил транс, и не сомневался, что шаман может повторить это по первой прихоти. Их соседство походило на соседство со скалистым львом – тело Кадена просилось бежать, да только смысла не было. Как и смысла драться. Оставалось одно: держаться спокойно в надежде, что зверь не обратит на тебя внимания, и Каден сохранял спокойствие, смотрел под ноги, на трещины в земле и старался не ломать голову над назойливыми, как летние мухи, вопросами.
Но сейчас ни ему, ни шаману не на что было отвлечься. Ночь лишила землю красок и форм, заменила бурый цвет земли и красноту приблизившихся гор серыми и черными тонами.
Звезды горели ярко, но их молчаливый блеск ничего не значил, и Каден в конце концов отвел от них взгляд. Длинный Кулак виделся ему четкой тенью, вырубленной резцом в сплошной темноте. Его лица Каден не различал. Так ему было легче говорить.
– Кем он был?
Длинный Кулак отозвался не сразу. Помолчав, он провел себе пальцем по середине груди, словно вскрывая кожу и кости под ней.
– Тот, кто жил в этом теле до меня?
Каден кивнул.
– Это не важно, – ответил шаман.
– Ты мог выбрать любого?
– Нет, конечно. Человеческий разум тесен и грязен. Войти в него мне было не легче, чем тебе забраться в набитую камнями бочку. – Бог заговорил жестче: – Глупо поступила Сьена, решившись вломиться в неподготовленную голову, занятую жирным, разбухшим собственным «я».
Ветер просеивал камни, как зерно, – словно в них было что-то ценное, что стоит сохранить.
– Неподготовленную? – переспросил Каден.
На сей раз Длинный Кулак ткнул себя пальцем между глазами:
– Такие, как ты, могут вырезать из себя часть. Это возможно, но случается редко. В освободившееся пространство вошел я.
– Ваниате? – захлопал глазами Каден.
– Извращение, – прорычал Длинный Кулак. – Насмешка. Пустота, о которой говорю я, рождается не из обрывков мантр и не от бесконечного сидения на пятках.
– Из чего же?
– Из поклонения. Почитания. Из молитв и жертв. Самые преданные из вас отдают часть себя. Пылкая вера того существа превратила его в подходящий для меня сосуд.
Каден окинул взглядом неподвижную тень вождя и отвернулся к проколотому звездами небу на севере. Язык, на котором говорил шаман, был близок к языку хин – пустота, пространство… Но он отметил еще и слова о страстях.
– Тристе, – снова заговорил Каден, – воспитывали в храме Сьены. Ее обучали служению…
– Не каждая, кто произносит молитвы, – жрица, – перебил Длинный Кулак. – Будь она предана своей богине, истинно предана, Сьена не попала бы в грязную тюрьму слишком человеческого разума.
Падающая звезда прорезала ночь белым шрамом.
– Как это будет? – спросил Каден. – Если ил Торнья захватит Тристе, убьет ее… На что это будет похоже?
Шаман не проронил ни слова и не шевельнулся. Каден усомнился на миг, задал он вопрос вслух или только мысленно. А когда Длинный Кулак все же ответил, то заговорил, не поворачивая головы, словно обращался к ночному горизонту:
– Смерть богини до краев наполнит чашу ваших страданий.
Каден нахмурил брови:
– Разве ты не этого желаешь? Ты принял этот облик, чтобы вбить клин войны в Аннур, распространить власть страдания по всему Вашшу и Эридрое.
– Я принял этот облик, чтобы восстановить захиревший мир.
– Мир жестокости и насилия? Заразить его страданием и кровопролитием?
Длинный Кулак медленно покачал головой:
– Зараза – ваша империя. Она извращает вашу суть. Мы, я и Сьена, вылепили из сухой плоти кшештрим нечто прекрасное. Мы усовершенствовали их, выпустили наружу крик блаженства и страдания. Мы одарили их.
– Одарили? – спросил Каден. – Чем?
– Мы подарили им мир. Кшештрим, как мужчина, касающийся женщины рукой в толстой кожаной перчатке, ничего не чувствовали. Мы сняли эти перчатки. Мы дали вам возможность ощущать мир, в котором вы живете и который живет в вас. Тысячи лет после гибели кшештрим люди обитали нагими в лесах. Прекрасными, окровавленными вы вышли на равнины. А потом власть взял Аннур, принудил вас к немоте и уродству. Обратил вас в рабов.
– Разве запрет убивать детей на кровавых алтарях – рабство? И запрет на насилие над невинными?
Смех Длинного Кулака прозвучал как дальний гром.
– В переулках ваших городов гниют детские трупы. Ваши поля кишат изнасилованными, те лелеют память о насилии, как зеленые ростки. Они страдают, но в их страдании нет величия. Вы осквернили святыню, подчинив ее чиновникам и законам.
– Законы Аннура защищают людей.
– Ваши законы – шоры. Они помогают вам закрывать глаза. Вы без конца проливаете кровь – больше, чем все ургулы и племена Поясницы, вместе взятые, – но не чтите ее. По мановению пальца императора вырезают целые народы. Купец, переложив груду монет, обращает в рабство тысячи людей. Он не видит лиц тех, на ком смыкаются оковы. Он не чувствует на руках их теплой крови. Он не слышит их воплей, он не старается настроить их мелодию. В его насилии нет музыки.
Каден чувствовал, как его уносит в беспредельный океан ночи. Слова Длинного Кулака – о музыке и насилии, о восторгах и скверне – смущали разум, но и завораживали, словно его речь была неведомыми землями, темными, как эти солончаковые равнины, и человеку в них так же легко было затеряться. Каден ясно сознавал все несовершенства Аннура, но, уж конечно, империя была лучше соперничества сотен владык, терзавших войнами землю и ее жителей. Уж конечно, страдания бесчисленных аннурских рабов не перевешивали смерти младенцев, оторванных от материнской груди, не перевешивали целых армий пленников, подвергнутых оскоплению, изувеченных, перебитых. Не перевешивали целых наций, уничтоженных за то, что говорили не на том языке, не так одевались, поклонялись не у тех алтарей. Уж конечно, на весах справедливости Аннур оказался лучше того, что было до него, лучше того мира, который хотел вернуть Длинный Кулак.
А впрочем, много ли Каден знал об Аннуре? Много ли он знал о мире? Его первые годы прошли в роскоши Рассветного дворца, а затем вся жизнь свелась к отдаленному монастырю, где козы и вороны превосходили числом людей. Что он знал о Домбанге и Сиа, о Моире и Лудгвене, да хотя бы и об аннурских городах? Рыбацкие деревушки и поселки лесорубов, лагеря рудокопов на склонах Ромсдальских гор и террасы рисовых полей Сиа… Он указал бы их на карте, но не более того. Что он знал о жизни в тех местах? Что мог сказать об аннурском правосудии, аннурском мире, аннурском процветании, не повторяя подслушанных в детстве самовосхвалений министров и клерков?
Он опустил ладонь на глину рядом с собой, ища опоры взбаламученным мыслям в твердой земле. Он хотел уцепиться взглядом за силуэты гор, но в густой тьме невозможно было отличить вершины от сгустившихся на горизонте облаков. Моряки умели находить путь по звездам, но здесь и звезды были не те, что в Ашк-лане: знакомые созвездия странно перекосились на небе, и к тому же звезды двигались.
– Если ты в этом уверен, – наконец сказал Каден, – если ты думаешь, что мы недостаточно глубоко уходим в свои страдания и недостаточно наслаждаемся чужими несчастьями, почему тебя заботит судьба Тристе? Сьены?
С этого вопроса он начал разговор и сейчас вернулся к нему, как возвращаются в отправную точку, чтобы отыскать потерянную тропу.
И шаман впервые повернулся к нему:
– Это Сьена делает вас тем, что вы есть, – она и я, мы вместе. Без нее вы разлетитесь вдребезги, как миллионы разбитых о камень лютен. Пропадут целые октавы. Что есть мука без надежды? Что ненависть без обещания любви? Что есть боль там, где нет ничего, кроме боли?
Каден попытался осмыслить его слова.
– Любовь и надежда, – с запинкой заговорил он. – Их создали Орелла, Эйра… Младшие боги…
– Без нас они ничто.
– Ваши дети…
– В ящиках твоих слов не умещается истина, – оборвал Кадена Длинный Кулак.
– Какова же она?
– Мы – не эта плоть. – Тень человека коснулась груди темным пальцем. – Мы не звери, с криком вытесненные из чресел других зверей. Женщина может отдаться десятку мужчин, родить десять детей и умереть. Плоть, рожденная из ее плоти, – не ее плоть. Дети переживут ее смерть. С нами не так.
Каден заметил, что не дышит, и медленно, беззвучно выдохнул. А когда снова вдохнул, ночной воздух остудил ему горло и легкие. Темнота внутри, в почти полной пустоте собственного существа, представилась ему нечеловеческим дитятей, тяжелым, как плоть, но бесплотным, леденящим, как сама ночь, неподвижным, как нечто уже неживое.
– Если младшие боги – это не ваши дети, – не громче шепота выдохнул он, – что же они такое?
– Наши сны, – ответил Длинный Кулак.
– Не может быть, – покачал головой Каден. – Они существуют. Во времена войн с кшештрим они так же, как вы теперь, принимали человеческий образ.
– Сны существуют.
– Но ты говоришь, младшие боги – часть тебя. Они делают, что ты скажешь?
– Разве создания твоих снов исполняют твои желания? Разве кошмары подчиняются твоей воле? Они, наши дети, покорны собственной природе, и все же они – наши сны.
– А без вас… – медленно проговорил Каден, и каждое слово шевелило тонкие волоски у него на коже, – без вас они умрут.
– Смерть! – презрительно бросил Длинный Кулак; казалось, впервые за эту ночь он рассердился. – Эта собирательница костей не имеет власти над богами.
– И все же младшие боги тоже в опасности, – настаивал Каден. – Угрожая тебе и Сьене, ил Торнья угрожает им.
Шаман чуть наклонил голову:
– Где некому видеть сны, там нет снов, – по крайней мере, им недостанет силы коснуться вашего мира, расцветить ваши души.
– Вот он чего хочет, – понял Каден. – Ил Торнья… Если он уничтожит вас, мы снова станем кшештрим. Киль прав.
– Станете кшештрим или безумцами.
– А если бы ты выжил, а Тристе нет? – спросил Каден. – Что сталось бы с нами тогда?
– Вы, все вы, – марионетки. Мы держим в руках ваши нити. Вы в этом мире движетесь благодаря равновесию – между Эйрой и Маатом, Кавераа и Хекетом.
– А если ил Торнья нарушит равновесие?
– Представь себе куклу, – сказал шаман, – дергающуюся в попытке танцевать и задыхающуюся в петле собственных оборванных нитей.
Уснув наконец, Каден видел во сне крепкую, как стальной канат, нить, обвившую ему горло. Он проснулся под налетающей с юга песчаной бурей и решил сперва, что и это сон. Небо над ним оставалось еще прозрачно чистым, солнце беспощадным глазом горело в немигающей синеве. Невозможно было вообразить перемену погоды, но с юга надвигалась темная стена, налетала так быстро, что они едва успели натянуть палатку.
Длинный Кулак закончил и встал, скаля зубы и вглядываясь сквозь стену бури. Ветер трепал его волосы и одежду из шкур.
– В Мертвых солончаках такое называют «скребком Хала». Сильные бури губили, бывало, целые караваны.
Каден ощущал на языке шершавый, ржавый вкус пыли.
– У нас палатка. Ты говорил, она для того и сшита.
Длинный Кулак обратил к нему взгляд голубых глаз. В них горела злоба, если не бешенство.
– Я не о нас тревожусь. Палатка выдержит, хотя буря может задержать нас на неделю и более. Но если девушка, как ты говорил, идет на запад и буря застигнет ее без укрытия, кшештрим не придется за ней гоняться. Ветер и песок обдерут ее до костей.

36

У истоков Хааг, сбегающий из ледяных высокогорных ущелий, был быстрым, пенистым, холодным. И это Валин тоже помнил по годам тренировок, по картам, которые заучивал в Гнезде. За несчетные века река прорыла между восточным и западным берегами глубокое русло. Она была не так широка, как Черная или Белая у их слияния, но и такая представляла собой преграду. И, хуже того, была бурной.
Он услышал реку за полдня пути: сквозь шум ломившихся через лес лошадей пробился рокот бурного течения. Поначалу он был не более чем зуд в ухе – дрожь, может быть мнимая, в костях. Но мало-помалу рокот перешел в рев, заглушивший все лесные звуки, так что казалось, смолкли разом все стрекотавшие в ветвях белки, все дятлы и фыркающие дикобразы – будто умерли.
Звук вызывал в памяти картину: река бьется о валуны размером с дом, мечется в каменистом ложе, на сорок футов взметает в воздух брызги. Теперь он и чуял ее – железо и сланец во влажном утреннем ветре. Эргад стоял на западном, высоком, как гора, утесе, заслонявшем собой небосклон. Замок возник раньше города, когда северо-восточные пределы Ниша охраняла единственная крепость. Со временем войны утихли, и вокруг крепости выросло поселение, перевалочный пункт для купцов, спускающихся с гор Ромсдаля или снующих между северными атрепиями. Город сотню лет не знал сражений, но когда Валин видел его в последний раз, выглядел готовым к осаде, глухие стены грозно смотрели бойницами на несущийся внизу поток.
Через реку был перекинут один мост. Много лет назад инструктор целое утро толковал кадетам про этот мост, объяснял, как он строился, указывал на слабые места и на его важность для благополучия города… Валин почти все забыл с тех пор, но помнил главное: выше Лована через Хааг нет переправы, кроме этого моста. Тот, кто держит мост, держит всю юго-восточную четверть Вашша.
Судя по яростному шуму битвы, отраженному от речных берегов, этот урок усвоил не один Валин. До Хаага оставалась еще почти миля, но и на таком расстоянии он, укрывшись в тенях лесной опушки, различал скрежет стали о сталь, громоподобные удары месящих землю копыт, зверский вой тысяч глоток, изрыгающих ярость, смятение, боль. Валин так долго прожил в тиши северных лесов, что почти забыл этот тысячеголосый рев войны.
Сейчас он купался в этом реве, старался вычленить в зубчатых волнах звука порядок, структуру. Порой из месива, как выброшенный бурным морем камень, вылетало слово или фраза – приказ, мольба, предсмертный крик. Все сражение разворачивалось ниже по течению, но казалось, ургулы располагались на северном и восточном его краях и пробивались на запад.
– Мост, – тихо пробормотал Валин. – Всадники рвутся к мосту.
Блоха только хмыкнул и принялся рыться в своем мешке. Чуть погодя щелкнули раздвигающиеся линзы трубы.
– Дайте людям целый мир на двоих, – изрек Ньют, – и они поубивают друг друга за клочок земли.
Невеселый афоризм, но если Афориста заботила творящаяся внизу резня, Валин не слышал этого в его голосе и не чуял. Несло, как обычно от него, дымом и селитрой, мокрой шерстью и едким потом.
– Что мне не нравится, – заметил, помолчав, Блоха, – это что аннурцы здесь не самые ярые убийцы.
Валин сомкнул веки, глубже погружаясь в мир звуков. Судя по паническим крикам, Северная армия проигрывала сражение. Валин слышал перебой сигнальных барабанов, отдающих противоречивые приказы разным отрядам: «Держаться, отступать, окопаться…» Басовитые ноты вибрирующей кожи подпирали собой скрежет стали и вопли умирающих. Он представлял прижатых к берегу людей, отстаивающих единственный, жизненно важный мост.
– Неделю назад бои шли дальше к востоку, – мрачно говорил Блоха. – И выше в горах. Что-то переменилось.
Северо-восточная часть Раалте была неподходящим местом для сражений. Первый удар по империи Длинный Кулак нанес прямо – через Черную реку у самых степей и оттуда вглубь, в самое сердце Раалте. Но после поражения у Андт-Кила оставшийся без Длинного Кулака Балендин принял командование и отвел ургулов назад, до ледяных пустынь к северу от Черной. Они шли хорошим темпом, обходя сверху истоки питающих болотистые низменности ручьев, пока не добрались до предгорий Ромсдаля. Каменистые косогоры ургульским лошадям давались не легче густых дебрей у Тысячи Озер, там же их встретил ил Торнья с Северной армией. Хуутсуу и Блоха в один голос заявляли, что два войска сцепились рогами и с тех пор много месяцев почти не двигались с места. Зима собрала дань с обеих армий, но у аннурцев через Эргад тянулись линии снабжения, а ургулам пришлось по грудь в снегу охотиться на косуль, оленей и кабанов.
– Я думал, у ургулов нет сил на большой прорыв, – сказал Валин. – Слишком изголодались.
– Так и есть, – ответила Хуутсуу.
– Не так уж они ослабели, коль оттеснили Северную армию к самому Хаагу.
– Всего на несколько миль.
– Зато важных миль, – вставил Блоха. – Прежде перед ними были только скалы и осыпи. Теперь они понимают, за что дерутся. Впервые после Андт-Кила. Ил Торнья допустил ошибку.
После этих слов все замолчали. Слушая грохот копыт, тонкие крики кочевников и лай команд легионеров, Валин пытался представить, как Ран ил Торнья, кенаранг и кшештрим, допускает ошибку. После сражения в Андт-Киле он не мог себе этого вообразить.
– Моста мой народ не возьмет, – сказала Хуутсуу. – Аннурцы его тщательно укрепили.
– Им и не надо брать мост, – ответил Блоха. – Они не собираются на ту сторону. По крайней мере, я бы не собирался. Если они запрут аннурцев в Эргаде на западном берегу, по восточному берегу Хаага откроется прямая дорога на Аннур.
– Тысяча Озер подступают к реке, – припомнил свои познания в географии Валин.
– Не вплотную, – возразил Блоха. – Есть сухая полоска водораздела. Мы как раз стоим на ее краю. Она мало где превышает несколько миль в ширину, но ургулам и того хватит, чтобы скакать во весь опор. Они в считаные дни окажутся под Аннуром.
– А легионы в южном проходе? – спросил Валин. – Как они стоят?
Он ясно слышал шум битвы, но его сводила с ума невозможность увидеть, толком разобраться в этом смешении звуков.
– Дерьмово стоят, – сказал Блоха. – Если перестроятся, перекрывая ургулам путь на юг, некому будет держать мост, да и сам Эргад, коль уж на то пошло. А обороняя мост и город, откроют дорогу в Аннур.
– Лучше пожертвовать одним городом, чем целой империей, – сказал Валин.
– Тут с тобой, похоже, не согласны. Не знаю, кто здесь командует, но заслон на южном направлении и близко не достаточен. Остальные стоят на мосту или западнее, вне досягаемости для ургулов. Сильная оборонительная позиция, но только она не то, что надо бы.
– Где этот ваш вождь? – спросила Хуутсуу. – Где ил Торнья?
От нее пахло опасливой подозрительностью. Все время, пока они озирали поле боя, она держалась в нескольких шагах от кеттрал, будто ждала нападения.
– Кенаранг, похоже, пропал, – помолчав, ответил ей Блоха.
– Пропал? – повторил Валин.
В этом слове ему почудился вогнанный в живот нож Адер – холодное, зазубренное предательство.
Они шли за Балендином – что подразумевалось с самого начала, – но сейчас, на краю сражения, оказавшись в миле от Северной армии, он понял, что весь поход, на каждом шагу, даже в мнимом безмыслии, даже во сне, в каком-то уголке его ума снова и снова вставала последняя картина, которую видели его еще живые глаза: клинок ил Торньи и, за клинком, его лицо. Валин готов был убить Балендина и с радостью убил бы, но это было лишь началом. Если уж начал резать, незачем останавливаться, пока жив Ил Торнья. И Адер…
Валин заметил, что его трясет. Он сжал поводья в кулаках, заставил себя мерно, медленно дышать и справился с дрожью. И когда наконец заговорил, голос прозвучал как добрая сталь, тронутая ржавчиной:
– Где он?
– Ушел, – просто ответил Блоха.
– Не всякий, кого ты не видишь, ушел, – заметила Хуутсуу. – Он может быть в городе. Может совещаться с другими вождями.
– Нет, – отрезал Валин.
Он потянул воздух носом, попробовал на вкус. Невозможно выпутать ниточку одного запаха из смрада, в котором смешалась моча, дерьмо, кровавое мясо, но внутри у него поселилась ужасная уверенность.
– Блоха прав. Ил Торньи здесь нет, – подытожил Валин. – Потому ургулы и продвинулись так далеко. Потому они здесь.
Сигрид сдавленно досадливо хмыкнула, шевельнулась в седле, куда-то указывая, и на половину удара сердца в воздухе, неоскверненный вонью сражения, повис тонкий запах жасмина.
– Моя безупречная спутница, – сообщил Ньют, – хотела бы отметить, что, если кенаранг и пропал, тот, кого мы намерены убить, очень даже присутствует.
– И верно, – тихо согласился Блоха. – Верно.
Валин зачем-то повернулся к северу и открыл глаза, сменив темноту на темноту, будто с этого был хоть какой-то прок.
– Где? – спросил он. – Что делает?
– Как всегда, – ответил командир крыла. – Стоит в стороне от сражения и терзает пленных.
– На возвышении? – спросил Валин.
– Разумеется. От нас примерно в полумиле к северо-востоку. Господствующая высота на этой стороне долины. Ему оттуда все видно.
– Ему все видеть ни к чему. Ему нужно, чтобы видели его. Чтобы аннурцы видели, как он убивает пленников, сдирает кожу, вырезает сердца, нанизывает на бечевку глаза. Чтобы легионеры ужасались, а ургулы трепетали. Он набирает силу. Так же, как в Андт-Киле.
– Зачем? – спросила Хуутсуу. – Что он будет делать с этой силой?
Валин развел руками:
– Не могу…
– Мост, – перебил Блоха.
– Нашим моста не взять, – повторила Хуутсуу. – И с личем не возьмут.
– Балендин не собирается его захватывать, – угрюмо пояснил Блоха. – Он хочет его обрушить.
Валин склонил голову к плечу. Новый звук – до сих пор он такого не слышал: низкая басовая нота трения камня о камень, разбитая коротким треском. Эти щелчки были поначалу редкими, будто кто-то неумело пытался взорвать кеттральские снаряды, но они становились чаще и громче, взбираясь в верхний регистр.
– Сносит мост, – сказал Блоха.
Мост рухнул через несколько мгновений: низкий грохот камней, простоявших века и уступивших новой – противоестественной – тяжести. Слепота скрыла от Валина падающих в пролом людей, придавленных тяжелыми обломками солдат, легионеров, затянутых тяжестью доспехов под буруны или прижатых к камням в неумолимом течении. Он ничего не видел, зато слышал все, вплоть до отдельных голосов, жалобных и слабых. Одни быстро стихали – жизни задувало, как свечи. Другие умирали долго.
– Надо двигаться, – сказал Блоха.
В его голосе не было ни трепета, ни горя, ни гнева. «Надо двигаться». Факт, и не более.
– Мост… – заговорил Валин.
– Нет моста. Или скоро не будет. Закончив здесь, Балендин обрушится на бедолаг в заслоне на южном направлении.
– Если мы его раньше не убьем, – уточнила Хуутсуу.
– Безнадежно, – отрезал Блоха.
Подала голос Сигрид, и Ньют перевел:
– Он полон сил. Мы и близко не подойдем.
Валин чувствовал, как вспыхнул и, подчиняясь воле, отступил гнев Хуутсуу.
– Значит, уходим снова в леса, – сказала та. – Выждем, пока он пройдет, и ударим в спину.
– Не годится, – возразил Блоха. – Ньют, ступай к заслону. Прикажешь, чтобы половина легионеров оттянулась до моей позиции. И добудь мне гонцов, не меньше двух.
Подрывник, не потрудившись ответить, ударил лошадь пятками.
– Почему это не годится? – возмутилась Хуутсуу. – Мы пришли убить лича. Нам нужна его смерть, а не кровавое месиво.
Блоха ее не услышал.
– Сиг, – спокойно и ровно заговорил он. – Продержишься здесь до темноты?
Лич долго молчала, соразмеряя и взвешивая известные только ей одной обстоятельства. На лице Валин чувствовал солнце. Невысокое, до сумерек оставалось около часа. Должно быть, Сигрид ответила жестом, потому что Блоха хмыкнул:
– Хорошо. Смотри не умирай.
Она прохрипела несколько слогов.
– Когда будет пора встать насмерть, я скажу. Только еще не пора, – ответил ей Блоха. – Дай нам время, но не ценой жизни.
Женщина, как и Ньют, не стала отвечать, просто развернула коня и ускакала на север.
– Твоя лич ничего не изменит, – сказала Хуутсуу. – Наши пробьют заслон. Стопчут ваших солдат, как траву.
– Сигрид, может, и послабее Балендина, – покачал головой Блоха, – зато она давно в игре. Если сказала, что до ночи продержится, значит продержится. Наше дело использовать это время.
– Как? – резко спросила Хуутсуу.
– Там, на юге, есть еще узкие места? – спросил Валин. – Бутылочное горлышко, где мы могли бы их перекрыть?
– Поговорим на ходу, – сказал Блоха. – Только дождемся этих двоих.
– Этих?.. – Валин вслушался.
Почти сразу он уловил приближающиеся шаги. Хриплое дыхание и частый топот слышались даже сквозь шум боя. Подбежав, двое остановились в нескольких шагах от Блохи. Запах их робости перебивал даже пот и кровь. Робости и глубокой, въевшейся в кости усталости.
– Гонцы? – спросил Блоха.
– Да. Я Джиа Чем. А это Улли. – Он замялся. – А вы…
– Просто солдаты, тоже пытаемся удержать эту кашу в котелке, – ответил Блоха.
– Но вы…
– Кеттрал, – перебил тот, которого звали Улли. – Вы ведь кеттрал?
– Да, – сказал Блоха.
И в холодном ветре возник вдруг густой и вязкий вкус надежды.
– Кеттрал здесь? – спросил Чем. – Сколько?..
– Только мы, – сказал Блоха. – Извини. Берите четырех лошадей и во весь дух скачите в Аннур. Скажите болванам, кто там на троне или около: идут ургулы. Несколько дней на подготовку у них будет. Не больше недели.
К чести гонца, он почти сразу оправился от удара:
– Как сказать, кто нас послал?
– Разве так уж важно кто? – фыркнул Блоха. – Главное, что ургулы на подходе.
– Понял, сударь.
– И имей в виду: вы – это все.
– Все? – не понял гонец.
– Кроме вас двоих, гонцов не будет. Я не учу вас делать вашу работу, но помните, что за каждую минуту промедления Аннур заплатит жизнями. Других донесений не будет. Ни птиц, ни гонцов. Вы, и все.
– Понял, сударь. А вы?
– Мы? – повторил Блоха. – Мы вас немного проводим.
– А потом?
– А потом остановимся, помашем вам вслед, развернемся и чутка повоюем.

Скачка на юг была мучительной. В лесу Валина то и дело грозили сбить с седла низкие ветки, зато отряд почти все время двигался шагом. А спуск от лесов к восточному берегу Хаага зарос травой и позволял отдать поводья, так что, хотя конь под ним был тверже на ногу, чем аннурские скакуны, Валина жестоко мотало в седле, а не видя перед собой земли, он не в состоянии был приспособиться к мелким рывкам и толчкам.
Однако вскоре он обнаружил, что недостаток зрения восполняется избытком слуха. Ко времени, когда Балендин отдал приказ об атаке смятых аннурских рядов, они успели проехать немногим более мили. Голоса лича Валин, конечно, не слышал, но этого и не требовалось. Ургулы и аннурцы, убийство и смерть, ярость и ужас слились в один звуковой вал, прорезанный звоном стали о сталь. Все, казалось бы, говорило, что легионеров сомнут первым ударом, однако Валин, галопом скача на юг, все дальше от боя, стал различать вплетенные в ткань сражения вопли лошадей. Значит, легионы все же щипали ургулов, сдерживали их хотя бы на время. Грохот сражения нарастал, но не приближался, не настигал их.
Афорист же нагнал отряд на следующей миле.
– Половину увел, – доложил он.
– А вторая половина? – спросил Блоха.
Валин слышал, как терлось о кожу жесткое сукно одежды: Афорист пожал плечами.
– Умрут. Как все люди.
– Сигрид?
– Оттягивает смерть. До ночи фронт удержит.
– Хорошо, – ответил Блоха. – Возвращайся к тем, что уходят на юг. Будь с ними. Пусть до темноты держат двойной темп. Нагоните нас завтра около полудня.
Ньют тихо присвистнул:
– Там солдаты, не кеттрал. Их другому учили. Рано или поздно всякий сломается.
– Пусть сломаются позже. Пока что они – все, что стоит между ургулами и Аннуром. Объясни им это. Смело обещай каждому поместье на побережье Ченнери, когда все кончится.
– Нет у нас поместий, чтоб их раздавать, – отметил Ньют. – К сожалению.
– Ничего, – бросил Блоха. – Когда все кончится, раздавать будет некому. К сожалению.
Афорист хихикнул, будто услышал забавную шутку:
– Порой ложь во спасение сияет ярче истины.
– Вот-вот, – кивнул Блоха. – Главное, чтобы они шевелились.
Когда Афорист удалился, Хуутсуу склонилась с седла.
– Ургулы могут скакать и ночью, – сказала она. – Надо будет, так легко догонят солдат.
– А им не надо, – возразил Блоха. – Балендин, может, и не прочь бы сразу рвануть на Аннур, но до самого города и ургулы без остановки не доскачут. И зачем им опасная скачка в темноте, когда впереди еще сотни миль?
Он снова тронул с места своего коня, и Валин почти сразу догнал его.
– Какой у нас план? – спросил он.
– План? – отозвался Блоха. – Я думал, ты разговор с гонцами слышал. Отъедем немного на юг, развернемся и будем драться.
– Для великого воина, – заметила Хуутсуу, – план очень глупый.
– Ну да, – признал Блоха. – Будь я поумней, меня бы здесь и близко не было.

План, как выяснилось, у Блохи все же был. Проведя всю ночь в седлах, подкрепляясь на ходу полосками вяленой оленины и останавливаясь только для смены лошадей, они к утру перешли неглубокий ручей. Сразу за ним командир крыла остановил отряд. Какое-то время слышалось только журчание омывающей камни воды, дыхание усталых животных и движение мужчин и женщин, разминавших онемелые за часы скачки мышцы.
– Что это? – спросила наконец Хуутсуу.
– Форт, – ответил Блоха.
– А на вид развалины.
– Хочешь встретить соплеменников в чистом поле?
Валин, перебирая в памяти заученные на Островах старинные сражения, пытался понять, что за форт обнаружился здесь в глуши.
– Памятка времен независимости Раалте? – решился он.
– Это самое северное из укреплений Миертина. Застава против приграничных варваров.
– Откуда ты о нем знал?
– Заучил когда-то карту этих мест.
– Удачно вышло.
– Не особенно, – пожал плечами Блоха, – Я их все заучивал.
– В Гнезде сотни карт! – выпучил незрячие глаза Валин.
– Да уж, – согласился Блоха, – морока была.
Валин повернулся к югу, к старинному форту. Сейчас слепота бесила его больше обычного. С людьми его выручали другие чувства. Он слышал их приближение, дыхание, сердцебиение. Он чуял их страх и надежду. Их смятение. А здесь, перед обломками стены, он слышал только ветер и чуял только слабый холодный запах камня.
– Удержим? – спросил он.
– Даже не надейся.
– Зачем тогда?
– Мы не за победу бьемся. Мы тянем время. Эта древняя стена выиграет нам день. Может, два, если удачно выпадут кости. Не так легко проскакать сквозь стену на лошади.
– Что помешает им зайти в обход?
– На западе река, – ответила Хуутсуу, – а на востоке, похоже, болото.
По ее тону трудно было судить, довольна ли она позицией.
– И еще, – добавил Блоха, – Балендин не рискнет оставить за спиной полную врагов крепость.
– Полную? – усомнился Валин. – У нас сколько: сотня аннурцев на подходе и с десяток ургулов Хуутсуу?
– Нет, – возразила женщина. – Это не наша война. Мне все равно, падет ли ваша трусливая империя. Мы пришли убить аннурского лича, а не воевать со своими.
– Ну так убивай, – согласился Блоха.
От Хуутсуу пахнуло гневом.
– Наш договор…
– В силе, – спокойно подхватил Блоха. – Но прежде придется дать хороший бой. Без боя Балендину не нужно прибегать к своему колодцу, а мы не сумеем к нему подобраться.
– Отвлекающий маневр? – с сомнением спросила Хуутсуу. – Не пройдет. Этот лич даже в битве бережет себя. Если бы ему можно было воткнуть копье в спину, он был бы уже мертв.
– Я имел в виду не копье, – ответил Блоха. – Думал скорей о взрывчатке. Не может же он остерегаться всего и вся. «Крот», рванувший у него под ногами, может сделать дело.
Подозрения Хуутсуу повисли в воздухе запахом переспелого плода.
– Если у вас есть такие… штуки, если вы можете устроить такой взрыв, почему не убили его много месяцев назад?
– Не было походящего места, – объяснил Валин, которому слепота не помешала разобраться в стратегии. – Чтобы взрыв достиг цели, надо знать, где и когда окажется Балендин. До сих пор фронт был слишком широк. И время точно не рассчитать.
– Так, – согласился Блоха, – и еще, если мы и знали, где он окажется наверняка, такие места всегда выпадали посреди ургульской армии. Вряд ли они любезно позволили бы нам заложить заряд в своем лагере. А здесь у нас все, что требуется. Мы знаем когда и неплохо представляем где.
– Тот холм, – кивнула Хуутсуу, повернувшись в седле.
Валин не понял, в какую сторону она указала.
– Да, тот холм. Достаточно высок, чтобы он видел и его видели. Он притащит туда пленных и начнет их резать в расчете вытянуть новые силы из ургулов и наших на стене. Но это означает, – Блоха обернулся к Хуутсуу, – что на стене должны быть люди. Мы должны дать бой. Иначе ему незачем будет подниматься на тот холм. Только даром запустим в небо пару комьев земли.
Хуутсуу долго не отвечала. Валин слышал беспокойное движение всадников у нее за спиной.
– Хорошо, – решила она наконец. – Мы встанем здесь вместе с вами. Мы принесем великую жертву Квине. А вы убьете лича.
Только после того, как она развернула коня, на своем языке приказывая ургулам встать южнее крепости и готовиться к бою, Блоха обратился к Валину.
– Она не предаст? – спросил он.
Валин помолчал, вспоминая все, что знал о Хуутсуу.
– Нет, – ответил он наконец. – Слишком горда.
– Рискованно полагаться на одну женскую гордость.
– Когда я в степи захватил ее в плен, она, глядя мне в глаза, обещала, что, если я ее не убью, она меня еще достанет.
– Глупо.
– Может быть, – кивнул Валин. – Но храбро.
– Храбрость редко обходится без глупости.
Валин покачал головой, стараясь трезво оценить положение.
– Она ненавидит Балендина, – сказал он. – Для нее он… извратил все святое.
Блоха хмыкнул:
– Так извратил, что можно изменить своим?
– Она не видит в этом измены. Ургулы не разделяют наших взглядов на командование и воинский долг, – пояснил Валин, вспоминая, как Хуутсуу убивала выступивших против нее ургульских воинов, без жалости и без колебаний резала им глотки. – Для Хуутсуу важен результат, а не путь. Если для убийства Балендина надо биться с ургулами, она будет биться. Да им и не впервой сражаться друг с другом. Я теперь мало что вижу ясно, но здесь скажу: она встанет на этой стене и будет драться.
Блоха цыкнул зубом и сплюнул в грязь.
– А ты? Сможешь драться?
Валин глубоко вздохнул. У него разом вспотели ладони, в памяти встала кровь и смерть Андт-Кила. Он снова услышал вопли гибнущих под клинками, сгорающих заживо, раздавленных рухнувшими домами, захлебывающихся в озере людей.
– Буду драться, – выдавил он наконец. – Буду.

37

В низкой узкой палатке было темно и жарко. Воняло плохо выделанными шкурами и человеческим потом. По кожаной крыше миллионами коготков скреб песок. Визжал ветер, рвал привязанные к камням углы. Невозможно было заметить смену дня и ночи: кожаная крыша не пропускала сочившегося сквозь тучу пыли скудного водянистого света, так что Каден с Длинным Кулаком в полдень и в полночь спали почти в кромешной темноте и даже дыхания своего не слышали за яростью бури.
Со временем Кадену стало казаться, что мира за стенами палатки больше не существует. Аннур, Ашк-лан, Мертвое Сердце, Поясница – все представлялось выдумкой или сном, да и сон от яви он теперь отличал с трудом. Длинный Кулак разговаривать не желал, только сидел, обратившись лицом на северо-восток, безмолвной массой в темноте укрытия.
Когда, неделю спустя, буря наконец иссякла и Каден на подгибающихся ногах вывалился из палатки, свет острием вонзился ему в глаза. Он ошеломленно замер. Непогодь, как ни ярилась, не оставила после себя ни следа. Та же унылая выжженная земля. Ослепительная голубизна, кожей натянутая на барабан неба. Каден глубоко вздохнул, упиваясь чистым воздухом, утренней прохладой, вливающейся в саднящие больные легкие, и только потом сообразил, что это значит.
– Она жива.
– Пока жива, – кивнул Длинный Кулак. – Надо спешить, чтобы найти ее раньше кшештрим.
Каден оглядел ржавые горные пики на западе:
– Мы точно не знаем, ищет ли он ее.
– Знаем, – ответил Длинный Кулак, указывая туда, откуда они пришли, на юго-восток.
Каден прищурился. Над самым горизонтом он различил песчаное облачко – будто струйку дыма на голубом. И покачал головой:
– Опять буря?
– Люди. – Длинный Кулак взвалил на плечи мешок. – Идут к кента.
Вглядываясь в смутное пятно, Каден жалел, что у него нет зрительной трубы, как у кеттрал.
– Там кто угодно может быть.
– Это ил Торнья. Или его люди.
– Но Тристе к кента не собиралась. Она и не знает, где их искать.
– У него хватает солдат для игры по всей доске. Там… – Длинный Кулак нацелил палец в темное облачко, – не его разящее копье. Там стена, перекрывающая нам путь к отступлению.
Каден задумчиво кивнул. Он однажды видел змею из дельты Ширван. Отец получил ее в дар от богатого ченнерского купца, и Каден с Валином завороженно наблюдали за ней, дивясь невиданной величине: двадцать футов в длину, в обхвате с Каденову грудь – чешуйчатое чудовище, свитое из одних мышц. Но размер размером, а убивала змея медленно, сжимая добычу в объятиях. Каден раз видел, как она захватила большую откормленную свинью. Змея едва ли не с нежностью обвивала ее, с каждым визгом несчастного животного чуть заметно стягивая витки.
Оружием огромной змеи было терпение. Она убивала, выжидая, захватывая полученное и не уступая своего. Так и ил Торнья вел свою игру ко, понял Каден. Этот переход к кента – не рывок с целью форсированным маршем перехватить Тристе, не отчаянная суета, в какой неизбежны ошибки. Ил Торнья мало-помалу лишал ее свободы передвижения, медленно стягивал витки, перекрывал пути отхода всем, кто мог бы вывести Тристе из кольца, сужая и сужая свободное пространство, пока в нем не останется места даже для вдоха.
– А все же, – медленно заговорил Каден, – он не зря объявился здесь, в этой части мира. Не может же он повсюду расставить своих солдат. На два континента их не хватит. Он ее каким-то образом выследил. Или нас. Как?
– Это несущественно, – прошипел Длинный Кулак. – Мы его опережаем, вот что главное. Если не хотим, чтобы он нагнал, надо бежать.
И они побежали.
Они бежали день, ночь и начало второго дня – останавливались только напиться из похудевшего меха и, спустя время, чтобы вылить из себя те капли жидкости, что не вышли с обильным потом. На остановках Каден из последних сил удерживался на ногах.
Если Длинный Кулак и был богом, то бог теснился в человеческом теле, и этому телу, несмотря на длинные конечности, обвитые жгутами мышц, приходилось похуже Кадена. Ночью шаман стал хромать на левую ногу – то ли от судороги, то ли от растяжения. Каден, глядя на его походку и вспоминая подобные травмы, виденные в Ашк-лане, понимал, что со временем хромота будет только усиливаться и вскоре шаман едва сможет ковылять по неровным камням. Его ноге требовался отдых, но на отдых не было времени.
Горы, от кента представлявшиеся не более чем красными зубцами на западном небосклоне, теперь вставали так близко, что перед закатом их тень накрыла половину земли. Где-то в этой тени притулилась деревушка, обступившая заросший пруд, – оазис Тристе. До нее не могло быть далеко, если бы только знать точно, где искать. Продолжая путь на запад, Каден с шаманом к утру уперлись бы в линию утесов, и что дальше? На север поворачивать или на юг? Стоило ошибиться направлением, и на тщетные поиски ушли бы целые дни, а столб пыли на востоке нашептывал: столько времени у них нет.
В конечном счете их спасла ошибка ил Торньи. Прохладная вечерняя тень накрыла уже всю землю, когда Каден заметил следы. Он едва не миновал их, волоча свое изнемогавшее тело, но через десяток шагов мозг осознал увиденное, и Каден остановился. Он обжег легкие горячим воздухом, когда окликнул Длинного Кулака, и, устало махнув ему, чтобы подождал, медленно возвратился, склонился над неровностями земли.
Если знать, что искать, след трудно было не заметить. Мертвые солончаки – не Ашк-лан, под ногами здесь был не камень, а засохшая, пропеченная солнцем глина, прекрасно хранившая отпечатки, особенно если те были оставлены не лапой или копытом, а острым когтем.
«Ак-ханат», – думал Каден, всматриваясь в потревоженную землю.
Как ему хотелось бы ошибиться! Пусть бы эти ямки оказались вовсе не следом, а если следом, то какого-нибудь другого создания. Только других подобных созданий на свете не было. Каден как сейчас видел гибкое суставчатое тулово на гранитных уступах Костистых гор и слышал высокий, почти недоступный человеческому уху вопль. Ак-ханаты походили на пауков – пауков ростом с большую собаку, – только на каждом суставе их гибкого щелкающего панциря торчали десятки кровавых глаз. Он еще помнил, как свело у него живот от этого зрелища, будто тело раньше ума осознало страшную истину: ак-ханаты – не создания Бедисы. Они не родились, а были сделаны тысячи лет назад. Кшештрим изготовили их для охоты на людей.
– Что там? – буркнул, возвращаясь к нему, Длинный Кулак.
Его мокрые от пота волосы тяжело свисали на плечи. Глаза смотрели жестко, звездами поблескивали в глазницах, но дышал он тяжко и неровно.
– Вот и ответ. – Каден указал на след. – Здесь проходила Тристе.
Шаман взглянул и покачал головой:
– Девушки не составляют таких следов.
– Не оставляют, – угрюмо согласился Каден. – Это не ее след, а ак-ханата, которого послал за ней ил Торнья.
Да, этим объяснялось все. Иначе и быть не могло. В Копье Интарры ак-ханат никак не мог бы проникнуть, но наверняка затаился где-то в Аннуре, стерег Тристе. И узнал о ее побеге, а значит, узнал о нем и ил Торнья. От людской погони девушка могла уйти, но создания кшештрим не походили на людей. Они руководствовались не отпечатками ног и не запахом. Кажется, целую жизнь назад Тан объяснил Кадену, что они чуют человеческое «я». Вот что их ведет. Перевали Тристе через горы, выйди она в море, эти твари не отстанут, будут преследовать ее даже через весь континент. А за ними придет ил Торнья.

Они вышли к оазису, к деревушке под тростниковыми крышами, когда жидкий свет уже заливал небо на востоке. С невысокого взгорка Каден разглядел очертания двух-трех десятков хижин – теней в высокой колеблющейся траве вокруг небольшого водоема. Он оглянулся на восток. Столб пыли приблизился. Как видно, люди ил Торньи тоже шли ночь напролет, причем, если Кадену со спутником приходилось задерживаться, выискивая слабый след под неяркой луной, их преследователи двигались ровным шагом и без остановок. Они отставали сейчас всего на две мили. По мере того как освещался восточный горизонт, их темные фигуры вспыхивали, отражая солнце.
Он прищурился, всмотрелся пристальней:
– Где же Тан с ишшин?
Длинный Кулак не оглянулся:
– Сгинули. Погибли. Не важно.
Погибли… Каден не мог представить Тана мертвым.
Он сразу перестал думать об этом, задержал воздух в изодранных легких, выпустил его.
– Времени у нас немного. – Каден кивнул на оазис. – Берем Тристе и уходим. Куда подальше.
Шаман тяжело дышал, пыхтел, но все же улыбнулся тонкой хищной улыбкой:
– Нет. – Короткий слог щетинился угрозами. – Убиваем.
– Нас двое, – помотал головой Каден. – Трое, если с Тристе. Не отобьемся.
– Отбиваться не будем. – Ургул улыбнулся шире, оскалил безупречные зубы. – Я их уничтожу.
И Каден перенесся вдруг в Жасминовый двор: с тяжело вздымающейся грудью, с пылающими огнем ранами уставился на посеянную всюду смерть, а потом обернулся к Тристе – к ее древним пустым глазам, к повисшим рукам, сжатым в кулаки, будто этими самыми ручками она только что вырывала гортани и колола черепа.
– Твой колодец… – обронил Каден. – Ты сможешь до него дотянуться?
– К чему мне колодец? Где боль, там сила, – ответил Длинный Кулак. – А страдание живет в каждой лачуге, несчастье – в каждом бьющемся сердце.
Каден оглядел собственное тело, попробовал оценить боль в икрах и бедрах, десятки невидимых игл, пронзающих колени и лодыжки, боль в сбитых до волдырей ступнях. Больно, но бывало и хуже.
– Тебе этого хватит? Той боли, до которой ты здесь сумеешь дотянуться?
– Здесь? – Длинный Кулак с прищуром огляделся, словно только сейчас заметил, где они, только сейчас увидел протянувшуюся на юг и на восток пустыню, горные вершины на западе. – Я – не это тело. Где кричат от боли, там я. Почему эта истина никак не укоренится в твоем мозгу?
– Тебе не нужно быть рядом с колодцем, – понял Каден.
Вывод из этой мысли его ужаснул: лич, лишенный слабостей, обычных для них периодов бессилия. Казалось бы, такое невозможно, но он перебрал то, что помнил о Тристе, и все сошлось. При нужде она стягивала к себе, тянула силу не из окружения, а так, словно ее колодцем был весь мир. Словно в любом месте могла погрузить в него ладони и черпать свою загадочную силу полными горстями.
– Мне ничего не стоит погасить их жизни, – не замечая остолбенения Кадена, пояснил Длинный Кулак.
Он поднял руку к глазам, взглянул на восток меж пальцев, будто собирался потушить крошечные на таком расстоянии фигурки солдат, как тушат опаленные фитили. Каден готов был увидеть, как он сводит большой палец с указательным и те далекие фигурки умирают – сразу или, может быть, медленно. Но шаман покачал головой и опустил руку.
– Нет, – сказал он.
Каден удивился охватившему его облегчению. Солдаты были опасны. Они убивали и будут убивать, пока не доберутся до Тристе, пока не перережут ей глотку. Если бы не могущество Длинного Кулака, все свелось бы к гонке, к отчаянной надежде вовремя найти, предупредить девушку и успеть сбежать. Кадену следовало бы радоваться могуществу шамана, но при словах: «Где кричат от боли, там я» – его посетило странное, неожиданное видение, как если бы его разум вскрылся, впустив в себя весь мир. Он узрел миллионы людей, стиснутых каждый своей болью: в крови или без крови, с криком или молча, при смерти или здравствующих, но боль каждого представилась ему красной нитью, пульсирующей, как живая ткань в частом кружеве, накинутом на весь лик земли. И вся эта страшная ткань стянулась в кулак шамана: боль, неразделимая с властью. Она была им необходима для спасения, для победы, но в разум Кадена бился вопрос: «А если мы победим… Что тогда?»
Он перевел взгляд от шамана к приближавшимся солдатам:
– Чего ты ждешь?
Длинный Кулак повел пальцем над выжженной землей:
– С ними должен быть их вождь. Та мелкая тварь, замыслившая меня низвергнуть.
– Ил Торнья.
– Я желаю его, – улыбнулся шаман. – Инструмент не из лучших, но я хочу услышать, какие звуки он будет издавать, когда я стану разделывать его на части.
– А если его там нет?
– Он тысячи лет шел к этой минуте. Он будет там.
Каден медленно кивнул. Едва ли кшештрим передоверил бы решающий удар чужой руке. А значит, человек, убивший отца, пытавшийся убить его самого, вывернувший наизнанку всю Аннурскую империю, сейчас всего в миле от него и под охраной лишь нескольких десятков человек.
– Тогда найдем Тристе, – сказал он, – а потом?
– Потом, – ответил шаман, – я покажу этому мелкому кшештрим, что значит воевать с богом.
Казалось, усталость покинула Длинного Кулака. Дыхание выровнялось, лицо загорелось нетерпением. Он пустился с места бегом – длинными шагами завидевшего жертву охотника. Каден помедлил и последовал за ним, неуверенно переставляя дрожащие ноги.

38

Адер, хоть не собиралась ничего писать, присела за рабочий стол. Она вернулась в свои покои на вершине Журавля поздно ночью, проведя вечер за спорами с Нирой и Кегеллен, и упала на постель как была в одежде, провалилась в сон без сновидений. Разбудил ее полуночный гонг. Она попробовала снова уснуть, но греза оказалась неуловима, как Тристе. Перед глазами стояло лицо девушки, ее фиалковые глаза с горящим сквозь пьяную муть вызовом, и звучали тихие, ужасающие последние слова: «Вы, коварные ублюдки, все перережете друг друга».
Будь она даже простым личем, ее бегство грозило бедой. Но, по словам Кадена, девушка носила в себе богиню, была воплощением самой Сьены. Казалось бы, невероятно, но все точно сходилось с рассказом ил Торньи о живущем в Длинном Кулаке Мешкенте и с готовностью кенаранга отказаться даже от Адер, лишь бы добиться смерти этого создания. Каден явно верил своим словам. И если он не ошибся, промах упустившей девушку Адер грозил погубить всех.
В конце концов она выбранилась, поднялась и прошла к балкону – отодвинула задвижку и распахнула дверь настежь. Летний воздух омыл кожу, приподнял и опустил волосы. Ей бы писать, разгребать за столом залежи имперских дел, а она просто сидела, сидела полночи, не засветив лампы, не открыв чернильницы, глядя в открытые двери – из темноты покоев в темноту внешнего мира.
По словам Кадена, кента были подобием дверей – врат, невероятных переходов из страны в страну. Каден мог шагнуть из Аннура в Сиа с той же легкостью, с какой Адер – из комнаты в комнату. Она не сразу ему поверила. Отец, конечно, рассказал бы, подготовил бы ее, как готовил ко многому другому. Бессмысленно и жестоко было бы утаить от нее основу власти, главную тайну рода Малкенианов. Тогда Каден ей показал.
Она была ни на что не похожа, эта странная арка в подвале опустевшего капитула хин в тихом квартале Аннура. Уж точно она не походила на изделие вымершей расы и самое страшное орудие войны на уничтожение. Адер бы сочла ее причудой архитектора-оригинала, если бы Каден, с глазами холоднее зимних звезд, не шагнул в нее и не пропал.
– Я не вернусь, – предупредил он. – Сразу не вернусь.
И не вернулся.
Ей бы вздохнуть с облегчением. Он ведь отправился на поиски Тристе, с помощью сети врат пытался выследить ее и вернуть. Если справится, у них появится хоть малая надежда наперекор ил Торнье спасти богов и миллионы зависящих от них людей. Смешно подумать – человеческому разуму не постичь, как много стоит на кону, да Адер, честно говоря, и не думала об этих миллионах. Размышляя, что лежит на весах, она представляла не человечество, не Аннур, не брата, не Ниру и не Лехава – перед ней вставало только лицо сына, пылающие глазки, пухлые ручонки, и она с ужасом замечала, что и эти воспоминания бледнеют.
«Даже этого мне не дано сохранить», – думала она, вглядываясь в ночь.
В этот темный час она вела счет своих потерь: отец, мать, сын, один брат убит, другой скрылся за сетью недоступных ей врат. Она упустила из рук военачальника, на которого рассчитывала для удержания северного фронта, и как знать, не потеряла ли сам фронт. Она сумела вернуть родовой трон, но что толку? Все добро, которое она надеялась сделать для Аннура, его благополучие и безопасность крошились в ее руках, как глина. Вина отчасти лежала на совете, но другой император, сильнее и мудрее ее, нашел бы управу на этих бездельников, силой или хитростью направил бы их к общему благу. Другой император справился бы там, где не справлялась она.
А еще было ее чудо, ее благословение, запечатленное на коже прикосновение богини. Адер провела пальцем по гладким завиткам шрамов. После той молнии у Негасимого Колодца она поверила, впервые в жизни по-настоящему поверила, что Интарра – не просто имя, не миф, не удобная выдумка для укрепления власти рода. Люди нарекли Адер пророчицей, и она приняла это звание, носила его, как броню в праведной битве. Но ее праведность просочилась между пальцами – со смертью Фултона, потом Валина, с отказом от мести за отца, – и теперь титул казался ей непомерно велик, сияющий, пышный и пустой.
В то время как Адер вещала якобы от лица богини, которой не слышала и не понимала, другие – Тристе и Длинный Кулак – носили богов в своем теле. Адер произносила речи, принимала поклонение Сынов Пламени, но слова принадлежали ей – смертной, способной ошибиться. Если ее устами говорила владычица света, Адер о том не ведала. Немногим больше года назад она видела уничтоженного за злоупотребление верой человека. Тогда ей радостно было смотреть на горящего в небывалом луче света Уиниана. Это справедливо, говорила она себе, это разоблачение изменника и ложного жреца, обратившего имя богини к своей жалкой выгоде.
«Но если ложный жрец заслужил огня… – угрюмо спросила она себя, – что сказать о ложной пророчице?»
От поисков ответа ее отвлек отрывистый стук в дверь. Адер взглянула на песочные часы в углу стола – до рассвета оставалось больше часа. Должно быть, срочное дело, если ее потревожили в такое время. Она медленно, методично собрала свои сомнения и страхи, разложила их по ящичкам в голове и задвинула их. Возможно, она – самозванка. Вероятно, настанет день, когда ее разоблачат и она будет гореть заживо, как горел у нее на глазах Уиниан. Пусть так. Но текущие дела никто за нее не сделает.

Это походило не на совещание законодателей, а на последние мгновения перед боем. Адер застала совет почти в полном сборе, хотя солнце еще не встало. У нее у самой мучительно крутило в животе, словно доставленное донесение было несвежим мясом, которое желудок отказывался переварить, но с лицом она совладала. Хоть на этом фронте она на шаг опережала совет.
Они собрались в зале Избранных – огромной палате, куда перенесли заседания, после того как Адер спалила и карту, и мостки над ней, – но никто не сел за тяжелый деревянный стол, все остались стоять кучками, разделившись по атрепиям и альянсам. И говорили все разом, хотя кое-кто из делегатов куда громче других, подавляя ревом мнимых друзей и громко проклиная врагов. В зал совета не допускалось оружие опаснее поясного ножа.
«Не то, – с уверенностью отметила Адер, – уже пролилась бы кровь».
О ее появлении должен был возвестить герольд, но или от общей неразберихи, или из-за раннего часа герольда в дверях не оказалось, поэтому ни ее, ни сопровождавших ее Сынов Пламени никто не замечал. С тем же успехом в зал могла войти рабыня с блюдом запеченных плодов – и в том были свои преимущества: ей выпало время оценить обстановку, хотя оценивать было особенно нечего. Мужчины и женщины, чьим долгом было вести за собой Аннур сквозь эти темные времена, пребывали в панике и смятении. Если у них имелся план отражения надвигающегося бедствия, Адер не заметила ни малейших его признаков.
Пока Адер изучала толпу, сзади к ней подошла Нира. Адер не знала, разбудил ли ее гонец, да и не хотела знать. Главное, советница была здесь, озирала собрание совета, точно то было вломившееся в дом свиное стадо.
– Все пропало, – тихо пробормотала Адер.
– Давным-давно, – огрызнулась Нира. – Только никто не замечал трещины в стекле, пока оно не разлетелось вдребезги.
– Ил Торнья ничего не говорил о намерении оставить фронт?
– Нет, – отрезала Нира, – не говорил. По-твоему, я о таком сразу бы не сказала?
Адер сдержала раздражение:
– И никаких намеков?..
– Были бы намеки, ты бы знала. Есть еще тупые вопросы – или попробуешь что-нибудь сделать?..
Нира махнула клюкой на безумствующую толпу, едва не выколов глаз арагатскому делегату. Того спас непомерно длинный нос, но пострадавший все же отскочил, вызверился на Ниру, с опозданием узнал ее и обернулся к Адер, скалясь так, словно готов был укусить.
Когда он наконец обрел дар речи, слова вылетели громко и все разом:
– Ваш генерал, поцелуй его Кент, нас предал!
Вот тогда Нира ему врезала – вскинула клюку, завершив чистую дугу взмаха ровнехонько на его горле. Трудно сказать, собирался ли он продолжать речь, но тут повалился на колено и, схватившись за шею, зашелся кашлем.
– Когда обращаешься к императору, – сказала, встав над арагатцем, Нира, – говори как подобает.
– Нира… – начала было Адер и махнула рукой.
Старуха не знает удержу, к тому же те, кто стоял ближе к ним, уже оборачивались. Они молча таращились секунду, другую, третью, а затем вопросы – точнее, требования и обвинения – накатили волной. В общем крике она ловила лишь обрывки фраз: «Как вы допустили?.. Если он предатель… И без предупреждения… Невиданная измена…» – но суть была ясна.
«Пора явить императора», – уныло отметила Адер.
Не замечая криков, она вскочила на массивный стол. Стоять выше всех бывает очень невредно, а если под рукой не находится трона, следует обходиться тем, что есть. Обычно Адер ходила по дворцу в шелковых туфельках, но черная весть вызвала в ней желание одеться не для совета, а для войны. К кафтану с разрезами и штанам для верховой езды она добавила высокие сапоги и теперь, шагая к середине стола, отбивала мрачный ритм каблуками по дереву.
В таком гомоне хотелось повысить голос, но Адер не привыкла командовать на поле боя. В состязании, кто кого перекричит, она победить не надеялась и потому ждала, медленно поворачиваясь по кругу, чтобы заглянуть в глаза каждому. А потом заговорила обычным голосом, слегка подчеркивая движения губ, но не пытаясь покрыть общий гам:
– Сегодня рано утром я получила огорчительные известия с севера.
Первые слова не играли роли. Их все равно никто не услышал. Главное, все видели, что она заговорила.
– Я без промедления явилась сюда, – вещала Адер, – поскольку это дело величайшей важности.
Собравшиеся советники замолкали по одному и целыми группами. Кое-кто еще трещал – Адер заметила Бура Бури, изъявлявшего кому-то свое неудовольствие в глубине зала, – но для большинства делегатов желание услышать, что она скажет, хоть на время превозмогло желание быть услышанным. Адер выдержала паузу, покачала головой, царственно приосанилась и сверкнула глазами.
Конечно, она играла роль. У нее ноги подгибались. В животе было пусто, не считая наспех выпитой за одеванием чашки та, и желудок сильно сводило.
«Не вздумай сблевать! – беззвучно рявкнула она на себя. – И не трясись!»
Теперь молчали все, даже Бури, и когда она наконец повысила голос, он прозвучал так, словно не ей принадлежал, а был высечен из гранитной глыбы уверенности.
– Какой позор, – проговорила она, обводя рукой зал.
– Не вам… – заикнулся кто-то.
– Что – не мне? – оборвала его Адер. – Не мне входить в палату совета? Не мне упрекать вас в поведении, которого устыдились бы малые дети?
Вперед с серьезным лицом выступил Зиав Мосс.
– Согласно подписанному вами договору, ваше сияние, – заметил он, – император, да воссияют дни его жизни, не вмешивается в дела совета. Этот орган определяет политику. Вы лишь приводите ее в действие.
– И какую вы определили политику? – осведомилась Адер, затем посмотрела в глаза Моссу, задержала взгляд и обратила его на других. – Прошу меня уведомить, потому что мы остались без полководца, ургулы вышли к югу от Тысячи Озер, и мне, как ответственной за исполнение, не терпится приступить к делу.
– Мы только что узнали, – возразил Мосс. – Нам надо отделить факты от слухов. Нужно время, чтобы обдумать все возможности. В нашей работе, ваше сияние, есть свои тонкости, многим непонятные. Рваться очертя голову в сражение, не разобравшись в нем до конца, поначалу представляется отвагой, но со временем, боюсь, обернется глупостью.
В лад ему закивали несколько голов.
«Когда приходит чудовище, они становятся добры друг к другу, – отметила Адер. – А за чудовище сейчас я».
– Я далека от того, – она с насмешливой покорностью подняла руки, – чтобы перекрыть вам путь к обсуждению. Однако то, что я здесь застала, больше напоминало состязание крикунов.
– Мы все, понятно, взволнованы… – ответил Мосс.
Адер не дала ему закончить:
– Вы не можете позволить себе волнения. Оно слишком дорого обойдется Аннуру. – Она покачала головой. – Разрешите сказать: вы правите империей, создаете законы, которым следуют миллионы. Взволнованные рыбачки могут орать, сколько душе угодно, лесорубы на севере могут затевать драки в своих северных лагерях, купцы могут переругиваться за чашей вина, но вы не рыбачки, не лесорубы и не купцы.
Она покачала головой, давая всем время задуматься. Тонкая игра: погонять их, одновременно взывая к гордости.
– Вы потому и сидите за этим столом – вы, а не миллионы других задов, которым эти кресла тоже по размеру, – что вы лучше других! Во всяком случае, я на это надеялась. Я надеялась, вы лучше пьяных моряков сохраните головы на плечах там, где другие сходят с ума. Я надеялась застать здесь, в этом зале, вождей Аннура, которые успели собраться, занять места и уже разрабатывают план. Я надеялась, вы недовольны мной, досадуете на мое отсутствие, потому что вам не терпится изложить мне, какими мерами мы встретим катастрофу. – Она повела бровью. – Я слишком многого ждала?
Минуту в зале стояла тишина. Потом вперед протолкался Бура Бури и чуть не с рычанием наставил на Адер палец.
– Я не… не… не потерплю! – пролаял он, задыхаясь от злости. – Я не потерплю, чтобы мне… выговаривала женщина, и месяца не просидевшая на троне.
Он явно хотел бы сказать больше и резче, но, как бы ни ярился, Адер пока что была императором, а крикун сохранил крохи осторожности.
– Я предложил бы вам заниматься своим делом, ваше сияние, пока мы займемся нашим.
– Безусловно. – Адер указала всем на пустующие места. – Приступайте. Начнем с гонцов. Где они?
– Здесь, ваше сияние, – прозвучал от стены новый голос, усталый, но твердый.
Когда недовольные члены совета расселись, вперед вышли двое, доставившие донесение. В обоих с первого взгляда можно было узнать легионеров, хотя те оказались старше, чем представлялось Адер: основательно за сорок, с морщинистой дубленой кожей, иссохшие от жизни в седле, от скачки через весь континент с известиями жизненной важности: о победах и поражениях, выступлениях армий, сдаче городов. Кто-то выбрал этих немолодых, опытных людей для передачи самых черных вестей.
– Как вас зовут? – спросила Адер.
Они выправились, прижали кулаки ко лбу в непривычном для Рассветного дворца воинском приветствии.
– Я Джиа Чем, ваше сияние, – ответил тот, что был ниже ростом, – а это Улли, люди прозвали его Койот.
Оба смотрели прямо перед собой.
– Кто ваш командующий?
– Джан Белтон, семнадцатый легион.
– Где стоит семнадцатый?
– С зимы на северо-востоке от Эргада, ваше сияние.
Эргад… Там она оставила сына, положившись на защиту щербатых стен. При прорыве ургулов его снесут первым. Она безжалостно отбросила эту мысль.
– В каком состоянии вы оставили город?
Чем впервые замялся, оглянулся на Улли.
– Говори, – нетерпеливо подстегнула Адер. – У нас в Аннуре не принято обижать принесших мучительную правду.
– Конечно, ваше сияние, – склонил голову всадник. – Конечно. Эргад держится, но мост через Хааг уничтожен.
Эргад держится! Вслед за облегчением Адер накрыло отвращение к себе за это первое чувство. Речь шла не только о жизни ее сына – о множестве других.
– А ваш легион? – спросила она. – И вся Северная армия?
Гонец скривился:
– Целы, но остались на западном берегу. На другой стороне.
При этих словах зал взорвался криками. Адер хотела тоже повысить голос, но отказалась от этой мысли и просто переждала шквал. Пролетев, он оставил после себя шипящие шепотки и покачивание головами, – видно, никто здесь не хотел верить услышанному.
Наконец установилась хрупкая, стеклянная тишина.
Адер заговорила в этой тишине, стараясь ее не разбить:
– Изложи донесение полностью.
Джиа Чем еще раз поклонился и завел рассказ:
– Мы всю зиму сдерживали ургулов благодаря снегу…
– Трехтомная повесть нам не нужна, – перебила Адер. – Начни с того, что происходит сейчас.
Чем кивнул, мысленно перестроился и начал заново:
– Кенаранг пропал. Никто не знает, где он. Он оставил командованию приказ как можно дольше сдерживать ургулов в предгорьях, а потом отступать к Аннуру. Наши люди сражались, но без кенаранга не стало и надежды. Нас почти сразу стали теснить. Никто не знает средства против Жреца.
– Жреца? – громко переспросила Ранди Хелти, сжимая зубами стебель недымящей трубки.
Обветренное лицо Чема помрачнело.
– То есть лича. Это кеттрал-изменник. Его зовут Балендин, но называют просто Жрецом. Если полностью – Жрец Боли. Считается, что кровожадных дикарей объединил их вождь, Длинный Кулак, но того уже полгода не видели. А вот Жрец… – Чем покачал головой. – Он повсюду. Какое-то время провел с кочевниками к востоку от озера Шрам, затем ненадолго исчез и объявился на западе, где попытался пробиться к подножию Ромсдаля. Горы отделяет от лесов узкая полоса, северо-восточный проход. Он расположен высоко и достаточно сухой, чтобы скакать верхами. В нем и шли с зимы самые жестокие бои. Мы заткнули узкий проход легионами, и там до сих пор сотнями и тысячами гибнут люди. Жреца никто не в состоянии остановить – к нему даже приблизиться не удается, – и он с каждой неделей набирает силу. Ургулы немногим отличаются от зверей, но когда он становится во главе, они стервенеют и бросаются на нас, как безумные. Я видел, как его воины, оставшись безоружными, взбираются на груду тел и кидаются сверху на наших солдат, рычат, кусаются, рвут когтями – дерутся, как звери, до самой смерти. И порой кажется, что всадники – далеко не самое страшное. Жрец…
Гонец помолчал, вглядываясь пустыми глазами в страшные воспоминания.
– Он поджигает реки. Щелчком пальца сбивает на наши ряды огромные глыбы. Он умеет сковать небо льдом, а потом расколоть его и засыпать нашу армию осколками с камень величиной. Я видел, как такой разбил сержанту голову под стальным шлемом. Лицо превратилось… в кашу.
Солдат, как видно, забыл, что его слушают. Он уставился в пустоту, судорожно сжимал и разжимал кулаки, словно нашаривал что-то и никак не мог нащупать.
– Жреца обычно видно всем. Он занимает какой-нибудь пригорок в поле, над нашими лучниками просто смеется. Туда ему и притаскивают десяток пленных. Иногда просто лесных жителей, но все чаще и чаще – аннурских солдат, еще в доспехах, и он… делает с ними всякое.
– Всякое? – повторила Адер.
Она могла бы избавить себя от ужасных подробностей – наслушалась о них за месяцы, прожитые на севере. Но остальные члены совета оторопело уставились на рассказчика. Война, год рыскавшая у рубежей империи, оказалась вдруг совсем рядом. И рассказ Джиа Чема – рассказ, который еще вчера приняли бы с недоверчивым равнодушием, – стал вдруг ужасающе важен.
«Они должны это выслушать, – думала Адер. – Да и мне не помешает».
После внезапного прибытия Ниры она слишком глубоко ушла в личные страхи и надежды. Устраивая побег Тристе, думая о спасении сына, забыла о большой войне. И вот – она ее проигрывает.
– Я раз это видел, – заговорил Джиа Чем, решившись рассказать все. – Я видел, как он взял человека, солдата примерно моего роста, и… вывернул его наизнанку. Тот бедняга… он был еще жив. Мне было видно, как раздуваются его легкие – бело-розовые, сначала с силой, потом все слабее и слабее. Жрец взял в руки бьющееся сердце, подержал, как вы или я держим яблоко, а потом отдал тому солдату, заставил его схватить собственное сердце. Он умирал целую вечность, а наши люди в это время сражались. Старались не смотреть, но знали, что творится на холме. В другой раз Жрец держал в руках голову человека, а его ручной ястреб клевал ему язык, щеки, глаза…
Адер наконец оборвала дрожащую нить рассказа:
– Не называй его Жрецом… Его имя Балендин. Он больной, извращенный, гнусный, но, как всякий лич, всего лишь человек. У него есть слабые места. – Она кивнула гонцам. – Вы, именно вы и ваши легионы, дали ему отпор. Какие бы мерзкие обряды он ни творил, вы его остановили.
– Нет, ваше сияние, – возразил Чем; он снова опустил голову, но говорил твердо. – Его остановил кенаранг. Нас уже не первый месяц отчаянно теснят, но где бы ни объявился Жрец, его встречал наш командир. Он не лич, но он видит битву, видит…
Гонец беспомощно замолчал, а потом добавил:
– Я не в силах объяснить его гений.
«И не надо, – мысленно ответила Адер. – Мне можешь не объяснять».
Только на каменной башне Андт-Кила, увидев, как командует своим войском ил Торнья, она поняла, кого пощадила. Он казался человеком, с человеческими лицом и руками, но, заглянув в его пустые глаза, она вместо человеческих чувств увидела лишь великую непостижимую бесконечность, ледяную, как самая холодная ночь зимы, и чуждую, как пространство меж звездами.
– Как мы поняли, – заговорил Мосс, – этот ваш генерал бросил свой пост?
– Бросил? – Чем повторил слово так, что стало ясно: к ил Торнье оно неприменимо. – Нет, кенаранг никогда бы нас не покинул.
Улли тоже качал головой.
– Однако он пропал, – резко напомнила Адер.
Куда? Вот главный вопрос.
В его смерть Адер не верила ни на мгновение. Он не для того прожил долгие тысячелетия, прошел войны и чистки, чтобы погибнуть, упав с лошади или от случайной стрелы в глаз. Он жив. Эта уверенность надежно и неколебимо засела в ее мозгу. Если исчез, значит у него были на то причины, замысел, которого Адер, как всегда, не в силах была постичь. Он мог объявиться где угодно, даже рядом с Балендином. Адер ни хрена не понимала в положении дел.
Она чувствовала себя ребенком, уставившимся в великую книгу мира, тупо разглядывающим незнакомые буквы. Ил Торнья создал атмани – как это понимать? Он очень старался развязать жестокую войну с ургульским вождем, которого объявил Владыкой Боли, – как это понимать? Он добивался освобождения Тристе…
Адер остановила себя и обернулась к Чему с вопросом:
– Когда?
В общем гомоне она едва расслышала собственный голос, и гонец, помедлив, мотнул головой и шагнул к ней ближе:
– Простите, ваше сияние?
– Когда он исчез? Кенаранг. В какой день?
– Трудно сказать, ваше сияние. Кенаранг постоянно перемещался вдоль фронта, скакал ночами от легиона к легиону, внезапно появлялся там, где был нужнее всего, и снова исчезал. И последнюю его отлучку мы сочли такой же… в русле большого плана, которого нам не понять.
– А предположительно?
Чем поджал губы, покачал головой:
– Должно быть… – Он прикрыл глаза, подсчитывая в уме. – Может, дней десять назад.
«В тот самый день, – подумала Адер. – Он скрылся в тот день, когда мы освободили Тристе».
– А после этого? – спросила она.
– После этого ургулы прорвались в предгорья. Мы отступали с боями. Но в войсках узнали о приказах. Люди, поняв, что так или иначе предстоит отступать до Эргада, за мост и высокие каменные стены, дрались без души – что толку умирать за землю, которую все равно отдашь?
– Но если армия в Эргаде, – Адер припомнила карту, – то между ургулами и Аннуром открытая дорога.
– Командующий Белтон это понимал, – уныло кивнул Джиа Чем. – Он отказался отступать за мост, держал восточный берег Эргада.
– Сколько у него людей?
– Пара сотен.
Тишина в комнате стала тяжелой и холодной.
Наконец подал голос Киль.
– Пара сотен, – тихо проговорил он, – против Балендина и всей мощи ургулов? Они не продержатся и дня. Их снесут первой атакой.
Джиа Чем кивнул:
– Белтон готов был умереть. «Наше дело – сражаться за свою землю и семьи, а не прятаться». Так он сказал своим людям. Другие командиры верили в план кенаранга: что ил Торнья, и уведя войско на тот берег, найдет способ остановить ургулов, не дать им продвинуться далеко на юг. Они утверждали, что измена – ослушаться приказа кенаранга. Белтон только плечами пожал. «Кенаранги приходят и уходят, а совесть всегда со мной».
– И что, – страшась услышать ответ, спросила Адер, – сталось с Белтоном и его людьми?
– Не знаю, – медленно покачал головой Чем. – Точно не знаю. Те кеттрал отослали нас на юг до начала сражения.
– Кеттрал? – вскинулась Адер.
Стоило прозвучать этому грозному слову, по собранию прошла взволнованная рябь и зал на время притих.
– Там были кеттрал, – подтвердил гонец. – Четверо.
– И птица?
Чем покачал головой:
– Будь там птица, они сами прилетели бы предупредить вас. Мы с Улли хорошие наездники, но с птицами никто не сравняется. Нет. Они были конные, ехали с маленьким отрядом ургулов, десятка два, – думаю, те откололись от основного войска, изменили своему народу. Не знаю. Их главный велел нам скакать на юг. Мы собирались остаться, драться вместе с Белтоном и его людьми, но тот человек… – Гонец, припомнив, мотнул головой. – Он был не из тех, кого можно ослушаться.
У Адер руки пошли гусиной кожей. Валин погиб в Андт-Киле, но его крыло могло уцелеть…
– Описать их сможешь? – спросила она.
Джиа Чем второй раз оглянулся на Улли. Койот стоял с застывшим, стянутым страхом лицом. Помедлив, он заговорил:
– Я впервые видел кеттрал вблизи. И надеюсь больше не видать. Они все разные: главный – черный как уголь и малорослый, еще женщина – та красивая, хотя болезненно бледная и без языка. Один был слепой, и у него, похоже, половины зубов недоставало. Все разные, но и все одинаковые: смотрят не на тебя, а сквозь. Будто уже видели твою смерть и теперь решают, не пришло ли ей время. – Гонец вздрогнул. – Они выехали из леса. Без предупреждения, появились ниоткуда. Их командир велел нам скакать на юг и известить вас. Я решился спросить, что они будут делать. Он только усмехнулся: «Попробуем продержаться подольше, чтобы те идиоты на юге успели собрать оборону».
– Их было четверо, не считая ургулов. – Чем поднял четыре пальца и уставился на них, словно сам себе не верил. – Четверо. А он собирался выстоять против Жреца и всей силы ургулов, будто это мелкая досада. Неудобство.
Адер беспомощно пыталась сообразить. Кроме Валина, она никого из кеттрал не знала ни в лицо, ни по имени. По описанию, те солдаты были старше Валинова крыла, а в остальном – сплошная неизвестность. Она решительно вернулась к главному вопросу:
– На каком расстоянии сейчас ургулы? С какой скоростью движутся?
– Точно сказать не могу, ваше сияние, – ответил ей Чем. – Те кеттрал…
– Если представить, что кеттрал не справились. Погибли.
– Все равно от стольких обстоятельств зависит…
– Предположительно.
– Все мои предположения…
– На мили ближе к истине, чем наши, – нетерпеливо прикрикнула она. – Ты врага знаешь. Ты его видел, ты с ним сражался.
Джиа Чем колебался, поглядывая на Улли, и наконец кивнул.
– Целая армия, даже ургульская, движется медленнее двух всадников. Мы задерживались только для смены коней, с самого Эргада почти не сходили с седла. – Он устало покачал головой. – Если они очень спешат, могут быть сейчас на полпути к Аннуру, но на Жреца это не похоже. Он предпочитает делать остановки, проводить свои гнусные обряды – как будто упивается причиняемой им болью.
Чем насупился, прикинул и предположил:
– Я бы сказал, еще четыре-пять дней.
Четыре-пять… Казалось, в грудь Адер вошел ледяной клинок.
Зал совета снова превратился в сумасшедший дом, но она больше не пыталась восстановить порядок. Ургулы несколько месяцев теснили аннурцев на всех фронтах, и все эти месяцы легионам удавалось их сдержать. Сражения шли ожесточенные. Северные болота в дюжине мест покраснели от крови, но до сих пор легионы отбивали все атаки. Ужас жил в Адер постоянно, но вместе с ним жила и уверенность, что так будет продолжаться и дальше. После подписания договора с советом она даже позволяла себе надеяться, что заново объединенный Аннур сумеет раз и навсегда сокрушить всадников. И вот ургульское войско в пяти днях пути от Аннура.
Она сидела здесь, среди бестолкового суматошного совета, а там гибли люди – на клинках Балендина, в зажженных им пожарах.
«А я тут интриговала, суетилась, тратила силы на освобождение лича – лишь бы снова увидеть сына».
Она рада была бы принять боль. Боль за десятки тысяч не спасенных ею и за сына, если он еще жив. Ей вдруг показалось невероятно важным обдумать все заново, перебрать каждый выбор, каждое принятое решение. Где-то она допустила ошибку, а может быть, десяток, но хоть убей – не могла понять где и в чем. Но где бы и в чем бы она ни ошиблась, сейчас походило на то, что не в ней дело. Да, она император, и армия верных числит ее пророчицей Интарры, но что она сумела сделать? Ургулов с их кровожадным жрецом сдерживал ил Торнья. Не совет и не Адер. И даже не легионы, по правде сказать. Все держалось на ил Торнье, а он пропал.
– Пять дней, – проговорила она, чувствуя, как слова желчью обжигают язык.
– Мы точно не знаем, что там происходит, – заметил Мосс. – Такие неопределенные сведения…
– Других у нас не будет. Что знаем, то знаем. Ил Торньи нет. Ургулы прорвали заслон Северной армии и движутся на юг от озер. Я своими глазами видела этих всадников, видела, что они творят. Мы тут разговоры разговариваем, а они уже сейчас терзают аннурцев – жгут, насилуют, режут и убивают тех, кого мы клялись защищать. Младенцев… – Адер переждала удар сердца, когда все заслонило для нее личико Санлитуна, и заставила себя продолжать: – Пока мы тут точим лясы, детей развешивают на деревьях. Насаживают на вбитые в землю колья нагих мужчин, вспарывают животы…
Она видела, как проступает в их глазах ужас. Словно простое слово – война – было пережитком какого-то древнего языка, загадкой, поводом для дебатов, но не реальностью; как если бы только теперь, почти год спустя, они начинали понимать, что значит это слово.
– И еще скажу вам, – заговорила Адер, не дав вельможам времени опомниться. – Эти всадники идут сюда, на Аннур, и у нас сейчас нет сил их остановить.
– Ну, – нарушила ошеломленную тишину Кегеллен, озирая зал и похлопывая себя ладонью по груди, – моему бедному старому сердечку не по силам такие волнения.
«А на вид не скажешь», – отметила про себя Адер: ей в глазах Кегеллен почудилось жадное нетерпение.
Почти сразу за Королевой улиц неуклюже поднялся Бура Бури.
– Надо переместить совет, – сказал он. – Немедленно. Эвакуировать тех из нас, кто необходим для управления…
Его заглушили голоса, мрачный хор страха и недоверия:
– …отойдем к восточному побережью…
– …Сиа хорошо обеспечена продовольствием. Можно оборонять…
– …крепости на северо-западе…
Паника пожаром перебегала из голоса в голос, вздымаясь все выше, жарче. Адер слышала вокруг себя рев пламени. Но в ней самой оставалось что-то, неподвластное огню. Как будто сердце давно выгорело, выжженное дотла долгими месяцами сражений и страха. В его черной пустыне она чувствовала себя на удивление безопасно. Как будто стояла на широком обугленном пятне посреди горящего мира. Крики советников ее не пугали. Сердили.
– Мы остаемся, – произнесла она.
Никто ее не услышал. Полыхнула ярость.
– Мы остаемся, – еще тише повторила она.
Зиав Мосс, стоя у стола, громко призывал к молчанию. Тоже безуспешно. Он встретил взгляд Адер и поспешно отвел глаза.
«Не могут они взглянуть правде в лицо, – подумалось ей. – Никто их них не может взглянуть в лицо тому, что нас ждет».
Ил Торнья пропал. Совет развалился и готовился к бегству. Аннур сам себя рвал на части, а ургулы были уже рядом и несли с собой войну и огонь.
– Я остаюсь, – после долгого молчания проговорила Адер голосом, который услышала она одна.

39

Оказалось, вершить правосудие куда труднее, чем воевать.
Война – дело техники, искусство превращать живые тела в мертвые. Конечно, существуют бесконечные вариации тактики и стратегии, но основа проста: если все делаешь правильно, под конец дня ты жива, а несчастные придурки на той стороне – нет. К примеру, Якоб Раллен – вчера Гвенна почти не задумываясь перерезала ему горло: метнула нож, пока Анник с остальными кеттрал проносились над двором. Когда дошло до дела, это оказалось совсем не сложно. Привычно.
Гвенна никогда не любила убивать. В кошмарах она видела убитых ею в ургульских рвах аннурцев и после этих страшных снов спросонья принимала свой горячий пот за кровь. И даже воспоминание об убитых в настоящем бою в тихий холодный час перед рассветом тяжело лежало комом под ложечкой. Ей виделись голубые глаза погибшего в Андт-Киле всадника – как они вдруг округлились, когда клинок вошел ему под ребра, и стали безжизненными, словно глиняные черепки. Во сне она пыталась с ним говорить, орала на него, чтобы валил, на хрен, домой.
Но каковы бы ни были те бои, это были бои. Даже самые кровавые схватки – особенно самые кровавые – вздымали ее на волне ярости и веры в свою правоту, заставляя кровь биться в жилах, как бы ни содрогался перед творящимся безумием разум. Сейчас ей предстояло иное.
На мягкой земле под развесистым дубом стояли на коленях двадцать человек – мужчин и женщин, уцелевших солдат Раллена, и в конце ряда – предатели, Манта и Хобб. Почти все они прятали глаза, избегая взглядов Гвенны и выстроившихся за ней кеттрал. Смотришь на избитых, связанных людей, и с трудом верится, что эта горстка вояк так успешно, так долго и жестоко тиранила Острова.
Девчонка с краю – светлокожая Урри – была однокашницей Гвенны. Училась на снайпера, но без особого успеха и отсеялась за год до Пробы. Рядом с ней стоял на коленях мужчина средних лет. Он беззвучно плакал, слезы размывали грязь на лице. Иногда он медленно, осторожно поднимал покрасневшие глаза, словно в надежде, что Гвенна куда-то пропала, и каждый раз, обнаружив ее на прежнем месте, сжимал кулаки и еще глубже проваливался в себя, как если бы страх выедал его изнутри. И по всему ряду было так же.
Гвенна еще минуту рассматривала их, а потом не выдержала, отвела глаза на крону древнего дуба. Вместо листьев с его кривых раскидистых ветвей свисали десять тысяч летучих мышей. В сумерках они проснутся, шумно развернут крылья и сорвутся в полет, станут гоняться за большой и малой ночной живностью, запускать клыки в птицу и в зверя – в любого, в ком бьется горячая кровь, упиваться ею, пока рассвет не загонит их обратно. Земля под ногами была мягкой от капавшей с их клыков крови. И хлюпала под ногами. Огромный дуб не нуждался в солнечном свете, он пил корнями пролитую кровь.
«Сегодня старый хрыч напьется до отвала», – угрюмо подумала Гвенна, возвращаясь взглядом к пленникам.
Правосудие. Звучит так благородно. Чисто. С блеском. Странно, что правосудие свелось вот к этому – к зверскому кровопусканию в тени жадного дерева. Пожалуй, проще было бы перерезать глотки без разговоров, но это было бы несправедливо. Правосудие позволяет обвиняемым высказываться, объяснять, умолять. Оттого-то оно, Кент его побери, так тяжело.
– Ты… – скрипнув зубами, Гвенна указала на Урри. – Служила Якобу Раллену?
У той дернулись веки. Рот приоткрылся, открыв кривые зубы. Как видно, она лишилась дара речи.
– Ясно, служила, – прорычала, подходя, Квора. – Все они служили, ты не хуже меня знаешь. Мы у тебя на глазах выволакивали их из его сраной крепости. Брось дурить, убьем их, и конец.
Гвенна повернулась к женщине. Из всех новопосвященных в кеттрал Квора больше всего напоминала ей саму себя, какой она была до Халовой пробы, до побега с Островов. Что-то в ней требовало согласиться, извлечь клинки из ножен и превратить общую казнь в подобие войны.
– Это суд, – мрачно ответила она Кворе.
У той на лбу вздулись жилы. Квора достала из ножен на поясе меч:
– Да дерись он, твой суд. Эти сукины дети месяцами нас гоняли. Убивали нас, убивали на Крючке, грабили и насиловали. А ты решила их выслушать? Предлагаешь им объясниться? – Она мотнула головой, не отрывая потемневших глаз от пленников. – Нет. Если ты не хочешь, я сама…
Гвенна хлестнула ее по лицу тыльной стороной ладони, свалила наземь. Перекатившись и привставая в полуприсед, женщина рычала. Из ее разбитой губы капала кровь, но ножа Квора не выпустила.
«Из нее со временем выйдет хороший солдат, – мельком подумалось Гвенне. – Если научится сдерживать ярость».
Остальные кеттрал замерли, не зная, как отнестись к вызову Кворы и жесткому ответу Гвенны. Талал поднял бровь, но Гвенна предостерегающе покачала головой. Ей не в тягость было бы весь день сбивать Квору с ног, но лучше бы без этого обойтись. Она и сама остро ощущала тяжесть клинков в заплечных ножнах. Но не потянулась к ним.
– Когда закончим, – она взглянула Кворе в глаза, – тогда и скажешь мне, что они легко отделались. Тогда и решишь, похоже ли это на правосудие. Если сочтешь, что я предала вас или Гнездо, можешь выдать мне все, что сумеешь.
Она обвела взглядом остальных кеттрал.
– И вы все. После. А сейчас у нас суд, и любому, кто ему помешает, я обещаю, как бы он ни был крут, впечатать сапог в жопу и пинать, пока не заткнется. В Гнезде на такие случаи есть устав, и мы будем ему следовать.
Квора сплюнула во влажную грязь под деревом:
– Гнездо пропало.
– А теперь, – ответила Гвенна, – вернулось.

«Яне знал». В конечном счете эта фраза повторялась чаще всех, в почти бесконечных вариациях – с воплями, со слезами, с мольбой.
Я не знал об убийствах на Крючке.
Я не знал, кому верить.
Я не знал, что строителей убили.
Я не знал о потопленных кораблях.
Мы кеттрал.
Мы простые солдаты.
Мы сражались за Аннур.
Я не знал…
Я не знал…
Я не знал…
От некоторых несло ложью, глаза бегали, стоило им открыть рот; не мог никто не ведать о почти год продолжавшемся на Островах насилии. Но кое-кто даже искренне недоумевал, как оказался связанным под кровавым деревом.
– Конечно, мы убивали, – сказал худой мужчина с родимым пятном на пол-лица. – Кеттрал убивают. Мы солдаты.
– Вопрос в том, – процедила Гвенна, – кого убиваешь. И зачем.
– Мы исполняли приказы, – удивленно покачал он головой. – Мы не знали.
– Если повторишь это еще раз, – тихо ответила Гвенна, – я тебе язык отрежу.
Она через плечо ткнула большим пальцем туда, где стояли Квора, Быстрый Джак и остальные:
– Они тоже с Арима. Такой же отсев, как вы. Якоб Раллен им тоже приказывал, только они, поняв, что происходит, отказались повиноваться. Многих убили за отказ исполнять то, что преспокойно исполнял ты.
– Они же изменники! – вытаращил мужчина глаза.
Он повторял это и несколько часов спустя, пока она не перерезала ему горло.
В конце концов убили всех солдат Раллена. Часть грязной работы Гвенна взяла на себя – и чтобы признать свою роль в этом деле, и чтобы показать пример другим.
– Это не месть, – сказала она, когда первое тело упало на землю. – Это справедливость. Убивайте быстро и чисто, не то присоединитесь к покойникам.
Все кончилось очень скоро. От этого Гвенне было не менее тошно, чем от пролитой крови. Не должно быть так скоро, не должно быть так просто превратить два десятка мужчин и женщин в мясные туши. Отогнав эту мысль, она обернулась к Манте и Хоббу. Их оставила последними, отчасти чтобы видели, какую судьбу навлекли на себя изменой, а отчасти потому, что не находила слов. Они как-никак сражались с Якобом Ралленом, они так долго вместе со всеми выносили опасности и лишения…
– Зачем? – тихо спросила Гвенна.
Она ожидала визга от Манты и злобной вспышки от Хобба. Того же, что видела от них с тех пор, как впервые спустилась в Дыру. А они оба молчали. Стянутые за спиной руки не помешали Манте прижаться к мужу, и он чуть повернулся, чтобы она могла опустить голову ему на плечо. Глядя на эту пару, Гвенна вспомнила, что прежде видела их только в мерцающем свете костра в подземелье. На солнце они показались ей старше, изношеннее. Даже Хобб, среди теней представлявшийся таким силачом, явно миновал возраст воина. А Манта больше не выглядела перепуганной. Темные глаза смотрели устало и отстраненно.
– Избавь нас от игры в вопрос-ответ, – буркнул Хобб, поймав ее взгляд. – Мы не хуже тебя знаем, чем это кончится.
– Я хочу понять зачем, – упрямо повторила Гвенна.
Она долго думала, что не дождется ответа. Он отвернулся, прижался губами ко лбу жены, к линии седеющих волос. Та закрыла глаза и слабо улыбнулась. Гвенна раньше не видела ее улыбающейся. После долгого молчания Хобб вздохнул и повернулся к Гвенне:
– Ты думаешь, что отличаешь добро от зла. Правых от виноватых. Справедливость от измены. – Он пожал плечами. – Не знаю, может, в этом ты и понимаешь. Но я тебе скажу, о чем ты не знаешь ничего. О любви.
Он покачал головой, будто сам удивился этому слову.
– Ради Манты я готов на все. Я думал, что твое безумие принесет ей беду. И как мог, пытался ее защитить.
– Ты ошибся, – сказала Гвенна, проглотив ком в горле.
– Теперь это очевидно. – Он опять пожал плечами. – А тогда не было.
– Но…
– Ничего больше не скажу. – Хобб покачал головой. – Этого не объяснишь.
Он отвернулся. Жена подняла глаза, встретила его взгляд и улыбнулась шире.
– Мне жаль, – сказала она.
– И мне жаль, любимая, – ласково ответил он.
Они долго и нежно целовались, не замечая ни Гвенны, ни других, словно в ту минуту были одни, не связаны, свободны, словно в шаге от них не блестел в ожидании бесчувственный меч правосудия.

– Чтоб я еще когда-нибудь… – сказала Гвенна.
Талал, кивнув, долил ей и протянул деревянную кружку.
После казни Гвенна весь день до вечера провела в океане. Три раза проплыла от Карша до Крючка и обратно, пока не почувствовала, что соленая вода наконец смыла кровь с кожи и волос, заменив ее честной усталостью. Когда она вышла на берег у штаба кеттрал, ее ждали Талал с Анник. В руках снайперши вместо лука были кружки и длинный посох, на вид костяной. Талал держал под мышкой бочонок.
– Пожалуйста, скажите мне, что мы сейчас сказочно надеремся! – попросила Гвенна, стряхивая с себя капли.
– Мы сейчас сказочно надеремся, – кивнул Талал.
Гвенна перевела взгляд на Анник, на кружки… три кружки.
– Сколько мне помнится, ты пива не пила. Всегда говорила, что собьется прицел.
– То было в учении, – пожала плечами Анник. – Или в деле.
– Почитай, всегда.
– Только не сегодня, – ответила снайперша. – К тому же я, и выпив полбочонка, останусь лучшим стрелком на пятьсот миль вокруг.
– Уж не хвастаешь ли ты, Анник? – тихонько хихикнул Талал.
– Констатирую факт.
– А это что? – спросила Гвенна, кивнув на светлый посох.
– Кость кеттрала, – объяснила Анник. – Крепче дерева и легче. Все снайперы после Пробы делают себе луки. А я не успела.
Гвенна опешила:
– Только не говори, что ты прирезала одну из оставшихся птиц, чтобы обзавестись луком чуть лучше прежнего!
– Это из кладовой. И лук будет гораздо лучше, а не чуть лучше.
Талал только головой покачал, а Гвенна попыталась вообразить, что это может означать.
– Ты не думаешь, – спросила она, помолчав, – что есть предел дальности, с какой ты способна убивать людей?
Снайперша наморщила лоб, явно удивляясь нелепому вопросу:
– Нет.
Весь вечер до полуночи они провели на волноломе в гавани. Гвенна швыряла в воду камни, Анник ножом подстругивала костяной лук, а Талал без устали наполнял пустеющие кружки. Хоть ненадолго можно было забыть о сожженных трупах изменников, о своих потерях, об отмеренной справедливости. Им почти удалось отринуть все, поверить, что они еще кадеты, отлынивающие от неприятного задания, и что, прикончив бочонок, они ввалятся в Гнездо и найдут его целым, гудящим жизнью: люди на арене, люди в столовой, люди в казармах. Может быть, столкнутся с Валином и Лейтом, с Блохой, или Гентом, или Черным Пером. Худшее, что им грозит, – три наряда вне очереди за самоволку. И никто не потребует делать большие дела, решать вопросы жизни и смерти. На то есть командование.
«Только теперь командование – мы», – подумала Гвенна, глядя на отраженные в море огоньки Крючка.
– Как это вышло? – пьяно спросила она.
– Что из «этого»? – уточнил Талал.
Гвенна повела рукой вокруг себя, указала на Карш, на Острова, на весь проклятый мир:
– Это.
– Что?.. – пихнул ее в бок лич. – Думала ли ты год назад заправлять всем Гнездом?
– Я не заправляю! – возмутилась Гвенна.
– Заправляешь, – не отрываясь от лука, бросила Анник.
– С ума сошли!
Снайперша только плечами пожала.
– Анник права, – трезво вполголоса заметил Талал. – Каден говорил, Давин Шалиль спаслась, но она, если и жива еще, сейчас где-то на Пояснице. А мы здесь.
– Вы и заправляйте, – огрызнулась Гвенна.
– Ты командир крыла, – покачал головой лич. – Ты главная.
– Не хочу!
– С каких пор это что-то значит? – осведомилась Анник. – Мы солдаты. Делаем, что должны. Чего мы хотим, никому не интересно.
– Вот это утешение!
– Я тебя утешать не собираюсь.
– Это я знаю, Анник!
Гвенна швырнула в воду еще один камень. Он без всплеска исчез в волнах. Где-то у них за спиной, в старых казармах Гнезда, спали семнадцать мужчин и женщин – кадет, попавших в отсев, а теперь наконец ставших кеттрал. Они выжили в бою с Ралленом, но вряд ли это был их последний бой.
– Они еще пожалеют, что не остались на Ариме, – пробормотала Гвенна.
– Возможно, – признал Талал. – А может, и нет.
Анник вытащила из кармана тетиву, согнула готовый лук и натянула. Она и сюда, на дальний конец волнолома, прихватила стрелу. Гвенна посмотрела, как девушка беззвучно натягивает струну и выпускает стрелу прямо в луну. Неоперенное древко ушло в бледное сияние, ушло выше обычной стрелы, на небывалую высоту, и скрылось из глаз.
– Ну вот, даром стрелу потратила, – проворчала Гвенна.
Анник дернула плечом:
– Приятно время от времени выстрелить в цель, в которую нельзя попасть.
Талал хихикнул.
Гвенна допила остатки эля и отставила кружку на камень.
– Ладно. У нас пять птиц. То есть пять крыльев.
– Не сходится, – заметил Талал.
– Ну и пусть не сходится. Боеприпасами, клинками, формой мы обеспечены. Вылетаем с рассветом.
Лич поднял брови:
– Куда?
– Туда, где мы нужны, – ответила Гвенна. – Туда, где идет бой.

40

Крепкие малорослые лошадки в загоне на краю селения заметались при виде Кадена с Длинным Кулаком.
«Учуяли чужаков, – подумал Каден. – Знают, что с нами что-то не так».
От костра тянуло едой и густым влажным дымом навоза и тростника. Перед дюжиной открытых дверей тростниковых хижин теплилась дюжина очагов, дым зависал над ними, пока его не срывал теплый ветер с гор. За очагами присматривали мужчины и женщины в просторных темных одеждах, жарили на углях рыбу и бананы. Незнакомцев встретили молчанием, и темные обветренные лица местных ничего не выражали. Никто их не окликнул, не поприветствовал.
– Потребуется время, – прошептал Каден. – Даже если Тристе здесь.
– Минутное дело, – ответил Длинный Кулак. – Сколько здесь хижин?
– Не меньше двадцати. Она может до полудня от нас прятаться, особенно если местные ей помогут. Поиски…
– Мы искать не станем.
Каден не успел спросить, как это понимать, – на них вылетели двое малышей, обежали кругом, щебеча что-то невразумительное, и умчались обратно к невидимым друзьям. Оба были не старше пяти: мальчик и девочка, возможно, брат и сестра – темноволосые, темноглазые, с темной кожей, еще больше потемневшей от игр в грязи. Таких детишек можно найти в любой деревне от Ромсдальских гор до Поясницы.
На площади посреди селения перед самой большой из крытых листьями хижин Каден с Длинным Кулаком застали кучку мужчин и женщин. Деревенские настороженно поглядывали на пришельцев. Двое мужчин держали в руках топоры – из тех, которыми валят кедры в горных ущельях, – а у одной женщины на боку висел длинный нож, еще не обтертый от крови полуразделанной антилопы, подвешенной на ветку на краю площади. Не оружие – орудия труда. Может быть, деревенским неожиданно пришлось оторваться от утренних забот. Но держались они так, будто готовились к обороне, и на улыбку Кадена никто не ответил.
– Мы ищем девушку, – заговорил Каден. – Молодую женщину. Черноволосую. С фиалковыми глазами. Поразительную. Наверное, очень усталую.
Его так и подмывало сказать, что близятся солдаты – обученные воины, которые, чтобы выкурить добычу, до основания сожгут деревню, и их не удержишь парой топоров и мясницким ножом. Но такое предупреждение почти наверняка вызвало бы панику еще до нападения, а он в суматохе боялся потерять Тристе – если та была здесь.
– Мы ее друзья, – сказал он, миролюбиво поднимая раскрытые ладони.
Молчание длилось недолго. Вперед выступил мужчина в высокой чалме. Лет тридцати пяти или сорока, он был худощав, под подолом его балахона виднелись босые ноги. Каден даже в слабом утреннем свете распознал жилистую силу его рук и плеч, заметил паутину шрамов на кистях.
– Здесь никого нет, – на ломаном аннурском ответил мужчина, и голос звучал на удивление мягко, как шепот ветра в камыше.
Каден не позволил себе поморщиться.
– Прошу вас, – сказал он. – Ей грозит опасность.
Мужчина встретил его взгляд:
– У нас говорят: берегись песка с юга, дождей с запада, вестей с севера и чужаков с востока. – Он, поджав губы, взглянул на небо. – Вестей нет. Песка нет, и нет дождя…
Он не договорил, зато многозначительно посмотрел на Кадена и Длинного Кулака.
Каден оглянулся через плечо. Приземистые деревья заслоняли взбитую солдатами ил Торньи пыль, но те приближались, приближались…
– Мы знаем, что она здесь, – настаивал он, обращаясь ко всем разом. – Или недавно была.
Не дав ему договорить, вперед шагнул Длинный Кулак. Шаман молча подступил на расстояние вытянутой руки к мужчине. Тот нерешительно попятился, но Длинный Кулак шагнул вслед. Кадену вспомнился танец, виденный много лет назад в Рассветном дворце, только в этих движениях не было игривой радости. Ургул был на добрую голову выше местного, ему пришлось склониться, чтобы взглянуть тому в лицо.
– Что… – пролепетал маленький селянин, вскинув руку.
Длинный Кулак поднял вверх палец и этим пальцем захлопнул тому рот. Сначала Кадену показалось, что ноготь, вонзившийся в мягкую кожу под подбородком, остался там, чтобы не дать человеку разжать челюсти. А потом он увидел кровь, увидел, как мужчина дернулся всем телом, как он поднялся на цыпочки, а Длинный Кулак вгонял палец все глубже и глубже, сквозь кожу и мышцы под ней. Еще удар сердца, и окровавленный кончик показался в открывшемся рту за нижними зубами, под языком, разогнулся и согнулся – крючком в рыбьей челюсти. Деревенский судорожно дергался, но не пытался ни вырываться, ни отбиваться, а так и висел на пальце-крюке, видно обомлев от неожиданного нападения.
Каден шагнул к ним, хотел что-то возразить, но его остановил женский визг. Кричала женщина с ножом. Остальные замерли в остолбенении, а эта метнулась вперед, спотыкаясь на пыльной земле, выставив перед собой клинок, морща личико в страхе и ярости. Длинный Кулак покосился на нее, улыбнулся, выпятил губы, как для поцелуя. И свистнул – высокий звук пробился сквозь ее вопль. Женщина рухнула, выронив зазвеневший нож. Шаман полюбовался, как она корчится в пыли, забыв обо всем, кроме собственной муки. Она царапала уши ногтями, зажимала виски ладонями, будто силилась избавиться от пронзившего голову свиста. Потом свернулась крошечным клубком, а между пальцами у нее просочилась кровь.
Длинный Кулак, не обращая внимания на болтавшегося у него на пальце мужчину, обратился к его перепуганным соседям:
– Где девушка?
Дюжина деревенских пустились наутек, кроликами шмыгнули в высокие кусты. Остальные пялили бессмысленные от ужаса глаза. Кто-то всхлипнул.
– Нет, – сказал Каден, поднимая руку, как будто мог что-то сделать. – Не надо этого. Отпусти его, дай…
– Ты забыл, что стоит на кону, – обернулся к нему Длинный Кулак. – Игра идет не за эту горстку потрепанных душ.
Его голубые глаза потемнели, наполнившись мраком. Кадену вдруг пришел на ум Валин. Он отогнал неуместное воспоминание, вернулся к действительности.
– Они нам не враги.
– Я не говорю, что они враги. – Длинный Кулак словно вспомнил о подвешенном на его на пальце мужчине, который судорожно подергивался. – Ургул счел бы это за великую честь.
– Они не ургулы, – сказал Каден.
– Верно. И потому здесь это всего лишь целесообразно. – Шаман оглядел толпу. – Приведите девушку. Сейчас же.
Словно в ответ на его слова, распахнулась дверь одной из хижин. Тристе выступила из темноты под деревянной притолокой на дневной свет. Ее фиалковые глаза сверкали, отражая огонь солнца, и руки она держала перед собой ладонями вверх, словно собралась сжать шамана пальцами и раздавить в кулаках.
– Хватит, – сказала она.
Каден не сразу понял, говорит она сама или богиня в ней. Потом он увидел написанный на ее лице страх и трясущиеся колени. Значит, не богиня. Просто девушка. Она резанула Кадена взглядом – в нем гнев за предательство смешался с безнадежностью, а потом Тристе, растолкав деревенских, обрушилась на Длинного Кулака.
– Вот я, – сказала она. – Я здесь. Эти люди ни в чем не виноваты, они просто помогли мне, укрыли меня, когда никто не давал мне укрытия. Оставь их в покое.
Длинный Кулак молчал. Он, не глядя, отбросил мужчину – тот упал и стал извиваться в пыли. Растянув губы, скаля острые зубы, шаман сверлил Тристе взглядом. Потом запрокинул голову, потянул воздух носом и выдохнул сквозь поджатые губы.
– Сьена, – сказал он.
Имя началось змеиным шипением и закончилось гласной, прозрачной, как воздух. Покачав головой, он повторил:
– Сьена! Как ты затерялась в подобном создании?
Тристе взглянула на него со страхом, но не отступила.
«Она никогда не отступала, – вспомнил Каден. – Ни в Ашк-лане, в Костистых горах, ни в Ассаре, ни в Мертвом Сердце».
– Я тебя узнаю, – тихо сказала девушка.
– Ты не можешь меня узнать, – возразил шаман. – Твой ум меня не вместит.
– А ее? – с вызовом бросила Тристе, коснувшись пальцем своего виска. – Ты ведь за ней сюда пришел? Вы оба…
Она захватила взглядом и Кадена.
– Вы оба пришли ее из меня вырезать. Что же, надо понимать, мой ум достаточно велик для твоей драной супруги.
– Супруги… – Кажется, это слово позабавило шамана. – Она мне не супруга. А ты видела лишь малый осколок того, что она есть.
Тристе открыла рот, но из горла не вырвалось ни слова. Все произошло так быстро, что Каден улавливал лишь фрагменты: тихий трепет воздуха, коснувшийся уха ветер, словно мимо порхнула мелкая птаха; тонкая тень, пересекшая солнечный луч и отразившая его; размытое движение оборачивающегося шамана, его вздрогнувшее, падающее тело и яркое пятно крови в пыли.
Все это не складывалось в единое целое… Каден видел рукоять ножа, видел, как шатается вождь ургулов, но мозг запнулся, не постигая смысла движений. Он так долго думал о спасении Тристе, о запертой в ней богине…
А надо было смотреть не туда.
Длинный Кулак еще стоял на ногах, а Каден уже развернулся, высматривая нападавших в полной уверенности, что люди ил Торньи опередили их расчеты. Или сумели первыми добраться до деревни и устроить засаду. Он еще не смирился с грубой действительностью атаки, когда высокие, в рост человека, тростники на краю площадки раздвинулись, и из них вышел человек с копьем.
«Нет, – поправил себя Каден, – не с копьем, а с накцалем».
Рампури Тан остановился в десятке шагов, жестким непроницаемым взглядом, памятным Кадену по годам в Ашк-лане, изучая ургульского вождя. Длинный Кулак упал на колено, простонал, попытался встать и снова свалился. Нож был невелик, зато по рукоять вошел ему в бок – более чем достаточно, чтобы разрезать легкое и даже достать до сердца. Каден встал между Длинным Кулаком и Таном.
– Ты всех нас погубил, – выдохнул он.
Старый монах медленно покачал головой:
– Я уже говорил. Существо у тебя за спиной – не то, чем притворяется.
– Он бог, – сказал Каден, – а ты его убил.
Длинный Кулак еще не умер – Каден слышал его влажное трудное дыхание, – но умирал, и умирал быстро. Завороженные внезапностью кровопролития местные смотрели с ужасом и отвращением. Одну женщину стошнило. Тот, которого Длинный Кулак только что держал над собой, все корчился в пыли и слабо постанывал.
– Он кшештрим. – Тан вышел на середину площади. – Такой же, как ил Торнья.
– Нет, – возразил Каден. – Я объяснял тебе в Сердце…
– Ты нарисовал мне картину своих ошибок. – Монах подошел, покачивая головой, и занес над Длинным Кулаком накцаль. – Это существо отправило нас в кента, как на бойню. Нас ждали десятки людей ил Торньи с луками и клинками.
– Ил Торнья послал людей ко всем кента, – ответил Каден. – Он не в союзе с Длинным Кулаком, он охотится на него.
– Где же были его люди, – спросил Тан и прокрутил копье по короткой дуге, как бы испытывая равновесие, – когда вы прошли врата в Мертвых солончаках?
Каден колебался, не зная ответа. В кровь холодом вливалась память Ашк-лана, долгих лет сидения на уступах и бега по отвесным тропам ради избавления от последних крох своего «я». Тан сотню раз на сто ладов преподавал ему один урок: «Разум – огонь. Задуй его, чтобы он тебя не слепил».
– Ран ил Торнья и Длинный Кулак, – непререкаемо вещал Тан, – уничтожили ишшин. Добили последний орден, помнивший давнюю войну, – и при этом делают вид, что воюют друг с другом.
Он складывал доводы, как камни в стену. Вот факт. И вот факт. И вот факт. Ничего, кроме них, в мире нет. Каден всем телом бился в эту стену, поддевал отдельные блоки ломом собственной логики. Они не поддавались. Ил Торнья освободил Тристе. Тристе и Длинный Кулак проходили кента. Длинный Кулак, сколько бы ни клялся в ненависти, ни разу прямо не атаковал кенаранга.
– Нет! – Глаза Тристе полыхнули лиловым. – Ты ошибся.
Тан обратил взгляд к ней:
– А теперь и это создание бросается на их защиту. Правда яснее неба. Открой глаза, и увидишь.
«Открой глаза. Очисти их от слепоты своего „я“». Каден полжизни овладевал премудростью хин, и куда же привела его эта премудрость? Выстроенную Таном стену не сокрушить, но стена – еще не весь мир.
– Наверняка, – сказал он тихо, – есть и другие способы узнать правду.
– Болтовня мистиков и глупцов, – покачал головой Тан.
Он придвинул наконечник своего необыкновенного копья к груди Кадена. Тот кожей почувствовал холодок стали.
– Отойди, – тихо приказал Рампури Тан.
Каден опустил глаза на наконечник. Драться со старым умиалом нечего и думать. В Костистых горах Тан в одиночку уничтожил десяток ак-ханатов. Он, прикрывая бегство Кадена из Мертвого Сердца, выстоял против Экхарда Матола и его ишшин. Тан смертоносен, как его накцаль, против любого известного Кадену противника, а у самого Кадена даже оружия нет. О драке нечего и думать, но и посторониться, дав волю убийце, он не мог.
– Нет, – сказал он.
Темные глаза Тана остались непроницаемы.
– Лучше бы тебе было остаться в Ашк-лане.
– Ашк-лан уничтожен.
– Из тебя вышел бы хороший монах. – Тан занес копье. – Но этот мир не для монахов.
«Он меня убьет», – понял Каден.
Страх и гнев скреблись в стены его самообладания, словно котята, брошенные в ведро с водой. Каден свернул им шеи – одному, за ним другому – тем быстрым движением ума, которому обучил его сам Тан в холодные голубовато-серые дни среди вершин. Пришедшее к нему спокойствие было мощным, как ледник, и древнее всех человеческих усилий – последний дар умиала своему последнему ученику.
«Это не важно, – шепнул ветер. – Не важно».
Что-то было не так в этих словах, но ошибки в них Каден не видел.
Рампури Тан открыл рот, чтобы что-то сказать: последний приказ или слова прощания, – и окаменел. Вместо слов волной хлынула кровь, горячая и густая, как рвота, – столько крови, что Каден обомлел, глядя, как она хлещет на жаждущую землю. Тан согнулся вдвое, пошатнулся. Кровь текла между зубами, сбегала по подбородку, будто невидимое лезвие резало его изнутри, от кишок до сердца одним жестоким неотразимым ударом. Казалось, от такой внезапной потери крови он должен был упасть, но Тан держался – оперся на накцаль, но остался стоять, устремив взгляд за спину Кадену.
Тот, обернувшись, обнаружил, что шаман сумел приподняться, сесть на земле. Нож так и торчал у него в боку, но покрытую шрамами руку он протянул к Рампури Тану и словно стискивал ею что-то, выкручивал, и его длинные пальцы сжимали не воздух, а человеческие потроха.
Тан застонал – так камень скрежещет о камень. Кровь теперь текла у него из ушей, из глазниц, но он все же сделал полшага, а потом еще полшага вперед, не замечая Кадена, не замечая крови и боли, устремив взгляд и всего себя к раненому шаману. Длинный Кулак зарычал, крепче сжал пальцы, и Тан повалился на колени.
– Тебе конец, монах, – проговорил шаман.
Треск ломающихся веток – и судорога жестоко скрутила все тело Тана.
«Кости, – понял Каден, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. – Длинный Кулак ломает ему кости».
Шаман улыбался, на его белых зубах краснела кровь.
– Вот твой конец.
Но это был не конец.
Немыслимым усилием Тан снова поднялся на ноги, пошатнулся и, шагнув раз, другой, третий, добрался до раненого ургула. Каден, видя это, остолбенел. Тан медленно, мучительно заносил накцаль.
Длинный Кулак обливался потом, горячая волна смешивалась с кровью. Он скривился и с рычанием рванул на себя руку. Ноги у Тана подогнулись, он упал, но накцаля не выпустил. Голубые глаза шамана расширились.
– Конец, – выдавил Тан из горла пополам с кровью. – Я близок к нему.
На какой-то миг двое мужчин стали неподвижнее фигур на картине. Бледнокожий лич сидел, опираясь на одну руку, чтобы не упасть, а другой тянулся к врагу. Темнокожий монах, стоя на коленях, двумя руками занес копье над головой, как заносят топор для колки дров. На лицах у обоих ярко блестела кровь. Все это походило на фреску или гобелен из Рассветного дворца.
«Или на сама-ан», – подумал Каден, вглядываясь в застывшие фигуры.
Как будто все уже свершилось, и он теперь просто вспоминал давние события. Улегся утренний ветер, застыли прибитые к небу облака.
Каден шагнул в эту неподвижность. Он перехватил гладкое прохладное древко занесенного накцаля и вынул его из дрожащих рук своего умиала. Это было легко. Ужасающе легко. Изломанный Тан был сейчас слабее ребенка, под кожей локтей и запястий не осталось целой кости. Каден не понимал, как ему удавалось удерживать копье.
– Нельзя его убивать, – пробормотал Каден, падая на колени рядом с монахом; его ударило в челюсть странное чувство, которому он не знал названия. – Он бог. Наш бог.
Тан отвел глаза от Длинного Кулака. Его взгляд потерянно блуждал по хижинам и тростникам, по тихому пруду оазиса, пока не остановился на Кадене. С первой попытки заговорить ему не удалось. Он стиснул зубы, втянул в себя еще один вдох и выдавил единственное слово, слабее шума ветра:
– Ошибся…
Из одного этого слова нельзя было понять, кто ошибся: Каден, Длинный Кулак или сам Тан. Каден хотел ответить, возразить, но глаза монаха уже смотрели не на него – мимо крыш, мимо ветвей, в огромное пространство неба, в его неиссякаемую голубую глубину, в прохладную, нескончаемую пустоту. Еще на один удар сердца Рампури Тан задержался здесь, в смертной искалеченной плоти… и ушел.
Каден не слышал криков, не замечал безумного переполоха очнувшихся наконец селян. Он смотрел в лицо Тану.
«Нет, – напомнил он себе холодные, как зимние скалы, слова, – не его лицо. Уже не его. Просто мясо и кости».
Он бережно закрыл сохнущие ямы того, что недавно было глазами, и повернулся от мертвого к умирающему.
Длинный Кулак повалился в грязь. Он дышал, но кровь пузырилась на губах и стекала на подбородок. Каден чуть повернул его. Нащупал торчащий в боку нож. Он ничего не понимал в лечении боевых ранений, зато навидался смерти овец и коз и сам сотни раз держал нож в руках. Длинный Кулак был ранен тяжело, его кровь на глазах впитывалась в землю.
Эта мысль была непомерно велика, поэтому Каден ее отбросил, заставив себя думать о том, что сейчас важнее. Солдаты на подходе. Они еще где-то на востоке, но с каждым шагом все ближе. А совсем рядом деревенские, осмелев со смертью монаха, смыкают кольцо, как шакалы, ворчат, орут, тычут пальцами в Длинного Кулака, – того, кто так жестоко обошелся с их односельчанином. Местные рады были бы добить шамана, но их сдерживал страх: лев умирал, но был еще жив.
«Их робости хватит на сотню ударов сердца. Не больше», – подумал Каден, окидывая взглядом толпу.
– Двигаться можешь? – спросил он, обернувшись к загону с лошадьми. – Верхом удержишься?
Длинный Кулак вывернул голову, поймал взгляд Кадена. Тот ожидал увидеть в нем что-то человеческое, боль или страх, но в глазах шамана ничего человеческого не было. И в голосе, когда он заговорил, не слышалось надлома, таким голосом самим можно было сломать что угодно.
– Так не смогу. Мешает.
Он с усилием поднялся из грязи. И медленно, обдуманно, как скрипач берется за смычок, взялся за рукоять, сжал пальцы. Прикрыв глаза, он потянул нож из тела, но лицо его выражало не муку, а только собранное внимание, как если бы он уловил издали мелодию ужасающей красоты. Когда клинок вышел, из раны хлынула кровь, с каждым толчком сердца впитываясь в одежду и собираясь лужицей под ногами. Длинный Кулак не смотрел на нее, он повернулся к телу Тана:
– Он долго ее скрывал, но в твоем монахе была музыка. Немногие из вашего рода вынесли бы ноты, какие я извлекал из его костей. Жаль, что я не мог дольше протянуть великий аккорд его агонии.
– Теперь он мертв, – сказал Каден. – Он ничего не значит. Нам надо убираться отсюда.
С этими словами он обернулся через плечо. Местные подступали. Один уже наполовину занес топор, как бы примериваясь к его весу. Да и те, кто пришел с пустыми руками, сжимали кулаки или крючили пальцы ногтями вперед.
Длинный Кулак медленно приподнялся на колено. Слишком медленно. Каден подхватил его под локоть, грубо поднял и стал искать глазами Тристе. Девушка стояла в двух шагах от него. Она комкала в пальцах подол широкой рубахи, но ближе не подходила. Каден хотел крикнуть ей, что надо хватать лошадей и бежать, но спохватился – крик только подтолкнул бы готовых напасть селян. Он неглубоко вздохнул, привел мысли в порядок и повернулся от девушки к местным.
– Сюда идут солдаты, – заговорил Каден. – Они будут здесь раньше, чем солнце поднимется над вершинами тех деревьев, и они убьют всех.
Он хотел предостеречь их – и не только их. Ему нужно было целым выбраться из селения – и не одному, а с Тристе. Утащить девушку силой он не мог. Вероятно, сумел бы уволочь ее, кричащую и отбивающуюся, на милю-другую, но от людей ил Торньи так не уйти. Надо убедить ее бежать, а для этого Тристе должна осознать опасность, поверить в нее.
– Здесь случилось дурное дело, – заговорил Каден, указывая на дергающееся тело мужчины с проткнутой Длинным Кулаком челюстью.
Рана наверняка причиняла селянину мучительную боль, но его бессмысленные корчи говорили о чем-то другом. И у женщины рядом до сих пор шла кровь из ушей, а ведь ее шаман даже не коснулся.
– Это плохо. Это ошибка, и мы ее исправим.
Длинный Кулак рядом с ним дернулся. Каден обернулся, решив уже, что ургул умирает стоя, теряет наконец власть над телом, которое так прочно подчинил своей воле. И с ужасом увидел, что шаман хохочет. Его низкий медлительный смех походил на рычание.
– Что я должен исправить? – вопросил он, указывая окровавленной рукой на забывших обо всем, кроме боли, людей. – Я зажег в их душах яркий свет. Я не стану его гасить.
– Они ничего не сделали…
– Они ничего не сделали, – согласился Длинный Кулак, он едва стоял на ногах, но голос оставался сильным. – Они жили тихой серой жизнью, а я вложил в них песню.
Тристе сердито протолкалась к ним:
– Ты их убиваешь!
– Нет, я никогда не ломаю инструменты. – Несмотря на кровоточащую рану в боку, шаман с улыбкой взглянул на груду плоти, недавно бывшую Таном. – Почти никогда.
«Вот эта улыбка, – думалось впоследствии Кадену, – и заставила деревенских решиться».
Те ничего не понимали в происходящем – и откуда бы им? – но двое их односельчан корчились рыбами на берегу, и они знали, кто их бросил туда умирать. Кто-то в задних рядах – Кадену показалось, что женщина, – закричал, и тогда стоявшие впереди волной подались вперед.
«Они его убьют, – подумал Каден. – Добьют».
Он потянул шамана за плечо, но тот будто врос в землю. Стоял, как статуя, высеченная из цельной скалы.
– Бежим, – зарычал Каден, но ургульский вождь оттолкнул его от себя.
Впервые после удара Тана встав на ноги, он обратился лицом к бушующей толпе, поднял руку, дернул пальцами, как бы стряхивая скопившуюся на ладони кровь. Движение было слабым, едва ли не деликатным, но мужчины и женщины безымянной деревушки словно врезались в стену. Невидимые опоры обдирали им кожу, ломали кости, торчащие острия впивались в рваную плоть. Из теней в тростниках с криком взвились вдруг в небо сотни темнокрылых птиц. Деревенские тоже вопили – вопили мужчины и женщины, молодые и старые, а потом они попа́дали, зажимая тела ободранными ладонями, как будто внутри разгорались угли, и люди готовы были умереть, лишь бы не терпеть этой боли.
Стоять осталась одна Тристе.
– Зачем? – негодующе спросила она.
Девушка шагнула к деревенским и простерла руки, словно призывая их в свои объятия, обещая укрыть в них от страданий.
– То же самое они сделали бы с нами, – ответил Длинный Кулак, кивнув на груду тел. – Я обратил на них собственную злобу.
– Ты на них напал! – взвизгнула Тристе.
Каден покачал головой. Он был потрясен не меньше девушки, но отделил себя от потрясения, отгородился от него. Не время ужасаться. Не время, если они хотя бежать. Если хотят выжить. Он бросил взгляд на восток, за крайние хижины, туда, где небо уже посветлело до бронзового блеска. Он различал солдат, десятки солдат, может быть, за милю от деревни.
– Тристе! – Каден ткнул пальцем на горизонт. – Там люди ил Торньи. Они который день идут за нами на запад.
Она оторвала взгляд от искореженных тел под ногами. Солдаты казались пока маленькими, но не увидеть их было невозможно. И она, обретя голос, шепнула то же преследовавшее ее слово:
– Зачем?
– За тобой, – ответил Каден. – За богиней в тебе.
– Как они узнали? – спросила она. – Ты им сказал?..
– Ак-ханат. Те громадные пауки, что выслеживали нас в Костистых горах.
Тристе тоненько вскрикнула, голос у нее сорвался.
– Надо уходить, – уговаривал Каден.
– Эти люди… – Тристе снова повернулась к распростертым на земле селянам.
Каден, стараясь не смотреть на лица, покачал головой:
– Мы не сумеем им помочь.
– Нет, – сказала девушка, затем повторила уже тверже, наставив палец на Длинного Кулака: – Нет. Никуда я с ним не пойду.
Каден оборвал ее, сам удивившись, как жестко резал его голос.
– Ты беспокоишься за них? – спросил он, указывая на смятых болью деревенских. – Тебя волнуют два десятка душ на краю пустыни? Ты носишь в себе бога, Тристе. И Длинный Кулак тоже. Если вы не спасетесь – вы оба, – то эти люди погибли зря. Если вы не переживете этого дня, его не переживет никто.
Лицо Тристе исказилось. Девушка разрывалась между двумя ужасами. Еще мгновение она всматривалась в лицо Кадена, потом оглянулась на Длинного Кулака. Бледный лоб шамана цветом походил на пепел. Голубые глаза горели в глазницах, как у лихорадочного больного.
– Ты сможешь их остановить? Как этих… – Каден указал на слабо корчащиеся тела.
Шаман склонил голову к плечу, будто вслушивался в биение своего сердца.
– Всех не остановлю, – ответил он наконец. – Это тело слабо и теряет кровь.
– Ты можешь его подлечить? – спросил Каден. – Кеннингом зашить рану?
– Нет, – отрезал шаман. – Это не дозволено.
– Кем не дозволено? Кто тебе мешает?
– Есть законы. Не я вылепил этот мир. Плоть не лечит сама себя. – Длинный Кулак повернулся к Тристе, провел языком по губам. – А вот богиня в этой девушке… она могла бы движением мизинца затянуть рану.
– Нет. – Тристе отступила на шаг. – Никогда.
– Тристе не Сьена, – напомнил Каден, – и не в силах ее вызвать.
Длинный Кулак поморщился:
– Тогда бежим.
Последнее слово в его устах прозвучало ругательством, будто отступление было для него хуже вытекающей из тела жизни.
– Далеко не убежишь! – с торжествующим вызовом бросила ему Тристе. – С этой раной… ты истечешь кровью.
Длинный Кулак всмотрелся в нее. Он не выказывал спешки, хотя солдаты приближались с каждой минутой.
– Как это ты, скрывая ее в себе, так мало понимаешь?
– Я понимаю, что ты умираешь, – огрызнулась Тристе.
– Умирающий, – ответил шаман, – еще не мертвый.
Он отвернулся от девушки, поманил к себе окровавленный и забытый на земле нож. Нож метнулся ему в руку, как остроклювая птица на добычу. Длинный Кулак повертел его в пальцах, словно читая выбитые на лезвии письмена. И металл тускло, мрачно засветился. Длинный Кулак, сложив губы трубочкой, подул на него, как бы раздувая затухающий огонь. От его дыхания свечение разгорелось ярче, до солнечного блеска. Шаман с улыбкой прижал раскаленный клинок к ране. Каден расслышал, как шипит и шкворчит кровь, почуял запах горелого мяса. От такой боли всякий лишился бы чувств, но только не Длинный Кулак – он выпрямился, выгнул спину, замер, словно упиваясь наслаждением или прохладой. И отбросил нож.
– Поспешим. – Он устремил длинный палец на восток. – В горах есть кента. Солдаты и ак-ханат за нами не пройдут.
Каден застыл:
– Кента захвачены ил Торньей. Так сказал Тан, да мы и сами видели.
– Им пришлось бы обогнать нас, – покачал головой Длинный Кулак. – Впереди пыли не было.
– Далеко это? – спросил Каден.
– Ночь и день пути.
– Ты выдержишь?
Длинный Кулак оглядел свое тело, как старую одежду на выброс:
– Эта плоть истощается, но сила в ней еще есть. И верхом это тело скакало задолго до того, как я взял его себе.
– Я с вами не пойду, – прошептала Тристе.
Каден потянулся к ней, она отпрянула.
– Больше некуда, – сказал он.
– Я могу остаться здесь, – тихо ответила она. – Умру на своих условиях.
– И какие же это условия?
Тристе закусила губу.
– Это его условия, – сказал Каден, указав на восток. – Ил Торньи. Все, что случилось с тобой после храма Сьены, – случилось из-за него, и если он тебя найдет, победа будет за ним.
Она замотала головой, скривила губы в гримасе нерешительности, уставила взгляд на Кадена.
– А я? – тихо заговорила она. – Где моя победа? До нее тебе дела нет?
– Сейчас победа – это выиграть еще немного времени, – ответил он. – А для этого надо уходить на запад, уходить сейчас же, нужно чуть-чуть увеличить разрыв между нами и опасностью.
Воцарившееся молчание прорезал смех Длинного Кулака.
– О, опасности хватит повсюду.
Каден встретил его лихорадочный взгляд:
– О чем ты?
– У ил Торньи была причина не посылать людей к кента в горах.
– Какая же?
– Чтобы к ним попасть, пришлось бы пройти в тени крепости Присягнувших Черепу. Жрецы Ананшаэля не ведают, что в неполном дне пути от Рашшамбара стоят врата кшештрим.

41

Сколько Адер себя помнила, древние стены вокруг «старого города» служили скорее приютом влюбленных, чем воинов. Сама она, конечно, никогда здесь не бывала: древняя стена – не место для принцессы, но слышала, что юные парочки рука об руку прогуливаются по широкому гребню, нашептывая друг другу нежные пустяки и любуясь простирающимся по обе стороны Аннуром, ныряют в тени расставленных по всей длине сторожевых башен. Ходила даже поговорка: «Всю стену обошли». Говорилось это с подмигиванием и хитрой улыбочкой и не имело никакого отношения к одиноким часовым давно минувших столетий.
Эта стена когда-то, долгие века назад, обозначала границу Аннура. Солдаты Териала выстроили ее для обороны от набегов с севера. С тех пор северные земли вошли в состав империи, короли Раалте, Ниша и Бреаты лишились наследственных титулов и голов, а их потомки уступили свои владения Аннуру. С тех пор войны за новые земли шли на севере, на юге и на западе, а город рос, выпячивался за стены. Адер изучала старые карты. Поначалу там было немного построек – вроде наросших на днище корабля ракушек, но с ходом десятилетий и веков их делалось все больше, и теперь за поясом стен лежала целая треть Аннура: храмы, площади, рынки, проезжие пути, целые кварталы на десятки тысяч человек.
Стоя на одной из башен Териала, Адер думала о том, что смена архитектуры войн на архитектуру любви свидетельствовала об успехах Аннура.
«А обратная перемена, – подумала Адер, – о ее поражении».
Ей было видно, как усердно трудятся Сыны Пламени, снося дома и рынки, обращая вспять вековой прогресс, разбирая кузницы и конюшни, разваливая храмы на плиты и балки и снова складывая их в баррикады поперек улиц и переулков. Все ценное, все, что могло хоть в малости быть полезным врагу, предавали сожжению. На каждой площади, на каждом углу догорали кучи углей, наполняя летнее небо тошным жирным дымом.
В этом разрушении Адер черпала странную и пугающую решимость. Год назад она бы в такое не поверила. Снести половину своего города в те времена показалось бы постыдным поражением, самой позорной капитуляцией. А сейчас подготовка к обороне виделась хоть каким-то делом.
Тристе скрылась, ее было не достать; Каден с ил Торньей делали последние ходы в почти непостижимой для нее игре – в состязании, решавшем будущее всего мира. Адер же была в нем бесполезной, лишней, если не хуже того. Она не представляла, как можно спасти богов и остановить кшештрим, но это вдруг оказалось не важным или не таким уж важным. Ургулы близко. Ургулы идут на Аннур. Совет распался, разбежался почти без остатка. Значит, оборона легла на нее, а оборона города требовала уничтожить немалую его часть.
Дело было необходимым, но мерзким. У нее на глазах из переулка выскочила шайка оборванцев, нагруженных кипами богатых тканей. Что они станут делать с муслином и бархатом? Они, может быть, сами не знали. Зато знали, что этой части Аннура все равно гореть. Отсюда насилие, мародерство и даже самоубийства – все это стало неизбежным с той минуты, как Адер отдала приказ.
– Ваше сияние.
Она обернулась к поднявшемуся по башенной лестнице Лехаву: одной рукой тот четко отдавал салют, другая лежала на рукояти меча. Судя по брызгам крови на этой руке, оружие недавно покидало ножны. Держался командующий Сынов Пламени прямей копья, но выглядел изможденным. Глаза провалились, безупречный мундир измарался в золе и копоти. На костяшках кулаков порезы и царапины.
При виде его Адер напряглась:
– Опять?
Он кивнул.
– Хорошо, – сказала она, – идем.
Лехав замялся, видно разрываясь между воинской дисциплиной и желанием высказаться.
– Необходимости в этом нет, ваше сияние, – наконец решился он. – Незачем вам бывать там каждый раз. Напрасный риск. Сыны Пламени занимаются эвакуацией и обороной. Справятся и с казнями.
– Справятся, – ответила Адер. – Но люди вправе услышать, что происходит и почему. Вправе услышать это от меня.
– И что, услышав вас, они с радостью сунут голову в петлю? Много ли им проку, что император лично спустился со стены объяснить, в чем они провинились?
– Это не ради приговоренных, – тихо ответила она. – Они свою дорогу выбрали. Это для остальных.
– И что они с того поимеют? – покачал головой воин.
– Шанс выжить.

Адер с седла оглядела квартальную площадь. Ничего особенного. Две булочные – хозяева, верно, всю жизнь соперничали за покупателей. Портняжная мастерская. Три таверны. Маленький храм Бедисы. Таких площадей по городу сотни. К ночи все эти дома сгорят, и Адер, даже представляя численность их обитателей, не могла просчитать, сколько погубит жизней, сколько надежд разрушит вместе с этими дощатыми домишками, сколько разлучит семей. Есть необходимость, а способа подсчитать ущерб не существует. В полной мере подсчитать. По-настоящему.
За ее спиной, восточнее, к небу уже поднимался маслянистый дым. Она слышала невнятный рев огня, грохот простоявших сотню лет, а теперь рушащихся стен. С запада, с улиц, до которых она еще не добралась, доносились вопли и лязг стали. Опять сопротивляются. Значит, эта казнь не последняя.
Сыны уже повесили за неисполнение указа два десятка горожан. Их полагалось судить, но на суд не было времени. Напавшего на сносивших дома убивали, тело забрасывали в развалины – гореть вместе с бревнами и штукатуркой. Тех, кто призывал к неповиновению, казнили на глазах у Адер. Ее от этого мутило, но не менее тошно было представить, как Балендин со своими ургулами берут Аннур. Так она теперь жила – выбирая между большей и меньшей дурнотой.
Адер, стиснув зубы, повернулась к собравшимся на площади. Сыны трудились не первый день, приставив к тяжкому труду невольников и простых рабочих. Кегеллен еще до того разослала по городу своих вестников: «Все, что севернее старой стены, пойдет на слом. Спасайте семьи, берите все, что можете унести, и уходите».
Стоявшие сейчас перед Адер люди, человек триста или четыреста, выглядели сердитыми, испуганными, растерянными. Одна женщина подвязала к груди младенца, а в руках держала за ноги курицу. То ли спасти решила, то ли зарезать – птица изредка разевала клюв, а большей частью висела неподвижно, смирившись с судьбой. Почти у всех были при себе мешки: у кого на спине, а кто просто прижимал их к груди ослабевшими руками. Один старик держал на сворке с десяток собак – а еды ни для них, ни для себя прихватить не догадался. Адер приказала очистить для беженцев сотни складских помещений в гавани, но для животных там не было места. Она задумалась, кто скажет об этом старику, кто убьет его питомцев.
Собаки, принюхиваясь, тыкались носами в землю, а люди в толпе смотрели только на нее, и во всех взглядах гнев боролся с боязнью. Эти люди жили далеко от Рассветного дворца. Мало кто из них видел раньше Малкенианов и их пылающие глаза. В таком большом городе человек может прожить жизнь и умереть, ни разу не отходя дальше мили от дома. Адер была для них чем-то вроде легенды, поводом для сплетен и догадок. И вот она перед ними – усталая, потная, верхом на лошади. Собирается рассказать, что весь их мирок будет уничтожен, а те, кто пытались его защитить, – убиты.
Она подняла взгляд от толпы к пленникам, которых дюжина Сынов Пламени поставила на колени посреди площади. Приговоренных было шестеро. Двое так избиты, что кровь заливала лица, а головы болтались, как у пьяных. Они свалились бы, если бы не поддерживающие сзади солдаты. Те стояли навытяжку, глядя прямо перед собой, – воплощение дисциплины, но Адер видела их разбитые костяшки и кровь на доспехах. Она не знала, заслужили ли пленники у их ног такого обращения. Может быть, они бросались на Сынов – десятки солдат уже пострадали от рук разъяренных аннурцев, – а может, всего лишь отказались повиноваться приказу. Адер поймала себя на желании выяснить, кого винить: солдат или горожан, на желании разузнать, кто первым начал.
«Разве ты не в курсе? – угрюмо спросила она себя. – Что бы здесь ни произошло, первой начала ты, когда отдала приказ расчистить улицы, когда натравила этих бронзовых людей с мечами на тех, кто всего лишь хочет отстоять свой дом, всего лишь противится гибели всего, что знали в жизни».
– Идет война, – заговорила Адер, повысив голос, чтобы замолчали другие голоса, у нее в голове. – Мы ведем войну с ургулами – и проигрываем.
– Ургулов никто не видел, – выкрикнули из толпы, – а город жгут эти ублюдки.
– Эти ублюдки, – повторила Адер, – готовятся к сражению. Ургулы прорвали фронт Северной армии. Сейчас они скачут к городу. Все, что останется невредимо за стенами, станет для них щитом, укрытием, лазаретом для их раненых. Сохранив эту часть города, мы рисковали бы всем остальным, а если они захватят Аннур, все мы, позвольте заверить, умрем страшно и в невообразимых мучениях.
– Мы? – снова закричали из толпы. – Вы-то отплывете с последним отливом, переберетесь в другие дворцы.
Пока правил ее отец, такой дерзости и представить было нельзя, но прошедший год сильно ударил по Аннуру.
Власть императора – иллюзия. Есть дворец, есть дворцовая гвардия, присягнувшие императорской семье эдолийцы, есть легионы и, конечно, горящие глаза Интарры – подтверждение божественных прав рода Малкенианов. Все это ничего не значит. Ничего.
В сердце любой власти – тайна. Людям видится, что власть в руках правителя, в ее руках, что она, Адер, отнимает ее у народа. Видимость обманчива. Власть – это то, что народ дает, дает добровольно, пусть бы и не сознавая того, пусть бы и нехотя. Богатый купец, платящий налог на каждую кипу сукна, раб, день за днем живущий под ярмом, моряк, позволяющий чиновникам короны обыскать свое судно, солдаты, держащие строй, как бы ни был нелеп и безумен приказ, – все эти люди дают правителю власть. Приносят, как приносят жертву.
Адер довольно изучала историю, чтобы раз за разом дивиться этому феномену. Даже величайшие из авторов не могли его объяснить. Возможно, люди страшатся хаоса, предполагали эти авторы, страшатся насилия. Или им не хватает ума восстать. Или они слишком счастливы и довольны жизнью. Или слишком забиты. Какая бы причина ни двигала миллионами мужчин и женщин, уступающих свою свободу, один урок история повторяла снова и снова: человек повинуется до тех пор, пока не перестанет.
Адер читала том за томом: вот люди, словно очнувшись от общей дремоты, отказываются отдавать власть. Иногда искра, запалившая пожар, была очевидна: голод или убийство, – но чаще причины оставались неявными, вызывали бесконечные споры. От чего-то в блистающей стене власти возникала трещина. Трещина разрасталась вглубь и вширь, пока не становилась видна каждому. И тогда рушилось все здание. Под завалами гибли люди, миллионы людей, в том числе и те, что первыми восстали против своего правителя.
«Так это начинается», – подумала Адер, вглядываясь в толпу и гадая, не сейчас ли разлетится в ее руках стеклянный пузырь власти.
– Вы жжете наши дома! – крикнул кто-то. – А после, когда придут ургулы, вы устроитесь в тепле и уюте, бросив нас ночевать на пепелище.
Ропот уже слишком затянулся. Рядом с Адер шевельнулся Лехав – подвинулся в седле, высвобождая меч. Она услышала, как за спиной готовятся Сыны Пламени, и мягко придержала за руку своего военачальника, чтобы тот дал ей сказать.
– Ошибаетесь, – заговорила Адер. – Идти нам некуда. Нигде нет тепла и уюта. В огне весь мир, но даже будь это не так, я осталась бы здесь. Я встану на стене, когда подойдут ургулы, и, хоть я не воин, если дойдет до боя, буду сражаться.
– А если стены падут?
– Тогда я отступлю в город, – кивнула Адер. – Буду прятаться по чердакам и подвалам. Буду ночью украдкой подбрасывать яд в пищу врага, резать глотки, калечить лошадей. Когда прекратится подвоз зерна, когда наши рыбаки не смогут ловить рыбу, я буду есть крыс. Буду спать, забившись под половицы. Буду драться, пока жива, а когда меня убьют, стану призраком. Я буду являться им в кошмарах, буду когтями драть ургулам кожу, пока те не станут шарахаться от каждой тени. Я не оставлю этот город даже после смерти, потому что это мой город. Мой, так же как и ваш, и какая бы армия ни встала против нас, я не уйду.
Она помолчала, тяжело вдыхая горячий воздух. Сжимающие бока лошади бедра дрожали. Она останавливала взгляд на каждом лице, ожидая новых дерзких выкриков, ожидая, что толпа наконец кинется на нее. Нет, не кинулась. Посреди площади камнем встала тишина.
– Я буду сражаться с ургулами, – тихо закончила Адер. – Буду их убивать.
Она повернулась к приговоренным, к съежившимся людям, ожидающим петли:
– И прикажу убить всякого, кто мешает мне сражаться.
Адер натянула на лицо маску неколебимой решимости. К горлу подступила желчь.
Она говорила Лехаву, что сходит со стены, чтобы предупредить жителей, но это была неправда – не вся правда. Она хотела, чтобы они восстали. Она каждый раз представляла, как это будет: как тысячи рук вцепляются в нее, стаскивают с коня, втаптывают в мостовую. Трусливая мысль, но каждый раз, когда солдат затягивал петлю, она завладевала Адер: если она умрет, если толпа порвет ее на части, она будет свободна больше этого не делать, свободна от всего, что ей еще предстоит.

42

«Ничего не выйдет», – подумал Каден.
Большую часть пути они провели в седле, скакали на уведенных из селения лошадках пустынников – сперва по ровной местности, потом по первым увалам Анказа. Но когда холмы сменились скалами и крутыми ущельями, измученные животные стали спотыкаться.
– Придется пешком, – простонал Длинный Кулак.
Это было невозможно. Каден мог бы пройти сколько-то по равнине – вероятно, миль десять волочил бы усталые ноги, но здесь, в горах? Перед ними вставали кроваво-красные утесы, на тысячи локтей уходили прямо в бледно-голубое брюхо небес. Их стена разверзалась расщелинами, извилистыми проходами к нагорьям впереди, но и эти расщелины были крутыми, их забивали обвалившиеся валуны, перегораживали нанесенные бурей стволы. Такая дорога – тяжелое испытание даже для отдохнувших, здоровых беглецов, а среди них троих не было ни здоровых, ни отдохнувших. Они день и ночь будут пробиваться по ущелью – и это если Длинный Кулак знает дорогу, – а позади солдаты ил Торньи, а впереди зыбкая надежда незамеченными миновать Рашшамбар, крепость Присягнувших Черепу.
«Может, год назад, монахом, – думал Каден, сосредоточившись на боли в бедре, проникавшей с каждым шагом все глубже, – я и смог бы здесь пробежать, но я уже не монах».
Это Тан верно отметил. И все же им ничего не оставалось, как бежать или повернуть обратно на мечи солдат, поэтому они бежали.
Хромавшего по расщелине Кадена преследовала память о гибели умиала – грызла мозг и сидела в груди болью сильнее той, что терзала ступни и колени. Каден мог бы ее отстранить, как учил его Тан, мог бы гладко скользнуть в прохладную пустоту ваниате, но это почему-то представлялось недостойной уловкой. Ему казалось до странности необходимым принять страдание. Как будто Длинный Кулак был прав, как будто боль облагораживала, а ваниате, сулившее легкий побег от нее, в самом деле оскверняло.
Каден оглянулся на Длинного Кулака, гадая, как держится он.
Шаман шагал неровно, шаркал ногами, но двигался быстро, словно забыв о запекшейся ране в боку. Что касается Тристе, год назад, при бегстве через Костистые горы, Каден видел, на что она способна, а сейчас девушка успела отдохнуть и много лучше Кадена была готова к отчаянному переходу на запад.
И все же чем дальше они бежали, тем больше он находил в себе сил; странным образом возвращался памятью тела в бесконечные дни, когда карабкался на вершины и бегал по Вороньему Кругу. Не то чтобы боль унялась, просто стала привычной, словно он возвращался в усталость, как возвращаются домой после долгой отлучки. Вначале он на каждом шагу боялся сломаться, теперь же новый шаг представлялся возможным, и, хотя все тело дергало от усилий, Каден с движением солнца по небу все отчетливей понимал, что готов продержаться целый день.
К тому времени, как они дошли до скальной стены и углубились в заваленную битым камнем расщелину, продираясь сквозь разросшиеся вдоль русла кусты, он нашел в себе силы двигаться и даже ускорять шаг. Оглядываясь вниз на ущелье, он иногда видел пробирающихся следом солдат, не менее двадцати человек. Впрочем, он старался не оглядываться, смотрел в землю под ногами и думал не далее ближайших нескольких шагов.
Он так глубоко ушел в движение, что едва не пропустил выхода на седловину. Расщелина в песчанике сужалась, теснила плечи, под конец стала совсем непроходимой, а когда он выбрался наверх, ему открылся спуск в гладкую крутую долину – красные, желтые и золотистые каменные скаты. Каден, не раздумывая и не останавливаясь, зашагал шире, откинул плечи для спуска под гору, наметил глазами путь между зарослями и разбросанными валунами, пошел вниз.
Его остановил крик Тристе. Первой мыслью было, что случилась беда, что их настигли солдаты ил Торньи. Он оскользнулся, останавливаясь, обернулся, но Тристе не смотрела назад. Она указывала на Длинного Кулака. Шаман еще бежал, но каждый шаг его грозил перейти в падение. Он не замечал уже, куда ступает. Пустые глаза уставились в далекий горизонт, на открытое ему одному видение. Бесконечный бег был бы тяжким испытанием и для здорового, а Длинный Кулак не был здоров. Раскаленный клинок закрыл рану, но внутри кровь продолжала течь и скапливалась багровым пятном под бледной кожей. Каден с Тристе покрывали милю за милей, а ургул все это время медленно умирал.
– Надо передохнуть, – сказал Каден, пошатнувшись на непослушных ногах. – Попить.
Длинный Кулак его не услышал. Он ковылял вниз, пока Каден не ухватил его за плечо. Тяжесть шамана едва не свалила наземь обоих. Остановившись, раненый тяжело навалился на Кадена. Тристе догнала их, устало покачала головой и согнулась, упираясь ладонями в колени, хватая ртом сухой воздух.
– Ему нужно отдохнуть, – повторил Каден.
Тристе на него не смотрела, не откликалась и, может быть, даже не слушала, но обращался Каден к ней. В какой-то точке их долгого пути равновесие сместилось. С самой Поясницы шаман держал над головой Кадена, точно блестящий клинок, угрозу боли и безумия и готов был обрушить этот клинок щелчком пальцев. И даже после удара Тана, еще несколько часов после оазиса с деревушкой, он оставался бесспорным предводителем маленького отряда.
А теперь нет. В теле еще жил бог, но казалось, Мешкент ошарашен и приведен к молчанию слабостью избранной им плоти.
«Он этого никогда не испытывал, – понял Каден, вглядываясь в ургула. – Все люди умирают, это так просто, но он никогда не проживал этого изнутри».
– Нельзя… – Тристе неопределенно махнула рукой в сторону, откуда они пришли, – нельзя останавливаться. Они…
Она задохнулась. Каден, обернувшись, прикрыл глаза от полуденного солнца и взглянул вниз по расщелине. Солдат он не увидел, но ему открывалось не более четверти мили, а свистящий между камней горный ветер позволял расслышать только собственное хриплое дыхание.
– Где кента? – спросил он, снова повернувшись к Длинному Кулаку.
Шаман не ответил. Каден схватил его за плечи:
– Далеко еще?
Взгляд этих бездонных глаз прояснился не сразу. Ургул взглянул на Кадена, потом оглядел красные каменные стены и расщелины Анказских гор.
– Туда, – наконец проговорил он, указывая на юго-восток. – Там боковое ущелье. По нему и вниз.
Каден окинул взглядом изрезанную землю. Со своего места он мог насчитать десятки ущелий, лабиринт трещин и гребней в песчанике. Все они рано или поздно привели бы вниз, но к кента вел только один путь.
– Как нам его узнать? – спросил Каден, щурясь на юг. – Есть примета?
– Колонны, – выговорил Длинный Кулак.
И, словно подстегнутый собственными словами, бросился бегом.
– Какие колонны?
Шаман не обернулся. Тристе с застывшим в изнеможении лицом покачала головой и понеслась следом.
Каден не спешил за ними. Переводя дыхание, он следил глазами за двумя фигурками на крутом склоне. Издалека они выглядели совсем людьми – светловолосый ургул и черноволосая аннурка, оба спотыкаются, оба обессилены. Расстояние скрыло паутину шрамов на коже Длинного Кулака, его глаза и пугающую красоту Тристе. Их можно было принять за беженцев, задетых и безжалостно сорванных с места большой войной. Два человека среди миллионов, пытающихся всего лишь выжить.
«Совсем не похожи на богов, – думал Каден, наблюдая за ними. – Как они могут быть богами?»
А за этой мыслью пришла другая, темная: «Как они могут выжить?»
Чудом было уже и спасение из той деревушки, удавшийся побег в горы. Но как скудно казалось это чудо против предстоящей битвы. Даже легкость, с какой Длинный Кулак расправился с деревенскими, не обещала спасения, и Каден, переводя взгляд от убегающих к громадам Анказа фигурок, подумал: «Не видать нам победы», и словно принесенная с востока пыль затянула сознание.
Отчаяние опустилось на него свинцовой тяжестью, обтянуло все тело, как сшитый по мерке плащ. В Ашк-лане он не знал отчаяния. А если что и бывало, то не более чем эхо, легкая тяжесть в костях, медлительность разума, которую он умел распознать и отогнать от себя. В те времена он не знал настоящей цены дару хин, не понимал, какую тупую тяжесть изо дня в день носят в себе другие люди. Даже в Аннуре, в бессмысленных спорах с советом над расползающейся, изорванной тканью республики, он не чувствовал такой безнадежности.
«И надежды, – подумалось ему. – И ненависти».
Ил Торнья его предал. И Адер. Но тогда они виделись пешками, фигурами, которыми можно пожертвовать, переиграть и снять с доски. Даже собственное поражение, своя смерть и гибель всего человечества представлялись тогда ясной, но бесцветной картиной вроде морозного узора на окне.
А после встречи с Длинным Кулаком эмоции хлынули ярким, горячим потоком. Гнев и страх били его, колотили, затмевая все усилия рассудка, как бьют кружащие в водовороте бревна. Он снова почувствовал себя ребенком в море чувств, в неподвластной ему могучей струе. Лишь ваниате обещало спасение, и вот Каден застыл на седловине, среди утесов, под рвущим одежду ветром и, смиряя дрожь во всем теле, соскользнул в пустоту, где снова мог свободно дышать. Из пустоты он проводил взглядом пробирающихся на юг Длинного Кулака и Тристе – истерзанные тела, уносящие в себе богов.
«А если их и не станет, – холодно и легко пришла в пространство ваниате новая мысль, – велика ли беда?»
Он медленно повернулся от удаляющихся человечков к изгибу огромного ущелья. В вышине, расправив неподвижные крылья, беззвучно кружили на далеком невидимом ветру два коршуна. Эти коршуны подчинялись своему предназначению, не ведая ни любви, ни отчаяния. И эти пики, краснее и ярче человеческой крови, выбитые из желтого, белого, рыжего песчаника силами мощнее человеческих рук, – какое дело этим горам до мужчин и женщин, до богов и тех, кто на них полагается? Какое дело небу? И солнцу?
Его мысли непрошено заполнило видение громадного неподвижного пространства: горы и за их камнем просторы земли, простирающиеся на запад и на юг до океанов, – пустой мир, где холмы, русла вод и камни нетронуты, не осквернены людской суетой. Нет ни домов, ни стен каменоломен. Нет прорезавших землю дорог. Ни кораблей, ни лодок.
«Разве так хуже?»
Как просто было бы отойти в сторону. Он оглядел долину и ущелья. В четверти мили от него стояла скала, отвесная каменная игла. Он видел такие и в Костистых горах. На вершине есть площадка, чтобы сесть, изучить местность, полюбоваться, как склоняется солнце, как люди ил Торньи натравливают ак-ханата в последний рывок. К тому времени Длинный Кулак с Тристе уйдут далеко – он едва ли их увидит и наверняка не услышит их криков. В ваниате их смерть не отзовется никаким чувством. А потом… Он шагнет из пустоты в еще большую пустоту, широкую, как небо. Ему даже не придется за нее сражаться.
«Вот от чего предостерегал меня Киль, – подумал он, – что однажды я просто уйду».
Он помнил, что когда-то, не так давно, опасался этого, но не помнил почему. Мир переполнен исходами хуже пустоты и тишины. В эту самую минуту солдаты по всему Аннуру рассекают мечами черепа, умирающие от оспы дети всхлипывают, истекая кровью во сне. Мужчины крадут, и женщины тоже крадут, сваливают добычу блестящими грудами, рычат и орут, отгоняя подошедших слишком близко. Почему бы ему не уйти в горы?
Каден глубоко вздохнул. Воздух вошел в легкие, как свет. А потом с юга долетел крик. Он медленно развернулся в пространстве пустоты и нашел взглядом Тристе, тонкую вдалеке, как травинка. Она махала руками над головой, звала его. И голос ее донесся ниточкой звука:
– …ко мне. Пожалуйста! Скорей!
Такая тонкая нить, ворсинка, почти ничто, но она зацепила какой-то уголок его сознания. Он медленно выдохнул светлый воздух, отпустил ваниате, снова ссутулился под грузом надежды и боли и двинулся на юг по следам этих хрупких спотыкающихся богов.

Напрасно они боялись пропустить колонны. Склоны Анказа были засыпаны камнем, ветер придал валунам странные нездешние формы – гигантских блюдец, грубого подобия лиц, – подвесил в невероятном балансе скалы с массивными вершинами и тонкими осиными талиями, но даже среди этого каменного зверинца колонны сразу притягивали взгляд. Они стояли у входа в ущелье, которое начиналось как естественная канавка, узкая прорезь в земле, но вскоре становилось шире и глубже, уходя в глубину крутых каменных стен. Колонны ветер тоже не пощадил, подточил и скривил их идеально ровные стволы, но они остались высокими, в пять раз выше Кадена, и прямой луч высокого солнца выявил на поверхности вьющиеся по всей высоте письмена.
– Что это? – спросил Каден.
Никто ему не ответил. Обернувшись, он успел увидеть, как запнулся Длинный Кулак, упал на руки, потом рухнул на землю. Тристе тихо заскулила, но подойти не пыталась. Каден оглянулся на север. Трудно было судить, но ему слышался стук выбитых подошвами камешков, цокающих об уступы в сотнях локтей под обрывом. Каден шагнул к шаману, неловко опустился на колени.
– Мы дошли, – сказал он, указывая на колонны.
– До ущелья, – уточнила Тристе. – Где кента?
Длинный Кулак не отвечал. Он часто, неглубоко дышал, бледная кожа стала пепельной. Выступивший на лбу пот прилепил к голове длинные волосы.
– Это тело, – выдохнул он, – сдает.
Тристе с гневным недоумением уставилась на него:
– Ты же залечил рану.
Длинный Кулак покачал головой. Слабо, будто мышцы шеи вдруг обмякли.
– Я прижег рану на коже, – ответил он. – Наружу кровь не выходит, но натекает внутри.
Он слабой рукой дотянулся до полы безрукавки, но не сумел ухватить ткань, словно пальцы разучились сжиматься. Каден сам приподнял одежду и замер. На боку у шамана кровь запеклась хлопьями, но это было далеко не худшее. Длинный Кулак не ошибся: горячий нож закрыл рану, но под кожей кровь натекла широкой полосой от подмышки до бедра, от середины груди через бок к спине. Светлая кожа вздулась, кости и тугие жилы утонули в крови.
«Он умирает, – понял Каден. – Теперь все равно, доберемся ли мы до врат. Он вот-вот умрет».
Паника скреблась в уголке его разума, как скребется попавшая лапкой в мышеловку мышь. Каден обратился внутрь себя, мысленными пальцами ухватил ужас и придавил его. Мышь утихла на мгновение и заскреблась снова, еще громче и настойчивей. Пустота манила, но Каден ее отпихнул.
– Что мы можем сделать? – спросил он, бережно ощупывая рану.
– Вы? – Длинный Кулак поднял бровь. – Ничего. Ваше искусство здесь бессильно. У смертных нет нужного инструмента.
Он повернулся к Тристе и закашлялся, забрызгав грудь алой артериальной кровью. Ее стало больше, много больше, словно внутри порвалось что-то важное. Когда приступ все же прошел, по подбородку шамана стекала розовая мокрота. И выговорил он единственное слово, шуршащее, как шепот ветра:
– Сьена…
Тристе уставилась на него. И, поняв, отшатнулась, как от пощечины:
– Не могу…
Длинный Кулак поднял руку. Просительно или в новой судороге, Каден не понял.
– Эта плоть отказала, – сказал он, кривя губы над окровавленными резцами, и повторил: – Сьена!
Это было уже не просто имя – призыв. Призыв через преграду двух человеческих тел, через стену в сознании Тристе, за которой нашла себе уголок богиня.
Каден ладонью поддержал шамана под затылок, приподнял, словно это могло помешать жизни уйти из тела вместе с кровью, вытекавшей из горла. И обернулся к Тристе, почти готовый к тому, что девушки нет, а от ее лица мощным неколебимым голосом вещает богиня. Ему казалось, так должно быть, казалось, что в этой крайности Сьена обязана явиться, как являлась прежде. Но глаза Тристе остались ее глазами. Ее лицо – горестно приоткрытый рот, наморщенный лоб, – это лицо Каден не раз и не два видел прежде. Девушка, растерянная и перепуганная, была собой. Богиня внутри ничем не давала о себе знать.
– Надо ее выманить, – сказал Каден.
Ничего другого не оставалось. Их лишили выбора. Все равно. Выход один.
У Тристе задрожали губы. Она чуть попятилась:
– Единственный способ…
– Причинить тебе боль, – договорил Каден. – Знаю.
Время истекло. Равнодушие, переполнявшее его час назад, ушло, пропало. Вне ваниате он, беззащитный перед собственными чувствами, отчаянно спешил. Сердце снова и снова билось в ребра. Он опустил шамана затылком на камень, выпрямился и потянулся к поясу с ножом.
– Сьена отзовется, – сказал он, не отпуская взгляда Тристе. – Она выйдет. Всегда выходила.
Тристе попятилась.
– Не выйдет, – сказала она.
– Выйдет. Уже выходила. В Журавле, когда ты резала себя…
– Я тогда решилась себя убить, потому она и отозвалась. Она как бы чует, чует настоящую угрозу. И только тогда стена между нами рушится.
Длинный Кулак застонал, точно больной зверь.
– У нас нет выбора, Тристе, – покачал головой Каден. – Если он умрет – конец. Конец всему и всем. Всем, кого ты любишь…
– Люблю! – Ее вскрик топором разрубил его голос. – Кого я люблю?
И Каден понял, как ошибся.
– Родители умерли, – рычала Тристе, яростью давя рыдания. – А когда были живы, торговали мной. Они меня продали!
– Родители тебя предали, – кивнул Каден.
Он шагнул к ней, а она от него – танцевальные па крови и недоверия.
– Но разве из-за этого должен страдать весь мир?
– Страдать? – Казалось, Тристе не верит своим ушам; она ткнула пальцем в лежащего на камнях ургула, уставившего в небо пустые глаза. – Вот из-за кого все страдают! Все от него! А ты хочешь его спасти. Готов зарезать меня, чтобы спасти его.
– Не его. Человечество.
– А мне, – шепотом проговорила она, – какое дело до человечества?
«Нет времени», – подумал Каден.
Он смерил взглядом расстояние до девушки, взвесил нож на ладони. Шаман за спиной дернулся, выгнулся, повинуясь приказу разрушенного тела.
«Осторожно, – велел себе Каден. – Осторожно».
Тропа была узка. Он должен был напугать Тристе, отчаянно напугать, но та верно сказала – богиня вырывалась наружу только в крайней нужде. Насколько далеко придется зайти, чтобы ее вызвать? Насколько глубоко вонзить нож?
Длинный Кулак замычал. Каден оглянулся на него через плечо. Один короткий миг, всего на долю секунды – слишком долгий. Тристе, вдохновленная страхом, рванулась от него, юркнула между колоннами, скрылась в тени расщелины. Он сразу бросился за ней, пролетел полдесятка шагов – и остановился. Он слышал, как она оскальзывается на бегу. Он мог бы ее догнать – скорей всего, догнал бы, – но как далеко она успеет убежать? И что потом? Резать ее? Приставить нож к горлу и приволочь обратно? Убить ее он не мог: уничтожил бы богиню в тщетной попытке спасти бога. Тристе понимала это не хуже его. Если бы Сьена желала явиться, она бы явилась раньше, прорвалась из сознания Тристе, отозвавшись на зов Длинного Кулака.
Каден повернул обратно. Шаман свернулся в комок. Он вдруг показался маленьким, словно смерть уже иссушила его.
«Я мог бы его нести, – подумал Каден. – До кента бы донес».
Он не представлял, как это сработает. Если оттащить его обратно в Мертвое Сердце… Ишшин – воины. Они наверняка умеют залечивать раны, раз так хорошо умеют их наносить. Надежда была тоньше обрезка ногтя, но все лучше, чем оставить Длинного Кулака воронам и настигающим солдатам.
«Край надежды, – вспомнилась ему хинская поговорка, – режет острее стали».
Никогда еще он не ощущал ее так остро. Странно, за что люди тысячелетиями восхваляли ее? Удивительно – сколько храмов Ореллы возводили по всему свету. Сейчас Кадену груз надежды казался ужаснее ненависти, ярости, самого черного отчаяния.

Он нес Длинного Кулака по следам Тристе, но следы ничего не значили. Важны были груз на его плечах, тяжкие движения ребер шамана, говорившие, что тот еще дышит, боль в подгибающихся на каждом шагу ногах и борьба с этой болью. Он нес умирающего милю за милей, шел по следам Тристе по пропеченному камню, через засыпанные песком впадины. Сухой воздух драл легкие, губы стали трескаться. Заслышав гул реки, он принял его за бред, решил, что ему мерещится шум воды там, где воды не бывает, но еще через сто шагов скалы расступились, оставив его на широкой полке. В сотне шагов под обрывом бурно пенилась река.
Следы Тристе уходили направо, по выбитой в скале древней лестнице, но Каден задержался, чтобы удобнее пристроить на плечах тело шамана. И тогда он услышал голос.
Это было так невероятно, что первых звуков он просто не заметил. Но потом сквозь собственное рваное дыхание начал различать слова:
«Есть другой путь».
Сперва Каден решил, что это шепчет Длинный Кулак, и задержал дыхание, ожидая, чтобы тот снова заговорил. Нет, только рев реки, тихие стоны рвущегося из ущелья ветра и перестук камешков наверху – эхо искажало расстояние, не позволяя судить, далеко или близко погоня. Когда слова возникли вновь, Каден с содроганием понял, что слышит их не ушами, что это не простой звук, донесенный сухим воздухом над камнями. Голос звучал в голове:
«Есть иной путь».
Давление речи ощущалось в глубине уха, как бывает, если слишком быстро подняться на высоту, било камешком в мозгу – мелким камешком, обкатанным водой, но тяжелым, смещающим что-то вокруг себя. Голос померк до чуть слышного дыхания, но слова слышались явственно.
«Покорись, – шептали они. – Служи».
Это говорил Длинный Кулак – с той же безразличной убежденностью, с той же уверенностью, с той же интонацией – и в то же время не он. Речь лишилась призвука ургульской речи, в ней вовсе не осталось особенностей, словно в голове у Кадена возникали не слова, а идеи слов.
«Тебе не выжить без служения. Никто не выживет».
Давление стало сильнее. В сознании будто разворачивался небывалый цветок: яркий, как солнце, расцветающий слишком быстро, – так проклевывается птенец, разбивая изнутри гладкую скорлупу. Каден чувствовал, как разлетаются осколки, как они режут его собственные мысли. Он оперся рукой на скальную стену, утвердился на ногах, прикрыл глаза и почувствовал, как падает в бездонную тьму, – словно целый мир стал колодцем, со дна которого отзывался эхом голос.
«Ты можешь быть больше. – Видение собственных горящих глаз. – Больше того, что носишь под своей кожей».
Еще одно видение, на сей раз с большой высоты: жалкая фигурка на желтом уступе. Он долго вспоминал имя этого сломленного смертного создания – Каден. Звуки были знакомы, но несущественны. Жалкий человечек нес на согбенной спине опаляющее сиянием существо.
«Вот чем ты можешь стать, – сказал сияющий. – Если покоришься».
Жжение омыло мозг холодным огнем.
Желание гореть было острым, словно недельный голод.
«Да, – сказал голос, – дай себе сгореть. Я возьму эту плоть и сделаю ее богом».
Огромное пламя, яркое и светлое, как полуденный небосвод, божественное, неоспоримое.
«Да, – сказал бог. – Да».
Но с этим голосом сплетался другой, слабее вчерашнего ветра, растресканный, как засохшая грязь, слишком человеческий, обреченный. Разбитый.
«Разум – огонь. Разум – огонь. Разум – огонь».
И что-то в нем, что-то, что еще было Каденом, отозвалось знакомым словам: «Задуй его!»
Он разлепил веки. Солнце сдвинулось по небу. На лицо ему упала тень, четкая, как прорезанная резцом. Длинный Кулак был еще жив, слабо дышал над ухом, но бог в нем почти умолк.
– Ты пытался забрать меня, – вслух сказал Каден.
Собственный голос показался ему чужим, сухим, как камень. Язык во рту распух.
– Пытался занять мое место в моем же сознании.
«Другого пути нет».
Голос и теперь звучал в голове, но ослабел, как если бы костер дожигал последние угольки.
– Я не жрец, – сказал Каден. – Я ничем не похож на ургула, в котором ты теперь обитаешь. Я никогда тебе не поклонялся. Ты сам объяснял. Мой разум не подготовлен. Ты не сможешь в него войти.
«Кроме поклонения, есть другие пути. Грязные пути, но они есть».
И голос бога распался на дикое двухголосье, повторяя Кадену слышанные недавно слова: «Можно вырезать из себя часть того, что ты есть…»
– Нет. – Каден затряс головой, впервые поняв то смятение, то отвращение к себе, что он видел в глазах Тристе. – Только не это.
«Если не покоришься, кшештрим победят».
Каден свалил с плеча неподвижное тело ургула, придержал как мог и опустил на самый край обрыва. Веки умирающего были сомкнуты. Дыхание сипело меж окровавленных губ. Он был почти мертв, но что это значило? Длинный Кулак – если ребенком он и вправду носил это имя – умер давно, когда его плоть захватил бог, а если не умер, то ушел, уступив свое мест божеству.
«Длинный Кулак отдал себя, – сказал бог. – Ты должен отдать себя».
Каден силился это представить. Не тихое угасание личности, которого добивались хин. Близко к тому, но хуже: преображение в нечто безжалостное и бессмертное, созданное кровопролитиями и воплями боли. Чем такое – лучше пусть его вовсе не станет. Лучше просто перестать быть.
Или…
Тристе сопротивлялась. Никто не мог понять, каким образом, но она воспротивилась богине – приняв ее в себя, заперла в отгороженном уголке своей души. Нося в себе Сьену, она сохранила себя, а ведь она не обучалась ваниате, не потратила долгих лет на овладение собственным разумом. Если она нашла способ, сможет найти и он.
Умирающий бог проник в его мысли, не дожидаясь слов.
«Нет, – сказал Мешкент. – Не дам загнать себя в клетку».
Каден снова ощутил давление, теснившее его из собственного разума.
«Покорись!»
Он угрюмо покачал головой и стал давить навстречу. На этот раз пошло легче, почти без усилия. Бог ослабел, истекая из этого мира.
«Зачем тебе быть тем, что ты есть? Почему ты хочешь быть флейтой, когда мог бы играть музыку?»
– Знаю я твою музыку, – буркнул Каден. – Наслушался.
Ему пригрезились горящие люди, пригрезилась сменившая Аннур империя боли: мужчины, женщины, дети, прикованные к кровавым алтарям, кричащие… Он видел их в тенетах собственных мучений, волочащими за собой боль, как огромные камни, таскающими ее на плечах, пока не сломаются кости, – и надо всем этим, на Нетесаном троне, он видел себя, но не собой. Богом, надевшим его лицо.
– Нет, – мотнул он головой. – Нет.
«Тогда это тело откажет, мое прикосновение ослабнет и вы сломаетесь – вы все. Вы не созданы жить без меня».
– И не будем, – сказал Каден.
Он обратил взгляд внутрь себя, оценил форму и пространство своего сознания. Хин научили его выходить за грань собственных эмоций, подсказали, как отречься от страдания и от наслаждения. Что такое ваниате, как не пустота, не идеальный пузырь в великом океане мира? Он не позволил себе войти в транс, страшась соблазна пустого равнодушия, но и без пустоты он мог очистить в себе уголок. В его сознании хватит пространства для бога – Тристе тому доказательство.
Так просто оказалось освободить место – это он проделывал тысячу раз, – но куда труднее было оставаться вне его, терпеть нарастающее тревожное смятение, не погружаясь в ваниате. Пустота так манила…
– Вот, – сказал Каден. – Твоим рабом я не стану, но готов носить тебя.
Нет ответа. Разум бога молчал.
«Опоздал, – думал Каден, вглядываясь в тело Длинного Кулака в поисках дыхания, сердцебиения. – Он умер, пока я тут спорил».
И тут бог одним толчком, как вбрасывают в ножны меч, вошел в него. Каден пошатнулся от удара, вскинул руку к глазам, с отчаянием воображая, что ошибся, уступив себя Мешкенту. Он ждал боли и не сразу осознал, что боли нет. Распрямившись, он всмотрелся в тело ургульского вождя. Длинный Кулак был мертв, тусклые голубые глаза бессмысленно смотрели в небо.
Каден опасливо заглянул в себя. Он чувствовал внутри острые края божественного разума, яркого, отточенного, но… Да, скрытого в ножнах.
«Я не буду твоим рабом!» – прорычало нечто древнее самого мира.
Когда собрался для ответа, Каден заговорил вслух, обращаясь к камням и к небу, к крутому дну расщелины, к ветру – к чему угодно, ко всему, что было вне его:
– У тебя нет выбора.
И этому тоже его научили хин – рассматривать факт бесстрастно. Он сумел удержать в себе бога, запереть его. Надо было только знать, какие построить стены, какие навесить цепи, и верить, что они выдержат, когда Владыка Боли всей тяжестью наляжет на них.

43

Перед любым боем выпадает время ожидания. В схватке Валин убивал не хуже других, но в долгие часы подготовки терялся в своей слепоте. Он слышал, как Хуутсуу с всадниками валят лес восточнее форта; чувствовал, как дрожит земля, когда они кидают толстые стволы, перегораживая ворота старинной крепости и дверные проемы. Он чуял пот мужчин и женщин, пену на боках лошадей, сладкую смолу свежесрубленных елей. Со всех сторон, как налетающая летняя гроза, его окружало предчувствие боя, но сам он был бессилен к нему подготовиться.
Пока ургулы трудились, он обходил старую каменную стену – сто восемь шагов от западного бастиона, от которого земля круто уходила к Хаагу, до приземистой башни на востоке, за которой мох делался мягким, как губка, и нога тонула в нем по колено. Древние миертинцы умели выбирать место, отчетливо понимал он. Сто лет прошло, а позиция по-прежнему хороша.
Сама крепость – другое дело. Валин пальцами выковыривал из щелей между камнями раскрошившуюся известку. Высоты стен хватало, чтобы остановить всадников, – почти всюду она достигала десяти футов, – но камни на гребне шатались под ногами. Половина зубцов, укрывавших защитников от стрел и копий, обвалились, за оставшимися на их месте низкими выступами пришлось бы приседать на корточки, да и такие были в лучшем случае ненадежны. Он сбил один небрежным пинком и услышал, как камни скребут по северному отвесу стены, глухо падают в грязь. При штурме можно будет сшибать их на ургулов, но тогда защитникам придется еще сильнее разрушать стену – все равно что вырвать себе руку, чтобы драться ею, как дубиной.
Через каждые тридцать шагов на стене стояли невысокие башенки. Раньше они позволяли лучникам стрелять немного дальше, давали лучший обзор командирам и укрытие для раненых. Теперь почти все рухнули. Каменные завалы мешали пройти по гребню, а смена позиций могла оказаться критически важной при пересмотре направления штурма. Валину не по силам было строить баррикады и копать траншеи, но расчищать укрепления он мог, чем и занимался все утро. Те плиты, что оказывались по силам, он устанавливал вместо обрушенных зубцов. Разобьют несколько черепов – и то хорошо. Другие, неподъемные, Валин с натугой отпихивал с прохода.
От работы ныли плечи и кровили ладони, но он не отступался, пока худо-бедно не разобрал завалы. Если не это, так сидеть в темноте и ждать. Он сапогом спихивал со стены последние камешки размером с яйцо (но и на таких можно оступиться или подвернуть лодыжку), когда подошли наконец аннурцы. Он услышал их за милю – сапоги глухо били в землю. Когда подтянулись ближе, стал уловим запах крови и промоченного потом сукна, кожи, начищенной стали. И страха. От аннурских солдат веяло страхом.
Дивно, как они держатся на ногах. Такой страх должен был вдавить их в землю, расслабить поджилки, заставить их корчиться в грязи, тупо бормоча, пока их не стопчут наезжающие с юга ургулы. Валин оторвался от работы, вытянул шею, всем телом подался в темноту на севере. Что движет их вперед? Что не дает сдаться?
Вблизи стало слышно рваное дыхание, стук десятков сердец – тише сапог, зато много чаще. И голоса. Они не то чтобы разговаривали – на разговор ни у кого не хватало дыхания, – но перебрасывались словами, обрывками фраз.
– Держись, Тем.
– Тут впору бегом бежать…
– Я тебе говорил, толстеешь…
Мрачные шутки смешивались с искренними восклицаниями, со сдавленной бранью, когда запнувшегося солдата поддерживали и подстегивали идущие сзади. Валин стоял на стене один, подставив лицо холодному ветру, и слушал.
«Вот тебе и ответ», – думал он.
Он помнил это чувство, помнил, как набираешься сил, ощущая плечо товарища, разделяя с ним воинский труд. Он помнил, как переплывал пролив между Каршем и Крючком – вместе с Гентом; ночь напролет накручивал бегом мучительные мили – с Лейтом; ознобно трясся на часах с Ха Лин, когда тренировки проводили далеко на севере. Он помнил ту силу, просто очень давно не чувствовал плеча друга или союзника. То, что поддерживало в нем жизнь долгими ночами после Андт-Кила, было глубже и темнее человеческих уз и так вросло в его плоть, что не разделишь с другими.
Легионеры с шумом встали перед крепостью. Валин склонился вниз. В костяшках пальцев у него бился пульс. Он поймал себя на том, что снова и снова бьет в стену кулаками – не сильно, но упорно, испытывая плоть против камня.
«Глупо», – сказал он себе, обтирая кровь о меховую одежду.
Скоро ему будет с кем воевать, и нечего мериться силами с бесчувственной стеной.
Шум ветра прорезал донесшийся снизу голос Блохи:
– Добро пожаловать в Миертинский форт!
Командир крыла работал на северной стороне стены, укреплял баррикаду. Он и теперь не бросил работу. Валину слышно было, как он вбивает в землю заостренный кол, дробя ударами слова приветствия. Ответили ему не сразу. И ответ был густо замешан на подозрительности:
– Кто вы такой?
– Зовут Анджин, – ответил Блоха. – Вы здесь старший?
– Да.
– А имя у вас есть, командир?
Говоривший замялся.
– Белтон, – назвался он после паузы. – А у вас есть ранг?
– Кеттрал, – сказал Блоха.
По рядам легионеров прошел ропот. Блоха, не прибавив ничего более, продолжал работать.
– Если вы кеттрал, – помолчав, заговорил Белтон, – кто это с вами?
– А это ургулы, – объяснил Блоха. – Они за нас. Хорошие ургулы.
– Таких не бывает, – сплюнул Белтон. – Какого хрена вы связались с кучей жеребятины? Где ваша птица?
– Птица погибла. А эта жеребятина, как я уже сказал, на нашей стороне.
– Мне это не нравится.
– Нравиться тут особо нечему. У нас для защиты стен меньше полутора сотен человек. Сама стена обвалилась, ворота двести лет как сгнили. И на подготовку хорошо, если сутки. Подкрепления не будет. Никто о нас не знает, а знали бы, не поспели.
Валин и слепой прекрасно представил, как устало пожимает плечами Блоха.
– При таком положении дел я бы сказал, что десяток лишних бойцов – единственное, чему здесь можно порадоваться, – заключил Блоха.
– Кеттрал – одно дело, – недоверчиво заговорил Белтон. – Для нас честь сражаться рядом с кеттрал, но ургульское сучье отродье мы целый год протыкали клинками. Спросите меня – я вам скажу, что лучше бы нам смахнуть им головы и нагадить в глотки, пока еще время есть.
– Но я вас не спрашиваю, – спокойно ответил Блоха.
Стук его топора в первый раз прервался. Ургулы находились в четверти мили, валили деревья, но скоро должны были возвратиться. Валин опустил руку на холодную стальную головку своего топора.
Белтон переступил ногами. Валин чувствовал долетевший от его людей привкус напряженности. Когда-то на Островах случались драки и по меньшим поводам, но здесь будет не драка. Если дело пойдет на мечи, погибнут люди.
«И хорошо», – шепнула темная часть его души.
Кровопролитие вернет ему зрение.
Клинки уже ворочались в ножнах. Переливчатыми голосами переговаривались ургулы. Они тоже оторвались от работы, наблюдая за стычкой. Еще несколько ударов сердца, и все утонет в дерьме.
«И хорошо».
Валин скрипнул зубами, мотнул головой. Может, и хорошо, но не сейчас, когда Балендина еще не видно. Куда сильнее, чем прилива бездумного насилия и темного зрения, ему хотелось услышать вопль Балендина, засвидетельствовать, что мерзавец, убивший Ха Лин в темноте Халовой Дыры, наконец разорван в клочья.
Он уперся подошвой в пристроенный на краю стены камень и толкнул. Глыба со скрежетом сорвалась, с резким треском раскололась и ударилась о россыпь камней. Легионеры тревожно закричали. Заскрежетала сталь. Валин возвысил голос, перекрыв шум:
– Ваши друзья погибли. – Он указал на юг. – Они держали фронт, чтобы вы успели сюда добраться.
На миг все притихли.
– Вы, конечно, тоже покойники. – Валин чувствовал на себе их взгляды. – Вы ходите и говорите как живые солдаты, но вы все – трупы. Такие же мертвецы, как те, кого оставили вчера, а если вы здесь и на ногах, а не втоптаны в грязь, так только потому, что вас позвал сюда Блоха. Эта стена – просто еще одно место смерти.
– Ты кто такой, во имя Хала? – настороженно буркнул Белтон.
– Тоже покойник. И скажу вам как мертвец мертвецу: мертвым редко приходится решать, но один выбор у них есть. Можно погибнуть, спасая свою империю, республику, или как там эта хрень теперь зовется, а можно – даром, по-дурацки сцепившись на пустом месте со своими, которые хотят того же, что и вы. Кажется, все равно – покойник есть покойник, – но выбор у вас есть. Вероятно, последний, так что решайте.
Все долго молчали. Потом прозвучал смех Блохи – тихий и сухой, немногим громче ветра.
– Знаешь, – сказал он, – традиция требует перед боем чуть более вдохновляющих речей. Поменьше о смерти, побольше про гордость и стойкость.
– Попробовать заново? – фыркнул Валин.
– Нет уж… Продолбал так продолбал.
Валин услышал, как командир крыла поворачивается к легионерам:
– Так вот. Хотите подраться с хорошими ургулами сразу или с плохими ургулами попозже?
Ветер точил камни. Люди переминались, прокашливались.
– Я потому спрашиваю, – уточнил Блоха, – что тут дел полно. Если придется вас убивать, давайте сразу, чтобы мне успеть достроить частокол.
– Ладно, – брюзгливо обронил наконец Белтон. – Будем драться вместе с вами. Хоть присмотрим за вашими ручными дикарями. Чтоб не сорвались с цепи.

Сигрид добралась до крепости незадолго до темноты. Она побывала в сражении, а потом целый день бежала и все равно благоухала тонкими духами – на сей раз лавандой, розовой водой и еще каким-то незнакомым Валину ароматом. Легионеры, завидев ее, побросали работу в ожидании вестей об оставшихся позади товарищах. Сигрид прошла мимо них, не глядя, поднялась на пригорок, где изучали местность и закладывали заряды Блоха с Ньютом. Ветер не помешал Валину расслышать их разговор.
– Сколько у нас времени? – спросил Блоха.
Сигрид выкашляла несколько скомканных слов.
– Я ожидал худшего, – ответил Блоха. – Думал, будут здесь к ночи. Хорошо. Еще кто-нибудь выбрался?
Валин, и не видя, угадал, что Сигрид качает головой.
– От судьбы не убежишь, – глубокомысленно протянул Ньют.
– Будем надеяться, это касается и Балендина.
Афорист помолчал.
– Заряда здесь хватит, чтобы убить полдесятка быков, но все зависит от того, как он встанет. Если посреди холма, он наш. Если нет – может, и мимо.
– Это я беру на себя, – сказал Блоха. – Сколько будут гореть фитили?
– Часа три, – ответил Афорист. – Запалим, когда услышим стук копыт. Гореть будут под землей. Он не увидит. И не учует.
– Три часа, – угрюмо заметил Блоха. – Значит, нам надо будет три часа продержаться на стене. Сколько у тебя осталось, Сиг?
Ответ лича перевел Ньют:
– К нужному сроку ее будет переполнять сила, но она двое суток провела без сна и на ногах. Сейчас она может почерпнуть из колодца самую малость – возьмет больше, захлебнется.
– Хорошо, – заключил Блоха. – Ступай за стену, выспись. Ньют, давай разложим в поле несколько пугалок. Может, их лошади взбесятся.
Валин так увлекся их беседой, что подошедшего по гребню стены услышал только в десятке шагов от себя. Оборачиваясь, он ожидал учуять Хуутсуу, хотя походка была не та и запах тоже – голые нервы вместо твердой решимости ургулки. И не едкое тепло лошадиного пота и мехов, а смазка для стали и усталость.
– Прошу прощения, если помешал, сударь. – Говорил аннурец, легионер. – Меня поставили на этот участок стены.
– Он в твоем распоряжении, – развел руками Валин.
Разговаривать охоты не было, но и уходить не хотелось. Назначили бедолагу сторожить стену – ну и пусть себе сторожит. Они долго простояли неподвижно в двух шагах друг от друга. Валин ловил слухом грохот копыт с севера, но слышал только удары топоров и брань работающих солдат, шум реки с запада и временами – вскрики ветра.
– Думаете, они правда погибли? – подал голос солдат. – Те, кто остался на севере?
Он спрашивал медленно, как бы нехотя, будто не желал слышать ответа. Валин раздраженно хмыкнул:
– Да.
– Все?
Валин указал за стену, в сторону Сигрид:
– Она здесь, стало быть, там ее нет, стало быть, ваших больше не прикрывает лич. Балендина ты видел, и как дерутся ургулы – тоже. Так ты мне скажи: по-твоему, они живы?
– Всегда есть шанс. Надежда.
– Не на то надеешься. Тебе надо надеяться, что они мертвы, потому что если нет, значит их захватил Балендин, а что он делает с пленными, тебе известно.
Жестокие слова, может быть, слишком жестокие, но, прячась от правды, ничего не выиграешь. По голосу, парень был молод, да ведь в этой говенной войне половина были молоды. Этот легионер бился с ургулами. Пусть знает правду. Он выдержит.
Валин хотел уже отвернуться, забыв о собеседнике, и возвратиться к молчаливой вахте, когда дыхание солдата стало жестким и рваным.
– Ублюдки, Кентом драные, – процедил он, в воздухе запахло слезами и потом. – Убью. Резать буду!
Валин закрыл глаза. Горе молодого солдата было гуще утреннего тумана. Ему захотелось отодвинуться, отойти по стене туда, где только камень и ветер, но отойти было некуда. Аннурцы готовились к бою, проверяли оружие и пробовали расставленные Валином камни. Тут везде были люди. Везде горе. Иди век без остановки – от него не уйдешь. За реками, за морями, на другом краю континента найдешь новые города, полные горя, такие же разбитые вдребезги жизни, плачущих мужчин и женщин.
– У тебя друга убили? – спросил Валин.
Собственный голос показался ему шершавым, жестким, как мозоль, на полшага от издевки. Солдат не ответил – его душили слезы. Обычное дело: люди плачут перед боем, в бою, после… Валин может считать себя счастливчиком, если не последует ничего хуже слез. Парень проревется и отойдет. Если повезет, к слезам не добавится рассказ. Нет, не повезло.
– Брата, – заговорил наконец солдат. – С ними остался мой брат.
Одно слово, «брат», словно какой-нибудь кеннинг, сдвинуло темноту перед глазами, и Валин увидел Кадена. Если верить Блохе, тот был еще жив, добрался каким-то чудом до Аннура и даже умудрился выдернуть империю из-под ног у Адер. До Андт-Кила такое известие наполнило бы Валина гордостью и облегчением. Сейчас он, поискав в себе чувства, не нашел ничего – на их месте зияла темная яма без света и без дна, холодная, как камень зимой. Он видел лицо Кадена, мысленно слышал его голос, но за лицом и голосом была пустота.
– Как звали твоего брата? – спросил он.
– Оберан, – ответил солдат.
Валин повернулся к юноше лицом:
– Что ж, будем надеяться, Оберан мертв.

Гром раздался на рассвете. Гром не от расколовшей небеса молнии, не перемежающийся тишиной грохот, а тихий непрерывный гул – рокот копыт, так далеко на севере, что Валину приходилось напряженно ловить его слухом. Но он приближался. Валин выбрался из промозглого угла, где провел одинокую ночь, нащупал дорогу по разбитому коридору наружу, поднялся на стену. От болот на востоке поднимался туман – густой, как дым, влажный, пахнущий зеленью, а солнце то ли было скрыто тучами, то ли стояло еще слишком низко, не грело.
Легионеры провели ночь на стенах (их тихий храп сливался с рокотом на севере), и Валин, проходя между спящими, подумал, не поднять ли тревогу, но отбросил эту мысль. По его неточным подсчетам, ургулы были милях в десяти. Может, в крепости и оставались еще дела, последние приготовления, но главное было сделано, да к тому же едва ли кому из этих спящих предстояло живыми сойти со стен. Их сны в утреннем тумане, стоявшем над крепостью, – кошмары или светлые и хрупкие видения, укрывшие их от действительности, – эти сны, скорее всего, для них последние.
Осторожно переступая через похрапывающие тела, Валин добрался по гребню до башни и по выкрошившейся лестнице поднялся наверх. Смотреть было не на что, если бы он и мог смотреть, зато здесь легче дышалось, меньше пахло грязью, мочой и безнадежностью.
Блоха отыскал его, когда солнце наконец пробилось из-за утренних облаков. Валин узнал шаги на лестнице (командир крыла чуть припадал на правую ногу, видно, из-за старой, не до конца зажившей раны) и узнал твердое, ровное биение сердца. Блоха встал у бойницы рядом с ним. Совсем близко, но долго молчал. Лес на востоке звенел птичьими голосами: поползни и синицы, сойки и козодои тянули тысячи звонких нитей. Валин пытался распутать их, отделить песню от песни.
– Уходил бы ты, – заговорил Блоха. – Здесь только будешь путаться под ногами.
Валин отпустил птичьи трели. Все равно их заглушали копыта.
– Не буду путаться.
– Ты слепой.
– Только пока не дерусь. Только пока не соберусь умереть.
Блоха помолчал, потом сунул ему в руку полоску солонины:
– Тогда поешь.
– Я долго жил в лесах, пока мы не отправились тебя искать, – покачал головой Валин.
– Молодец. А все равно надо есть.
Валин повернулся к нему лицом, взвесил то, что собирался сказать, попытался сдержать подступивший гнев.
– Ты не знаешь, чего мне надо.
Любой другой попятился бы от такого тона. Блоха не дрогнул. И ни намека на запах страха.
– Знаю, – тихо сказал он. – Ты рос у меня на глазах, Валин. Я тебя учил.
– Ты учил глупого мальчишку, мягкого, как летняя травка. Поверь, я – не он.
– Знаю. Очень жаль.
Валин на миг лишился дара речи.
– Жаль? – выдавил он наконец. – Тебе жаль? Тот мальчишка был слабак. Он был медлителен. Глуп. Может, у меня нет глаз, но в те времена я был слеп, как пень. Я потерял птицу, потерял крыло, сидел, глядя, как погибает Лейт, и чего ради? Чтобы меня прирезала родная сестра. Чтобы уступить ил Торнье, свалиться с башни…
Дыхание горячо резало ему грудь, сердце колотилось, как после пятимильного забега, но остановится он не мог.
– Теперь я сломан. Халова развалина, зато больше не глуп. Не мягкотел. Теперь, сцепившись с тобой, как в Ассаре, я бы тебя порвал. В клочья.
Этого он говорить не собирался, но сказанное было правдой. И сейчас, бушуя, он чувствовал в себе что-то не вполне свое – ту часть себя, которую осквернила изготовившаяся к удару сила сларна. Никто, даже сам Блоха, против нее бы не выстоял.
– Ты меня учил, – говорил Валин сдавленным до тихого рычания голосом. – Только мне следовало усвоить твою науку годом раньше.
– Нет, – ответил Блоха. – Не так.
– Ты мне не веришь. Ладно, не верь. Погоди, пока подойдут ургулы.
– Я говорю не о сражении.
– Тогда о чем? – спросил он, покачав головой.
Блоха долго молчал.
– Знаешь, почему я стал кеттрал? – спросил он.
– Только не вываливай на меня кучу дерьма про защиту империи и аннурского правосудия.
– И не собирался. Я рос в Ганабоа. Я и думать не думал о том, что принадлежу к империи. В кеттрал пошел ради Финна.
Внутри у Валина что-то оборвалось.
– Финн Черное Перо…
Он слышал, как кивнул Блоха – борода зашуршала об одежду.
– Он тоже из Ганабоа, сын капитана. Об этом всегда забывали, потому что кожа у него светлее обычного для наших. В общем, когда стали вербовать в кеттрал, Финн согласился. И я пошел с ним, потому что любил его.
Валин онемел. Лесные птицы смолкли, будто и они услышали грохот приближающейся орды. Любовь… Этого слова он никогда не слышал от кеттрал. Гнездо выбивало из них подобные мысли задолго до Пробы.
– Я тогда не знал, как это называется. Мы были детьми. Просто он был мой лучший друг. Я и помыслить не мог остаться в Ганабоа без него. Финн уже в те времена мастерски владел луком. Когда на остров пришли кеттрал, устроили состязание и обещали взять к себе победителей, Финн не усомнился, что нужен Гнезду. И был прав. А я ни хрена не умел, не знал толком, за какой конец нож берут. Все твердили, что я дурак, что меня под хохот всего Ганабоа запинают насмерть на арене. Да так бы оно и вышло. – Он помолчал, припоминая. – Они были правы. Насчет пинков точно правы. Чего они не понимали, это как крепко мне хотелось. Я решил так – если вставать раз за разом, если не сдаваться, кеттрал придется меня взять, а если они меня возьмут, я останусь с Финном. К концу схватки мне сломали три ребра, два пальца и лодыжку. Пока меня не оттащили, я успел отгрызть пол-уха пареньку постарше меня. Месяц потом не мог ходить, но на Острова пробился. Я тогда думал, это конец, но ты знаешь, как оно бывает. Это был далеко не конец. Потом пошли тренировки. Проба, первые задания, снова тренировки. Хватало, чтобы любого свести с ума. Я видел, как сходят с ума мужчины и женщины тоже. Видел, как они ломаются.
– Но тебя это не сломало, – заржавевшим голосом произнес Валин.
– Мне это было легко.
– Легко… – Валин закашлялся.
Блоха помолчал.
– По крайней мере, не сложно, – поправился он. – У меня в голове засела одна мысль: если буду упорным, если хорошо себя покажу, я буду с Финном. В любом дерьме смогу его защитить. Вот о чем я думал при каждом утреннем заплыве через Кентом драный пролив. Вот о чем я думал, целыми днями махая клинком на арене. При каждом сбросе на воду. При каждой посадке на лету и заучивая карты и языки. «Может, это понадобится, – думал я, – чтобы его защитить. Может, как раз это его и спасет».
Он замолчал. На стене перекликались легионеры, звучали вопросы, приказы, люди готовились к атаке. Блоха их будто не замечал.
– А теперь? – тихо спросил Валин.
– Теперь? Я состарился, Финна нет. Но осталась привычка. Не думаю, что мог бы проспать утренний подъем, если бы и старался.
Слова звучали тихо, но Валин уловил в них звенящее горе.
– Зачем ты мне это рассказал? – спросил он.
Блоха выждал немного, прежде чем ответить:
– Пожалуй, тому есть пара причин. Во-первых, хотел извиниться. Того, что случилось в Ассаре, не должно было произойти даже после смерти Финна. Я сорвался, не сдержал себя. Крыло тоже не сдержал.
– Сдержал, – возразил Валин. – Я выронил клинки, а ты не убил меня.
– Мне нужен был не ты, а Присягнувшая Черепу, – покачал головой Блоха. – Но я бы переступил и через тебя, если бы пришлось. Я бы убил тебя, чтобы до нее добраться. Это была ошибка. Обернись той ночью иначе, мы бы многих могли спасти.
Валин не находил слов. Он много месяцев носил в себе Ассар, как острый камень, вина гнула его к земле, рвала острым краем все, до чего дотягивалась. И за все это время он ни разу не подумал, что виноват может быть не он. Он открыл рот сказать что-то, хоть что-нибудь, но Блоха уже снова заговорил:
– Вторая причина поважнее первой: кое в чем ты ошибаешься. Я знаю, что теперь видят во мне люди – что видели еще на Островах: убийцу, вероятно, лучшего из всех убийц. Наверное, я такой и есть. Я зарезал многих, и некоторые этого заслуживали, а кто-то, может быть, и нет. Я никогда не утверждал, что мы правы – ни мое крыло, ни Гнездо. Но я дрался за что-то.
Блоха замолчал.
– И?.. – спросил Валин.
Он заметил, что не дышит. В груди медленно разгорался огонь.
– Ты, Валин, просто дерешься.

44

Каден без труда свалил тело Длинного Кулака за край обрыва, в бурную реку. Бежать без ургульского вождя на плечах стало, казалось бы, легче. Длинный Кулак был высоким и сильным мужчиной, но тяжесть его тела представлялась простой, честной тяжестью. Нести его было не трудней, чем ворочать камни или таскать бадьи с водой, а Каден, как ни размяк за год в Аннуре, сохранил в костях и мышцах привычку к тяжелому труду. А вот к тяжести засевшего в сознании бога его никто не подготовил.
Эта мысль казалась слишком велика, слишком слепила, чтобы смотреть на нее в упор, и Каден постарался пока отложить ее в сторону. Солдаты ил Торньи недалеко отстали от него. Тристе скрылась впереди. Если он не доберется до кента раньше аннурцев, все погибло. Бог молчал – может быть, растерялся, а может, готовил более мощный, беспощадный удар против несущего его человека, но даже тихий, неосязаемый, его чуждый вес привел Кадена на грань обморока.
«Хотя бы до кента, – уговаривал он себя, ковыляя по следам Тристе. – Доберись до кента. О том, что натворил, подумаешь на той стороне».
Расщелина вывела на уступ, который круто пошел вниз. На нем обнаружились грубые ступени, почти сглаженные столетиями ветров и дождей. Каден не знал, кто их вырубил, когда и зачем. Все равно. Главное, они уходили отсюда, вели к свободе, и он шагал по ним вниз и вниз, мимо вырастающей все выше стены песчаника: сто ступеней, двести, и вот он на дне, перед лабиринтом древних зданий, которых хватило бы на скромный городок.
Все они были выстроены на длинной скалистой полке над самой рекой. Нижние камни еще сохранившихся построек занесло мусором от речных разливов. Другие смыло водой, и на стремнине до сих пор щерились непережеванные течением глыбы. Все здесь строилось из песчаника, добытого, верно, из окрестных скал. Скреплявшая плиты густая глина большей частью выкрошилась, оставив в фундаментах и стенах большие щели.
Следы Тристе вели прямо по центральной улице, но Каден замедлил шаг, потому что волоски на загривке встопорщились от странного чувства, отточенного в ледяном холоде Костистых гор. Было в этом городе что-то недоброе. Он пробежал взглядом по обвалившимся стенам и зияющим проемам дверей. Обелиски и огромные пьедесталы растрескались, покосились, опрокинулись то ли от весенних паводков, то ли под собственной непомерной тяжестью. В нишах скальной стены виднелись плиты, похожие на алтари, но они не сохранили имен богов, которым были посвящены. Древние камни выглядели странно, непривычно, но не камни растревожили Кадена.
За спиной он смутно слышал аннурских солдат: стучали по камню сапоги, от утесов отдавалось эхо голосов. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, выдохнул и снова открыл. Все это заняло считаные мгновения, но он по-прежнему не понимал, что остановило его на краю древнего города.
«Больше смотреть не значит больше видеть», – услышал он в глубине памяти тихий голос Шьял Нина.
Проглотив недобрые предчувствия, Каден снова перешел на бег – спотыкаясь, бросился по следам Тристе между руинами. Он не знал, где кента, но девушка, если судить по следу, не колебалась. Казалось, здесь она побежала быстрее прежнего, силясь оторваться от погони.
«И от меня тоже», – понял Каден.
Чехол поясного ножа на бегу колотил его по бедру, напоминая, как он недавно угрожал девушке.
– Тристе! – позвал он и помедлил, ловя отклик.
Останавливаться сейчас было опасно. И кричать опасно. С другой стороны, если она пропустит кента, времени на возвращение не будет.
– Тристе! – снова закричал он.
Ответа не было, только эхо его голоса, тонкое и бессильное в шуме беснующейся реки. Где-то в лабиринте его разума заворочался Мешкент. Каден не слышал слов, но распознал нетерпение бога и его ярость. Чужие мысли и чувства рвались из Кадена, искали путь к свободе.
– Нет, – пробормотал он, отгоняя все заботы, чтобы сосредоточиться на выстроенной в себе тюрьме.
Стены стояли на месте – прочные, крепкие, но бог и за короткий срок после смерти Длинного Кулака успел подточить преграду. Его усилие было бессловесным и яростным, как течение реки, и Каден чувствовал: как и течение, оно со временем не уймется. Мешкент теперь жил в нем. Небывалый поток божественности прорезал внутренние стены его души, стремясь к широкой, как море, свободе.
– Нет, – повторил Каден, дав себе кратчайшую передышку, чтобы укрепить бастионы невидимых стен, и снова бросился вперед.
Не замедляя бега, он свернул за угол, пробежал несколько шагов по маленькой площади. Ноги еще двигались, хотя разум запнулся, силясь осмыслить увиденное: на площадке стояли десятки вооруженных людей с луками наготове и обнаженными клинками. Формы на них не было, но стройные ряды и выправка подсказали одно слово: «солдаты». Аннурские солдаты. Каден споткнулся, встал, лихорадочно ища выхода глазами и мыслями.
– Приветствую, Каден.
Заговоривший с ним человек сидел на поваленной каменной плите, вольно облокотившись и задрав повыше ноги в сапогах. В отличие от готовых сражаться и убивать солдат, этот, если судить по виду, собрался сыграть на арфе или откушать поданной в фарфоровой чашечке зрелой папайи.
«Нет, – холодея до костей, понял Каден, – не человек».
Он никогда не видел его в лицо, но помнил сделанный год назад в храме Сьены рисунок. Автором его была мать Тристе.
«Только она не точно передала натуру, – безрадостно отметил Каден. – Не совсем точно».
Жрица наслаждений ухватила острый взгляд и легкую хитроватую улыбку, она запечатлела сочетавшуюся с юмором надменность, но не передала скрытой за всем этим пустоты. Она изобразила Рана ил Торнью полководцем-человеком, не распознав в нем чуждого и враждебного человеку кшештрим.
– Беги, – улыбнулся кенаранг, лениво махнув рукой.
По правде сказать, Каден так и собирался поступить, но это короткое слово остановило его, расшевелив нутряные опасения.
Ил Торнья улыбнулся шире, словно дождался такого отклика:
– Или не беги. Все равно.
Каден ощутил угрожающе затихшего в нем Мешкента – так замирает, забившись вглубь клетки, пойманный зверь. Под изучающим взглядом кшештрим Каден слой за слоем укреплял камеру бога, грудами сгребая к ее стенам страхи и сожаления, смятение и мертворожденные надежды – всего себя до крошки, лишь бы спрятать за ними чужой разум. Он понятия не имел, что способны разглядеть нечеловеческие глаза ил Торньи, но одно знал наверняка: бога кшештрим увидеть не должен.
– Ты не… – заговорил Каден.
Ил Торнья перервал его, закончив фразу усмешкой:
– Не гнался по вашим следам? Нет. Погоня по такой жаре утомительна. Куда разумнее встретить вас на месте.
– Откуда ты знал, где ждать?
Кенаранг, как бы обдумывая вопрос, поджал губы и покачал головой едва ли не с жалостью:
– Я мог бы тебе кое-что рассказать о закономерностях и вероятностях, но смысла нет. Все равно что объяснять математику муравью. – Он пожал плечами, словно решил этот вопрос. – Так или иначе, ты здесь. И, что существенней, она здесь.
Он ткнул через плечо большим пальцем.
Тристе.
Девушка осела наземь между двумя солдатами, волосы упали ей на лицо, подбородок уткнулся в грудь. Следов насилия на ней не было, но кто-то ударил ее по голове, лишив сознания.
– Не самый гостеприимный прием, – отозвался на мысли Кадена ил Торнья, – но, как я слышал, она довольно опасна. Не хотелось бы кончить жизнь кровавой кляксой, как кое-кто в Жасминовом дворе.
Кшештрим склонил голову к плечу:
– Ты ведь там был? Действительно так страшно, как рассказывают?
Паника металась в Кадене рвущейся с цепи бешеной собакой. Ваниате заманивало в себя, но он не доверял трансу, поэтому схватил панику и душил, душил, пока она не перестала извиваться, не позволила ему думать. Факты лились на него холодным дождем. Тристе жива. Может быть, Киль ошибся. Может быть, ил Торнья не желает ей смерти. Может быть, есть выход. Если она очнется… Если Сьена вырвется из нее, как уже бывало прежде… Еще не все кончено. Еще не кончено. Не может быть, чтобы все было кончено.
Ил Торнья улыбался, барабаня пальцами по камню.
– Так или иначе, я благодарен тебе за хороший урок: всегда держи при себе лича.
Он лениво указал пальцем.
Проследив его жест, Каден увидел старика – согбенного, лысоватого, стоящего шагах в пяти от кенаранга. Среди солдат с обнаженным оружием он поначалу остался незамеченным.
– Все считают личей безумцами, – покачивая головой, говорил Торнья, – но это не вполне справедливо. Просто они видят мир… иначе, чем ты или я.
– Ты и я видим мир по-разному, – ответил Каден, удивляясь, как ровно звучит его голос.
Кенаранг поднял брови:
– О, я в этом не так уж уверен. Те монахи, что тебя учили, эти хин… кажется, они кое-чего достигли. Ручаюсь, если разобраться, мы на многое смотрим одними глазами – ты еще сам не понял, как на многое.
Он подмигнул, заглянул Кадену в глаза и отвернулся к старику.
– А вот Рошин немного не таков. Зато он верен, а это для меня важно.
Рошин… Имя ошеломило Кадена. Кто мог назвать сына по самому ненавистному за всю историю существу? Кшештрим в мире почти забыли, зато помнили атмани, помнили ужас и опустошение. Их имена внушали отвращение всем и каждому на двух континентах и за их пределами. И тут истина словно хлестнула Кадена ременным кнутом по обнаженному мозгу.
«Рошин не назван по атмани. Он и есть атмани».
Ил Торнья чуть подался вперед, словно спешил ухватить мелькнувшее в глазах Кадена осознание:
– Ты понял.
Ответить Каден не успел – за его спиной на площадь с топотом вывалились солдаты. Их лица заливал пот. В задних рядах кое-кто скрючился, упираясь ладонями в колени и тяжело дыша. Впрочем, они поспешно подтянулись, когда их командир ударил кулаком в грудь напротив сердца и почтительно гаркнул:
– Генерал!
Ил Торнья небрежно кивнул ему:
– Хорошо поработал, Саркиин. – Окинув взглядом ряды его подчиненных, кшештрим прищурился. – Где третий? Тот, что был с ними?
Казалось, дальше некуда, но Саркиин вытянулся пуще прежнего. Он выглядел человеком, приготовившимся к смерти.
– Его нет, сударь. Свалился в реку с обрыва.
Ил Торнья ничем не выказал гнева.
«Конечно, – напомнил себе Каден, – он и не способен гневаться по-настоящему».
– Интересно, – бросил кшештрим, помолчав, и снова обратился к Кадену: – Кто это был?
Каден лихорадочно искал правдоподобного ответа – такого, какому сможет поверить это бессмертное существо.
– Ишшин, – сказал он, промедлив всего один удар сердца. – Он ушел со мной искать Тристе. Пока она не натворила еще дел.
– Почему же он решил броситься в реку, понимая, что выплыть невозможно? – осведомился кенаранг.
– Он умер. – Каден решил держаться как можно ближе к истине. – Я хотел спрятать его тело.
– Саркиин? – спросил ил Торнья.
Солдат отрывисто кивнул:
– Тот человек был ранен, сударь. Тяжело. Удивляюсь, что он ушел так далеко.
– Опиши его.
Каден напрягся. Неизвестно, много ли сумели разглядеть аннурские солдаты. Они всю дорогу отставали на несколько миль, но если у них была труба, если они смотрели сверху, с края каньона…
– Высокий, – ответил Саркиин. – Большего сказать не могу.
– Цвет кожи?
– Свет неудачно падал, сударь, – медленно покачал головой Саркиин. – Мы лишь мельком видели его пару раз и разглядели только общие очертания.
– Пошлите людей вниз по течению. Тело могло выбросить на берег, или оно зацепилось за камень. – Ил Торнья чуть заметно помедлил, глядя вдаль, и вновь сосредоточился на Кадене. – Твой рассказ интересен, а ведь это только начало.
– Больше особо рассказывать нечего, – возразил Каден. – Мы искали Тристе. Мы ее нашли. А тут ты.
– Тристе… – В голосе кенаранга звенело веселье, которого он не мог чувствовать. – Вот как вы ее зовете?
– Это ее имя, – ответил Каден.
– Имена, – задумчиво протянул ил Торнья, – надеваются и снимаются еще проще, чем лица.
Кенаранг через плечо бросил взгляд на Тристе. Та не очнулась, даже не пошевелилась.
– Сначала я поговорю с ней. – Он указал на пустую скорлупу старого храма. – Там.
Оставалось загадкой, почему Тристе еще жива. Ил Торнья знал о богине в девушке. Иначе нельзя объяснить, почему он забросил войну с ургулами, чтобы появиться здесь, на самом краю империи. Он держал Сьену в когтях, но не сжимал…
«Потому что не знает! – осенило Кадена, и ужасная надежда резанула его изнутри. – Он не знает, что мы оба в его руках».
С точки зрения ил Торньи, он изловил только половину намеченной добычи. Мешкент остался на свободе, и чтобы его поймать, кшештрим нуждался в наживке. А значит, Тристе ничто не грозит – пока. Пока кенаранг не поймет, что в его руках оба бога. А уж тогда – конец.
Мешкент бессильно ярился в замкнутом уголке его сознания.
– Насчет тебя не знаю, – снова обратился к Кадену ил Торнья, – но нахожу все это весьма интересным.

Каден вглядывался в течение реки. Ему связали руки в локтях и запястьях, за пояс притянули спиной к большой каменной глыбе, но оставили, по крайней мере, свободу любоваться изысканным буйством струй в десятке футов под ногами. Послушником в Костистых горах он часами изучал течение горных ручьев. Монахи предписывали это занятие, как изнурительное упражнение, но Каден, по правде сказать, ему радовался. В сплетающихся струях малых рек ему виделось постоянство, в бушующем потоке – столько неизбежности. Он только в них находил передышку. Ему ни разу не удалось понять, что заставляет струи замедляться, обращаться вспять, но река обещала ему странное подобие милости: спасения, хотя бы на краткий срок, от своей неукротимой природы.
Конечно, это был обман.
Вода может медлить в пути, но рано или поздно достигнет моря. На тысячах примеров подобной неизбежности стоит мир. Брошенный камень безошибочно отыщет землю. Незамороженное мясо обязательно загниет. Дни укорачиваются, потом удлиняются и вновь укорачиваются. Без этих истин опоры реальности дрогнули бы и рассыпались. Временно, глядя на хитроумные изгибы струй, можно забыть, что течение мира неизменно. И с ним не поспоришь.
«Покорись, – прозвучал в его сознании тихий, но набрякший бешенством шепот Мешкента. – Отказываясь, ты рискуешь всем. Покорись».
Невозможно было судить, много ли понимает бог в происходящем. Каден, послушно описывая кшештрим наружное положение дел, одновременно схоронил бога так глубоко, что сам его еле слышал.
«Отдай мне себя», – проскрежетал бог и замолчал.
Каден взвешивал шансы. Мешкент способен дать бой – он доказал это, еще будучи в теле Длинного Кулака. Главный вопрос – на сколько хватит его сил. Один монах, напав внезапно, чуть не убил ножом и шамана, и бога в нем – убил бы, не прими Каден Владыку Боли в себя. Мешкент был силен, но в его силе была и его слабость: он до сих пор, как видно, не мог вообразить своего поражения и представить мир, в котором победа достается не ему.
«Да и как ему это представить?» – устало подумал Каден.
Мир ни разу не дал Мешкенту отпора, не показал образа гибели.
«Покорись мне!» – зарычал бог.
Уставившись на медлительный водоворот, Каден покачал головой: «Нет».

Далеко за полночь он наконец услышал тяжелые шаги по битому камню.
– Ступайте, – велел ил Торнья охране. – Я поговорю с нашим новым другом наедине.
Кода солдаты отошли так, чтобы не слышать голоса, кенаранг остановился перед Каденом, поставил на низкий простенок фонарь и сам присел, скрестив руки на груди.
– Итак… – Он кивнул, как кивают старому приятелю, с которым сошлись за обедом после долгой разлуки.
– Где Тристе? – спросил Каден. – Что ты с ней сделал?
– Что я с ней сделал? – Изобразив недоумение, ил Торнья ткнул себя пальцем в грудь. – По мне, ужасно похоже на то, что бежала она от тебя.
– Она испугалась, – ответил Каден, отмахнувшись от правдивого ответа. – Не знала, что делать. Я ее не бил по голове и не опаивал. И не связывал.
– На самом деле, – ил Торнья забарабанил пальцами по стене, – ты все это делал. Бедняжка расчистила тебе дорогу во дворец, а потом ты кинул ее в эту вашу нелепую темницу. При прочих равных я бы сказал, что у нее больше оснований ненавидеть тебя, нежели меня.
– Она знает, что ты такое, – покачал головой Каден. – Как и я.
– Что же я такое? – вздернул брови ил Торнья.
– Кшештрим, – глядя ему в глаза, ответил Каден. – Ты вел против человечества войну на уничтожение. Ты губил собственных детей. Ты – убийца богов.
– Ах… – Ил Торнья лениво повел рукой. – Ты об этом.
Каден сбился, не нашелся с ответом. Он сам не знал, чего ждать. Может быть, отрицания. Вызова. Только не этого небрежного равнодушия.
– Дело в том, – говорил ил Торнья, – что, подобрав подходящие слова: убийца, губитель, можно выставить злом кого угодно. Пришлепываешь словом то, что тебе не по нраву, и можно об этом больше не думать.
– А что тут думать? Киль мне рассказал, как ты убил богов: Акаллу и Корина. Он объяснил, что после их гибели мы лишились немалой части того, чем были: благоговения перед миром природы и небесами. Я все знаю. Ты все эти тысячелетия искал средства убить и других богов – старших богов – и уничтожить наш род.
– Разумеется. А он не объяснил тебе зачем?
Каден опешил:
– Потому что ты нас ненавидишь… – Он понял свою ошибку, едва слово сорвалось с языка.
Ил Торнья покачал головой:
– Ты не так туп. Сам знаешь, для меня это слово ничего не значит. – Он нарочито вздохнул. – Я искал средства исправить поломку.
– Мы исправны.
– О?
– Мы другие. Не всем же быть кшештрим.
– Конечно нет. Кеттралы – не кшештрим. Собаки – не кшештрим. Но вы… – Он погрозил Кадену пальцем. – Вы когда-то были кшештрим. Пока вас не испортили новые боги.
– Мы не считаем порчей любовь, верность, радость…
Ил Торнья нетерпеливо перебил:
– Все это – цепи. Младшие боги вас сломали, ослабили, чтобы поработить, а самое оскорбительное, что ваши новые хозяева заставили вас им поклоняться. Посмотри на ваши храмы: Сьены и Эйры, Хекета и кого там еще. Прислушайся, как вы молитесь. «Молю, богиня, дай мне радости. Молю, владыка, избавь меня от боли». – Он покачал головой. – Я ждал от тебя большего, Каден. Уж ты-то мог бы понять.
Каден медленно, стараясь успокоить мысли, втянул в себя воздух:
– Почему я?
– Хин! – воскликнул ил Торнья. – Ты учился у хин. Очевидно, недоучился, но успел хоть мельком увидеть истину. Должен был хоть отчасти оценить красоту свободы: жизни, не порабощенной вашими животными страстями.
Каден молчал. Какую бы коварную игру ни вел кшештрим, слова его были близки к истине. За долгие годы в Ашк-лане Каден научился дорожить свободой от человеческих слабостей, от нескончаемых потребностей. Конечно, эта свобода была не совершенна. Даже хин еще смотрели на мир сквозь мутное стекло своего «я», но абсолютная пустота ваниате сулила большее. Делала жизнь чище, прозрачнее.
– Будем откровенны, – предложил ил Торнья, снова откидываясь на стенку. – Ты знаешь, что в девушке заперта богиня, и я это знаю.
Каден заморгал в надежде скрыть мелькнувшие в глазах мысли.
– Тебе тоже промыли мозги, ослепили, как весь ваш род, и ты тоже видишь все не таким, как есть, – говорил ил Торнья, – но ты, Каден, не дурак. Ты понимаешь: я не бросил бы северный фронт, не забрался бы в такую даль ради погони за обычным личем.
Он, подняв бровь, стал ждать ответа.
– Чего ты от нее хочешь? – помолчав, спросил Каден.
– Хочу ее убить, – весело ответил ил Торнья. – И убью.
В глубине Кадена ворочался, корчился Мешкент, бросался на бестелесные стены своей тюрьмы. В древности Владыку Боли изображали в образе тигра или гигантского кота, и сейчас Кадену казалось, что в мозгу у него мечется и рычит тигр. Уже одно только присутствие Мешкента поколебало обретенное в Ашк-лане равновесие, а носить божество в себе было много хуже. Он чувствовал себя замутненным, взбаламученным, Мешкент представлялся ему большим камнем, брошенным в тихий пруд сознания. Он и раньше изнемогал, сдерживая бога, сражаясь с ним. А проделывать это под взглядом ил Торньи граничило с невозможностью.
– Чего же ты ждешь? – сдавленно спросил Каден.
Ил Торнья вздохнул:
– Она мне нужна.
– Зачем?
– Как приманка.
«Так, – понял Каден, – я не ошибся».
У него не было сил гордиться своей проницательностью.
– Ты надеешься приманить на нее Мешкента. – Теперь уже Каден покачал головой, добавив в голос толику презрения. – Ты в самом деле думаешь, что бог так глуп?
– Думаю, – улыбнулся в ответ ил Торнья. – Не забывай, я с ними уже сражался.
– И проиграл, – напомнил Каден.
Кенаранг пожал плечами:
– Одно сражение – не война. У меня в руках Сьена. Явится и Мешкент. Тогда я убью обоих.
Каден скрипнул зубами:
– Ты хочешь меня запугать.
– Что пугающего ты находишь в мире без страдания? – возразил ил Торнья. – Чем тебе страшен мир без боли и ненависти? Мир, где похоть не приковывает к себе людей цепями? Что жуткого в мире, где никому нет нужды плакать над могилой ребенка?
– Мы стали бы не тем, что мы есть, – сказал Каден; ему самому ответ показался пустым, как дуплистое дерево.
– Но чему-то же хин тебя научили? Разве они не показали, что можно стать лучше, чем ты есть.
– Какое тебе дело? – спросил Каден, отчаянно мечтая закончить этот разговор.
«Покорись, – шептал Мешкент. – Покорись, и я вырву его лживую глотку».
Выдерживая почти невыносимый напор бога, Каден услышал все же собственный сдавленный ответ: «Он не лжет». Какой бы мучительной ни была правда ил Торньи, она оставалась правдой. Мешкент нес в мир боль. Другого дара он не мог предложить. Кто захотел бы покориться такому господину? О чем о чем, а об этом кшештрим верно сказал: младшие боги, явившись в мир, превратили людей в рабов.
– Какое мне дело? – склонив голову к плечу, повторил за ним ил Торнья. – Зачем я тебе все это говорю? Затем, что мне нужна твоя помощь.
– Чем я могу тебе помочь?
– Для начала ты мог бы сказать правду. Как ты узнал, что Тристе здесь? Как ее отыскал? У тебя не было ак-ханата…
– Она сама мне сказала, – просто ответил Каден. – Еще в тюрьме. Сказала, что хотела бы скрыться здесь.
Ил Торнья смерил его взглядом, оценил, взвесил ответ. И разразился хохотом:
– Я тебе скажу, Каден, это поразительно. Думаешь, что за столько веков изучил, на что способна человеческая глупость, и тут… Люди не устают меня удивлять. – Он сделал серьезное лицо. – Готов признать. Это слабость. А теперь… Расскажи, как скрылся Мешкент.
Вопрос ударил Кадена как пощечина. У него схватило живот.
– Не понимаю, о ком…
– Как же не понимаешь? Что бы ты ни говорил, с тобой был не простой воин-ишшин. С тобой был Длинный Кулак, вождь ургулов, и ты не хуже меня знаешь, что его имя и тело – всего лишь маска. Он отправился с тобой на поиски супруги. Вы пришли через одни кента, а бежать пытались через другие.
Каден поймал себя на том, что мотает головой.
– Это не так, – прошептал он. – Ты ошибся.
– Так, – терпеливо ответил ил Торнья. – Я не ошибаюсь.
– Ты отчаялся и говоришь наугад.
Но, выговаривая эти слова, Каден вспомнил камешки на доске, вспомнил Киля, ведущего игру кенарангов. Даже самые простые его ходы оставались для Кадена непостижимы, лежали за пределами его понимания.
– Я не отчаялся и не гадаю, – ответил ил Торнья. – Однако я раздосадован.
– Это невозможно. Ты не способен сердиться.
– Фигура речи, – отмахнулся кенаранг. – Сути это не меняет – ты пришел сюда с Длинным Кулаком. И что бы ты ни утверждал, он не погиб. Если бы река его убила, мы бы уже знали – мир бы знал. Он уцелел. Ты провел с ним некоторое время. Ты можешь рассказать, чего он хочет, как мыслит.
– Ты полагаешь, что сумеешь перетянуть меня на свою сторону, как перетянул сестру?
– Нет, конечно. Вы с Адер не похожи. Она объединилась со мной, искренне веря, что спасает Аннур, спасает народ Аннура. Ты о людях не думаешь.
– Думаю…
– Ничего подобного. На самом деле нет. Ты готов помочь мне так, как она была не в силах. Ты готов помогать мне доброй волей.
– С чего бы?
– Потому что ты знаешь. – Ил Торнья широко улыбнулся, его зубы в свете фонаря блестели лунными бликами. – Я прав.
Каден прерывисто вздохнул. В нем бушевал Мешкент. И собственные мысли терзала буря. Манило к себе ваниате, единственный очаг спокойствия в хаосе. Он отвернулся от него:
– Киль говорил, что ты станешь лгать.
– Киль… – Ил Торнья покачал головой. – Он скажет…
– Твое лицо, твои доводы, все человеческое в тебе – оно не настоящее. Все это, чтобы не дать мне увидеть, что ты есть на самом деле. И чего на самом деле желаешь.
Не слишком убедительно, но ответа сильнее он не нашел и сопротивлялся как мог. Однако лицо ил Торньи впервые стало серьезным и неподвижным. Кшештрим долго изучал Кадена, потом вдруг поднялся, отвернулся и направился к реке, встал на самом краю невысокого обрыва.
Вода в свете фонаря казалась черной. Холодной, бездонной. Кшештрим долгое время молча вглядывался в ее подвижные глубины. Когда же наконец обернулся, Каден увидел перед собой новое лицо. Равнодушного и насмешливого аннурского военачальника как не бывало. Это создание носило то же лицо, и черты его не изменились, но глаза смотрели невероятно холодно, твердо. По виду – человеческие глаза, но мысль за ними была непостижима, как ночная река.
Каден повидал богов, говорил с владыками наслаждения и боли, но в их бессмертном духе он находил нечто знакомое: склад мыслей и чувств, ядро эмоций, общие у него даже с божествами. А в пустоте этого взгляда, в его дали… у Кадена сжалось сердце. Сил едва хватило сдержать крик.
– Я думал тебя пощадить, избавить от всей правды, – сказал ил Торнья. – Напрасно.
В сознании Кадена взвыл Мешкент.
На этот раз улыбка кшештрим обернулась улыбкой черепа.

45

Убивая пленников, лич говорил с ними – говорил мягко, едва ли не ласково, как с пугливой лошадью или обидчивым ребенком.
– Сейчас я выну у тебя глаз, – мурлыкал он. – Вылущу его из глазницы, как горошину из стручка. Будет больно, боюсь, ужасно больно, но я попрошу тебя бережно подержать его на ладони. Это поразительно: ты и тогда еще будешь им видеть. Понимаешь?
Валин стоял на обвалившейся стене в ста шагах от пригорка, на котором расположился лич, и слышал все – каждое слово, как окно в память. В сражении выдалось затишье, он был слеп, но слишком явственно помнил Балендина: вьющуюся по плечам синюю татуировку, длинные темные пряди с вплетенными обломками кости, кольца серег в ушах – железные и слоновой кости, бронзовые, серебряные, стальные. Память Валина вышивала былые образы – с Островов и из Андт-Кила – по канве северных земель, доступных лишь воображению. Он видел легкую сутулость Балендина, кривую, как крюк, улыбку, руки, до локтя омытые кровью скулящего пленника.
– Ты понял, что будет дальше? – ворковал Балендин.
Поскуливание перешло в громкие рыдания. Над головой прокричал ворон, и еще один, и еще. Балендин всегда умел обращаться с животными, еще на Островах, хотя, может быть, эти птицы и не были им приручены, а просто ждали поживы.
– Если ты не будешь мне отвечать, – щебетал лич, – я сделаю хуже. Больнее. Ты понял?
– Понял…
– Спасибо. Постарайся быть храбрым.
Вопль пленника заглушил все звуки – нескончаемый животный вой, в котором не осталось ни слов, ни разума, чистые мука, ужас, отчаяние. И словно в ответ возвысили свои голоса ургулы – тысячи, десятки тысяч, такое множество, что весь темный мир к северу представился Валину звуковой стеной. Звук делался громче, пронзительней, безумней и вдруг оборвался, как ножом отрезали. За ним пришло молчание, высокое, как небо, и твердое, как камень.
В эту тишину ворвался голос Балендина:
– Жаль. Я думал, он проживет дольше. Давайте следующего.
Это так и тянулось с самого утра.
Авангард ургульского войска налетел через несколько часов после рассвета. Другая армия, наткнувшись на стену с неизвестным числом защитников, задержалась бы, выслала разведку в болота, чтобы попытаться обойти врага с тыла, может быть, завела бы переговоры в надежде что-нибудь выведать. Но только не ургулы.
Еще в полумиле до стены всадники вместо того, чтобы остановить коней, пустили их во весь мах, растянулись вширь, к западу, почти до реки, потом заложили петлю на восток, пронеслись под стеной всего в шаге от защитников крепости. Валин поначалу счел это бессмыслицей. Кони не могли перескочить стену, и такие маневры только зря подставляли ургулов под копья аннурцев. Он не сразу понял, что означают тревожные крики легионеров на стене: всадники не сидели в седлах, а вставали на спинах своих скакунов и с них перескакивали на раскрошившийся гребень.
Тогда к Валину пришло темное зрение. Всякий раз, как всадник выбирался на его участок стены, ему выпадало несколько мгновений ясного видения, вырезанного черным по черному: искаженное воем, оскаленное мужское или женское лицо, занесенный меч или копье. Видение каждый раз длилось достаточно долго, чтобы Валин успел убить, но ургулы нечасто дотягивались до стены, поэтому зрение ненадежно мерцало, прерывалось. Среди бушующей битвы Валин ощутил в себе голодное желание: еще! Больше опасности, приносящей с собой зрение. Больше смерти! Ему было все равно чьей.
Вместо того ургулы после часа атаки отошли назад. Все это время с севера подтягивались новые воины, прибывали и прибывали, как будто ими было полно все пространство, отделяющее Миертинский форт от разрушенного моста у Эргада. Когда Валин, опустив наконец топор, вслушался, вся земля бурлила голосами, тысячами, десятками тысяч. Они могли волна за волной, неуемно, как море, накатывать на хлипкую стену. Северный фронт был широк, но его слепым глазам представлялось, что все ургулы, сколько их есть на свете, собрались здесь, на прорыв к Аннуру.
– Глупо, – пробормотал он. – Если бы те первые придурки выждали…
Рядом с ним недовольно булькнула горлом Хуутсуу.
– Это честь, – сказала она. – Первым прорваться за стену почетно.
Она, верная своему слову, сражалась со своим крошечным отрядом рядом с легионерами. В глазах Валина изредка взблескивало ее копье, на скаку сносящее всадника, подцепляющее под подбородок или за шею, после чего Хуутсуу выхватывала ургула с конской спины, как рыбу из воды. Если она и испытывала какие-то чувства, убивая соплеменников, Валин их не чуял.
– Одна беда, – ответил он, – за стену никто не попал.
– Попытка тоже почетна.
– За свою попытку они получили камнем по черепу или топором по лбу. И короткий полет в кровавую жижу.
– За честь приходится платить.
Как видно, кто-то среди ургулов решил наконец, что цена слишком высока. После первых часов яростной неподготовленной атаки всадники отступили. Отошли они недалеко – только-только чтобы не достали стрелы, – и Валин слышал, как дикари перестраиваются, осматривают лошадей, перевязывают раны, переговариваются своими мелодичными голосами. Ближе к стене раненых настигала гибель. Одни ползли, подтягиваясь по земле, другие лежали неподвижно, часто, с хлюпаньем дыша. Но большей частью умирали тихо – ни всхлипа, ни стона, ни возмущения против боли.
– Что же, никто не попробует им помочь? – спросил Валин.
– Тем, кто отползет за полет стрелы, помогут.
– А остальные?
– Будут терпеть, закаляясь в молчании.
Они терпели, но не молчали. Тишину разбил Балендин, выдвинувшись из массы войска на пригорок, как раз туда, где его ожидали увидеть Блоха с Ньютом. Выдержав долгую паузу, чтобы каждый заметил его появление, лич начал свое кошмарное действо. К нему одного за другим подтаскивали пленников и пленниц, а Балендин разделывал их на части. Валин, и не будучи личем, чуял бивший от легионеров на стене ужас и горячий, как угли, трепет ургулов, распалявшийся с каждой жертвой. Он слышал жестокую радость Балендина: его зверство приносило плоды, в отвращении, ненависти и преклонении толпы людей лич находил то, чего искал, и наращивал силу.
Валин потянул носом воздух, рассчитывая учуять намек на горящие под землей фитили кеттральских взрывснарядов. Без толку. Он уловил лишь кровь и конский пот, мочу и ужас. Оставалось только верить в скрытую под ногами Балендина взрывчатку. Ньют, несомненно, знал свое дело, но если он допустил ошибку, если заряд не взорвется, битве конец. Лич просто снесет стену, и ургулы хлынут в пролом, убивая всех на своем пути.
– Дайте мне кого покрепче, – проговорил Балендин; в голосе, разносящемся над кровавой землей, слышалась самодовольная усмешка. – Такого, чтобы не сломался от первого надреза ножом. Я хочу дать ему время. Я хочу, чтобы эти солдаты на стенах прочувствовали всю глубину отчаяния.
Он, конечно, говорил на аннурском. Ургульский лич успел выучить, но сейчас он обращался к легионерам, напрямую к их страху. Эта мысль ударила Валина, как пощечина.
– Их надо отвлечь, – сказал он.
Хуутсуу покачала головой:
– Ургулов?
– Солдат. Наших солдат. Пусть смотрят на что угодно, лишь бы не на Балендина. Нужно отнять у него их страх.
Поздно.
С последним воплем пленника рухнул огромный кусок стены Миертинского форта. Не было ни взрыва, ни сотрясения – ничего похожего на работу кеттральских снарядов. Только скрежет камня о камень, поначалу как бы неохотный, прозвучал, может быть, шагах в сорока к западу от Валина – будто небывалый гигант налег плечом на тяжелые плиты, уперся пятками в землю и надавил. Стоявшим на стене аннурцам хватило времени недоуменно или предостерегающе вскрикнуть. А потом строение, достигнув невидимой точки, за которой не могло уже держаться, обвалилось внутрь, и грохот падающих камней смешался с воплями раздавленных.
– Вот так, – произнес Балендин, когда шум наконец затих, и помедлил, как если бы выбирал самую сочную грушу на рыночном прилавке. – Теперь можно покончить с этими глупостями.
Блоха уже несся к пролому, отдавая на ходу приказы. Сигрид прокашляла что-то – наверное, ругательство, а потом мир снова взорвался шумом: панические крики легионеров смешались со злобными победными воплями ургулов, развернувших лошадей для решающей атаки.
– Где же взрывчатка твоего Блохи? – крикнула Валину Хуутсуу.
– Слишком рано, – покачал головой тот.
Он слепо повернулся к небу, но ушедшее за тучу солнце не давало тепла, не позволяло оценить, высоко ли стоит. Для него с тем же успехом могла быть полночь.
– Надо удержать стену, – сказал Валин. – Удержать его на месте.
Хуутсуу сплюнула:
– В стене пролом на десять человек в ряд. Наши проскачут насквозь…
– Нет, – оборвал ее Валин, – не проскачут.
Он толкнулся ногами о гребень, поправил топоры и спрыгнул на землю перед укреплением. Приземлившись вслепую, едва не сломал лодыжку. Одна нога ударилась в землю, другая – о мягкий труп павшего воина. Тело отозвалось быстрее мысли, перекатилось, извернулось, не дав порваться натянувшимся связкам. Поднявшись, он оказался в темноте: стена позади, грохот копыт накатывает с севера.
Первый шаг в пролом вышел слепым, неверным. Он слышал, как бранится наверху и сзади Хуутсуу, но она не стоила внимания. Сейчас важно было только добраться до пролома и убивать. Ему вдруг захотелось этого так, как хочется воды человеку, много дней пробиравшемуся через пустыню. Насилие уже тянуло его к себе впившимися в тело крючками смертей. Он спотыкался о камни и трупы, подхватывался, опираясь на топоры, и бежал дальше на запад, в темноту – как к свету, к жизни, к свободе.
Перед самым проломом, перед ударом ургулов, к нему пришло черное зрение.
Кеннинг Балендина снес участок стены на десяток футов, но от нее осталась груда битого камня, через которую предстояло перебраться ургулам. Блоха занял позицию на вершине этой груды, Сигрид – в нескольких шагах позади, и Афорист с ней рядом. Командир крыла громко распоряжался легионерами. Те спотыкались, многие обливались кровью, но все равно пытались построиться, встать в ряд перед налетающими с севера ургулами.
– Валин, – проорал Блоха. – Отходи ко мне!
Валин замялся, застряв между строем аннурцев и приближающейся бурей. А потом медленно, с невесомыми топорами в руках, отвернулся от легионеров, от сомнительной защиты стены и соратников, обратился к северу, навстречу скачущим лошадям, бросив короткое: «Нет».
Бой был сном о крови и счастье. Впервые с того дня, как ил Торнья лишил его глаз, Валину выпало больше нескольких мгновений зрения. Его, ставшего зрячим, захватило сражение, несло и швыряло, он бил и рубил, так что кровь заливала лицо и руки до плеч. Он не мог знать, сколько продолжалась битва. Иногда рядом оказывалась Хуутсуу. Иногда ее не было. Он слышал, как позади – далеко позади – что-то приказывает Блоха, но Валина командир уступил бою. Его выкрики относились не к слепцу, а к строю удерживающих стену аннурцев, и Валин их не слушал, не пытался понять. Слова стали кривыми и бесполезными рядом с кристальной прозрачностью крови. Он купался в ней, как в теплом море. Бой длился без конца, но он не знал усталости. Пока те наступают, он будет убивать, убивать, убивать.
Он рубил ургула за ургулом, валил людей и коней, сплеча опускал тяжелые железные лопасти топоров, уклонялся, уходил от удара, разбивал черепа, выдергивал лезвие. Он смеялся, он понимал, что давно смеется, полный ужасающей радости.
Когда пригорок наконец взорвался, сила удара отшвырнула его на полшага. Сверху дождем посыпались камни и комья земли. Через миг он понял, что это означает.
Заряды Ньюта. Балендин мертв.
Эта мысль не принесла радости. Взрыв означал конец сражения. Его будто обокрали, будто перед ним закрыли широкую дверь. У победы был ржавый вкус.

46

Невысокий каменный постамент – может быть, алтарь древнего храма – стоял посередине. На нем сидела Тристе. Не скованная цепями, не связанная, ничем не удерживаемая, – как видно, ил Торнья счел, что довольно будет толстых каменных стен и полудюжины часовых за единственной дверью. Эту комнатушку не сравнить было с подземными камерами Мертвого Сердца и стальными клетками имперской тюрьмы, но их и не требовалось. Тристе не пробилась бы сквозь три десятка вооруженных аннурских солдат, а и пробилась бы – что дальше? Можно было целую вечность обыскивать руины города, так и не найдя кента.
«Мы в его руках, – думал Каден. – Угодили прямиком в капкан».
Они и живы были только потому, что ил Торнья собирался их использовать: Тристе как наживку, Кадена – как полезного предателя своего рода.
Поражение должно было жалить больно, но Каден обнаружил, что недоступен его жалу. После стычки с кшештрим он онемел, изнемог до костей. Все силы выжгло усилие сохранить лицо, держаться обдуманной лжи и усмирять в себе бога. Он казался себе фитильком, оставшимся на дне светильника, когда выгорел весь воск и захлебнулся огонек.
Спасибо хоть Мешкент наконец умолк. Каден и сейчас ощущал, как бог шевелится в его сознании, испытывая стены в поисках выхода, но после ухода ил Торньи Мешкент стал не так настойчив. Рано или поздно Каден сломается. Так он устроен. Он обессилеет, и тогда бог завладеет им целиком.
«А почему бы и нет?» – спросил себя Каден.
Пусть Мешкент ослеплен гордыней, но он и вправду силен – его мощь Каден ощущал как яркую невыносимую тяжесть. А главное, ил Торнья, при всей его предусмотрительности, о нем не знает. Тристе опоили, а заставить и Кадена выпить адаманфа кшештрим не догадался. Так просто, очень просто было бы… сдаться, отдать Владыке Боли разум и тело, и пусть Мешкент по-своему бьется с кшештрим. Пусть он победит.
Это означало бы, что Кадена не станет, но много ли стоит Каден? Он полжизни учился задувать угольки своей мысли и достиг наконец успеха. Он может мгновенно и в полной мере уничтожить свое «я». Все, что для этого нужно, – его согласие.
– Ты пришел меня добить? – спросила Тристе.
Ее тихие слова оборвали ниточку размышлений Кадена. От незримой карты своего разбитого сознания он вернулся в комнату. Стража оставила гореть на полу светильник, но его слабый огонек не мог озарить все помещение. Уголки и своды потолка терялись в тенях.
Он хотел возразить, но передумал. Люди ил Торньи наверняка подслушивают, да и что он мог сказать? Он стращал Тристе ножом, грозил вонзить в ее тело, чтоб выманить наружу богиню. И то была не пустая угроза. Он бы ее исполнил, если бы успел.
– Ил Торнье ты нужна живой, – ответил он наконец.
– Живой? – повторила Тристе.
Она бросила на него взгляд, а потом откинулась спиной на камень, уронив руки вдоль тела и вся обмякнув от дурмана или от изнеможения. Только глаза бегали, будто что-то высматривали в темноте наверху.
– В качестве наживки, – объяснил Каден. – Для Длинного Кулака.
– Ты бы поосторожней, – равнодушно посоветовала Тристе. – Смотри не выдай чего тем, кто слушает.
– Нечего мне выдавать, – ответил Каден. – Он все знает. Знает, что ты носишь в себе Сьену. Знает, что мы с Мешкентом шли тебе помочь.
Тристе ответила сухим, горьким подобием смешка.
– Он все знает, – повторил Каден. – Вычислил еще до того, как я ему рассказал.
– А то как же? Он же кшештрим. Все это… для него просто игра. Мы для него – камешки на доске. – Она устало качнула головой. – Так Длинный Кулак ушел? Значит, вовсе он не умирал?
Так говорят о выдуманном персонаже давно наскучившей истории.
– Он ушел.
– А я приманка. Для Длинного Кулака. Или для Мешкента. Для всякого, кто захочет меня проглотить.
– Ты хотя бы жива.
Тристе приподнялась, уставилась на Кадена, будто проверяла, не ослышалась ли. И уронила голову, с треском ударившись затылком о камень. Девушка даже не поморщилась. Будто не заметила.
– Приманка уже не жива, Каден. Червяк на крючке может воображать себя живым – он извивается, извивается, но стоит заглянуть на несколько мгновений в будущее, чтобы понять, что его ждет: либо его убьет рыба, либо он так и умрет, корчась на крючке. Он, поцелуй его Кент, мертв с той минуты, как стал наживкой. Червяки тупые, они не понимают. А я не червяк. Я знаю, что меня ждет.
– Всех ждет, – тихо ответил Каден. – Протяни подольше – и все равно умрешь.
– Так уж и всех, – резко возразила Тристе. – Генерал твоей сестры, он ведь жив. И суке у меня в голове смерть не грозит.
– Это кшештрим и боги. Они не такие, как мы. Бедиса вплела нашу судьбу нам в кости.
– Я знаю, Каден. Думаешь, я не понимаю? Чего я пока не поняла, так это почему мы до сих пор ее не исполнили. – Она покачала головой – та моталась по выветренному камню, как на ниточке. – Чтобы прервать жизнь, хватит одного маленького ножика. Даже ножика не нужно. Ничего не нужно. Просто не есть пару недель…
Каден вглядывался в нее: безупречная кожа в паутине шрамов, светящиеся фиалковые глаза.
– Если ты рвешься умереть, – наконец заговорил он, – могла бы исполнить обвиате в Аннуре, пока было время.
– Я не смерти боюсь, я не хочу помогать ей. Она у меня в голове, Каден. Ты не представляешь, каково это. Даже вообразить не можешь. – Тристе протяжно, глубоко вздохнула и выдохнула. – Я росла в храме, там постоянно толковали о насилии.
– Лейны… – покачал головой Каден.
– Ты способен хоть немного помолчать? – Наконец в ее голосе появилась угроза, намек на прежний пыл. – Монахи столько лет учили тебя молчать, а слушать не научили?
На язык просились полдесятка ответов. Каден их отогнал. Тристе хочет, чтобы он слушал, – он будет слушать. После долгой паузы она заговорила шепотом:
– Храмовые стены не означают для женщины безопасности. Демивалль и другие старшие лейны ставят охрану, заводят правила, призванные защищать жриц, но невозможно защитить всех и от всего. Бывает, женщина не может закричать, а иногда может, но не кричит. Тебе внушают, что твой долг – доставлять удовольствие. Наслаждение – суть твоей веры. Ты не ставишь ее под сомнение. Нельзя сказать: «Постой!» Да, клиенты, полупьяные, наглые, они ведь заплатили – внесли пожертвование, или как там, но дело не только в клиентах, тут сама атмосфера такая. Если ты не стала проводником наслаждения, тебе здесь не место, и потому жрецы и жрицы терпят то, что с ними проделывают. Клиенты приходят и уходят, но в душах самых святых служительниц Сьены навсегда остаются раны.
Она замолчала, приоткрыв губы: задыхаясь или выпуская беззвучный крик. В памяти Кадена встала Луетта Морьета, мать Тристе, выдавшая дочь по требованию отца. Своей ли волей Морьета возлегла с Адивом? Хотела ли от него ребенка?
– Вот так, – ворвался в его мысли голос Тристе. – Со мной богиня проделала то же самое – то, что проделывают с женщинами по всему миру, только хуже. Она у меня внутри. Она не просто поимела меня и ушла, она пыталась стать мной. И возможно, пытается до сих пор. Ты понимаешь?
Каден обдумал ответ:
– Многие с радостью приняли бы присутствие своего божества. Сочли бы за честь отдаться. Должно быть, так думал человек по имени Длинный Кулак, пока Владыка Боли не присвоил его смертное тело. Такое принятие – выражение веры.
– Отвратительно! – бросила Тристе, глядя невидящими, будто мертвыми, глазами. – То же самое говорят женщинам мужчины после… «Ты сама этого хотела. Я король, я министр, атреп, император – ты должна была хотеть». Так вот что я тебе скажу, Каден…
Она повысила голос, приподнялась на локтях, села и наставила на него дрожащий палец. Выдавленные наконец слова вырвались из горла пронзительным воплем:
– Ни хрена я этого не хотела!
Она задохнулась. Ночь была холодной, но лицо Тристе блестело от пота. Кадену пришла мысль шагнуть к ней, утешить, но чем он мог ее утешить? Никакие слова не годились, а любое прикосновение вдруг показалось грязным.
– Я не прочь умереть, – говорила Тристе, повторяя свои же слова, но в голосе на этот раз звенела сталь. – Но я скорее позволю этому кшештрим заживо содрать с меня кожу, позволю разобрать меня по суставу, чем стану помогать богине, решившей, что меня можно просто присвоить, укротить, превратить в себя.
– Я понимаю, – отозвался наконец Каден.
– Нет, – покачала головой Тристе. – Не понимаешь. Не можешь понять.
В голове у него тяжело заворочался Мешкент. Его давление, его присутствие, постоянная борьба за власть сокрушали Кадена, а ведь он сам разрешил богу войти в себя и сумел сдержать. Он вдруг устыдился. Он готов был уступить через полдня, чуть не поддался искушению открыть богу пути своего разума, а Тристе столько времени сражается. Богиня захватывала ее целиком, несколько раз выталкивала ее из себя, но девушка все равно держалась. И, сколько бы ни толковала о смерти, жила.
– Из тебя вышел бы хороший император, – заметил Каден.
Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Но, проговорив их, почувствовал, что сказал правду.
Тристе захлопала глазами.
– Много ли я понимаю в управлении империями? – спросила она, помедлив.
– Не меньше меня.
– У тебя, сколько я слышала, ничего не вышло.
– Верно, – признал Каден.
И задумался, что происходит в Рассветном дворце после его ухода. Может, Адер сумела выправить кренящийся корабль Аннура? Ему трудно было в это поверить. Слишком много в днище открылось течей. Слишком глубоко погрузилось в волны тонущее судно. Да и вряд ли Адер действительно стремилась ко благу страны. Ил Торнья уверял, что она все это делает ради народа. Может быть, он прав, а может быть, ее заботит лишь слава. Каден слишком плохо знал сестру, чтобы судить. Знал одно: она, даже пытаясь установить мир, продолжала лгать. Солгала про Валина, про собственного брата.
«Это не важно», – напомнил он себе.
Править империей может и лжец. И предатель. Любой правитель будет лучше недоделанного монаха.
– Зачем ты вернулся? – спросила Тристе.
Только сейчас Каден спохватился, что таращился на нее, не видя.
– Куда вернулся?
– В Аннур. Пытался занять трон…
Простой вопрос, но ответа у него не было. Задним числом такие слова, как «долг» и «традиция», казались слишком слабыми, слишком сухими и пустыми. Сам трон его не манил. И он никого не знал в Аннуре. Даже сестру не знал.
Каден покачал головой. Он как будто смотрел на собственную жизнь чужими глазами, не в силах даже самому себе объяснить своих решений.
– Послушай… – сказала Тристе.
Ночная тишина раскололась, не дав ей закончить. За гневными голосами не стало слышно стонов ветра и плеска речных струй. Кричали аннурцы, солдаты ил Торньи, хотя команд кенаранга Каден в поднявшемся хаосе не мог разобрать.
Сталь звенела о сталь, скрежетала о камни. Люди вопили, сухую четкость приказов сменили предсмертные крики. К небу взлетали высокие звуки животной паники, боли, отчаяния. И словно в ответ им в сознании Кадена зашевелился Мешкент, заново испытывая пределы своей клетки.
Тристе медленно, пьяно поднялась на ноги:
– Кто?..
Стена разлетелась.
Только что на шершавом красном камне играли отблески светильника, а потом в глаза полыхнула яркая, как полуденное солнце, вспышка. Толчок бросил Кадена через полкомнаты на алтарь.
«Осколок камня», – тупо сообразил он, непослушной рукой ощупывая грудь.
Должна же быть кровь? Если такая боль, наверняка что-то сломано? То ли он ослеп, то ли мир вдруг стал совсем черным. Мешкент выбрал этот миг, чтобы вцепиться в решетки своей тюрьмы и, свирепо рыча, заслоняя собой небо, рвануться на волю.
Каден закрыл глаза, всем весом подпирая выстроенные им стены. Бог стремился наружу, рвался вступить в бушующую битву, но Мешкенту не понять было, как хрупок занятый им сосуд. Борьба была безнадежной, бессмысленной. Каден ничего не видел, не мог встать и слышал только пронзительный острый звон в ушах. Если Мешкент прорвется, он вступит в бой, а вступив в бой – погибнет.
– Нет, – шепнул Каден.
Бог насел на него, огромный, яростный. Каден стиснул зубы, собрал все силы для отпора.
Занятый битвой вокруг и ожесточенной внутренней борьбой, он не сразу заметил, что его в паническом отчаянии тормошат маленькие руки Тристе. Он перехватил ее за локоть. Дым и каменная пыль забили ему ноздри, но потолок держался. Тяжелые своды не придавили людей. Зато в дыру разбитой стены текла ночная прохлада. На улицах за стеной ярилось пламя, хотя Каден не представлял, что там может гореть. На фоне пожара в отверстие шагнула темная тень. Каден заморгал, пытаясь разглядеть что-то в очертаниях. И тут, так же внезапно, как загорелся, огонь потух, оставил его в темноте. Каден выставил перед собой кулаки – бессмысленно, но ничего другого в голову не пришло.
– Тристе! – позвал он.
Не было времени понять, что происходит за стенами, кто там воюет, кто на чьей стороне. Он понимал одно: все смешалось, а значит, у них появился шанс.
– Тристе, – снова прошипел он.
Ответом ему был девичий визг.
Каден развернулся на звук, попытался сморгнуть черные пятна, выжженные в глазах сиянием алого и рыжего пламени. Разглядеть он сумел лишь две тени в темноте: Тристе и кого-то за ней, выше и явно сильнее, прижимающего к бокам ее руки. Тристе лягалась, попробовала снова завизжать и смолкла. За стенами храма вновь загудел огонь – в этот раз дальше, но и его света хватило, чтобы Каден увидел отблеск клинка у горла девушки.
– Каден, – прозвучал новый голос. – Тристе. Как приятно снова вас видеть, прекрасно выглядите.
В голосе вооруженного пришельца не слышалось ни волнения, ни спешки. Голос был женский: низкий, гортанный. В нем звучала… усмешка. Мешкент в голове у Кадена разом замер. От бога тянуло опасением, которое могло относиться только к этой женщине с ножом в руке – к женщине, которую Каден помнил лучше, чем хотелось бы, хоть и видел ее в последний раз год назад в двух континентах отсюда. Тогда вокруг был другой древний город и другие горные хребты, и они сражались за свою жизнь с другими аннурскими солдатами.
– Не уверена, может ли вас характеризовать то обстоятельство, – любезным тоном говорила женщина, – что при каждой нашей встрече вы спасаетесь от вооруженных людей. Кто другой мог бы истолковать это превратно, я же склонна видеть в этом особое достоинство.
– Пирр, – тихо выговорил Каден.
Итак, в Рашшамбаре их все-таки заметили.
– Что там творится? – спросил он.
– Да сами знаете, – легко отозвалась Пирр. – Смерть. Люди гибнут. Большое приношение моему богу. И где! Всего в паре десятков миль от Рашшамбара, а мы и не знали, что есть такое место! Весьма атмосферное.
Как нарочно, чтобы подчеркнуть ее мысль, пролом стены опять затянуло полотнищем пламени, на полсекунды осветив Тристе и Присягнувшую Черепу – наемную убийцу, все еще державшую нож у горла девушки. Лицо Тристе выражало страх и недоумение, а Пирр, несмотря на кровавую ссадину под волосами, смотрела весело. Она едва ли не любовно обнимала Тристе, почти соприкасаясь с той висками. Убери нож – их можно было принять за мать с дочерью, хотя внешне они и не были похожи. Пирр заметно старше, обожженное солнцем лицо в морщинах, темные волосы пополам с сединой. Старше, жестче, худощавее под своей кожаной одеждой. И кровь на ее лице смотрелась гримом.
– Надо уходить, – сказал Каден, бросив еще один взгляд за стену.
На улицах грохотали сапоги, визжала сталь, но солдат видно не было – пока. Пирр не заговаривала об их спасении, но если бы жрица смерти пришла их убить, они были бы уже мертвы.
– Действительно, – согласилась убийца, склонив голову набок. – Течение переменилось. Мои братья и сестры принесли жертву Ананшаэлю, но, судя по звукам, и сами становятся жертвами.
Казалось, такой поворот ее нисколько не волнует.
Каден вслушался в шум боя:
– Откуда ты знаешь?
– Кричат меньше. Приверженцы Ананшаэля умирают молча. – Она пожала плечами. – У них лич, и сильный. Этого мы не предвидели.
Тристе дернулась в ее руках. Пирр выпустила девушку.
– Где третий? – спросила она, оглядывая каменные стены, и голос ее прозвучал по-новому, в нем появился жадный голод. – Длинный Кулак. Я долго ждала нашей встречи.
– Скрылся, – мотнул головой Каден.
Пирр прищурилась:
– Мы шли сюда по вашему следу…
– Он прыгнул в реку четвертью мили севернее.
Присягнувшая Черепу недовольно поцокала языком:
– Какая жалость. Мне не терпелось перерезать ему глотку.
Мешкент в сознании Кадена стягивал и разворачивал кольца, безмолвно рычал.
– Надо уходить, – повторил Каден, не столько торопя убийцу, сколько желая заглушить его бессловесный рев.
Пирр поджала губы, перевела взгляд с него на Тристе, снова на него.
– Полагаю, ты прав, – согласилась она.
– Как уходить? – вскрикнула Тристе, уставившись в пролом.
Огонь угас, зато крики и вопли доносились со всех сторон.
– Полагаю, слишком смело было бы надеяться, что вы потратили этот год не на освоение гончарного ремесла и постельного искусства? – Она повела бровью, затем протяжно вздохнула. – Нет? Тогда действуем по старой схеме.
– Как? – не поняла Тристе.
– Вы бежите со всех ног, – бодро ответила Пирр, – я убиваю.

47

Адер смотрела на запад с вершины сторожевой башни на старой северной стене. Смотреть на запад было легче, чем на север. На севере не осталось ничего, кроме выжженных развалин, обугленных и рухнувших под собственным весом перекрытий, засыпанных пеплом садиков и улиц, заваленных обломками лавок и конюшен, таверн и храмов. Между ними теперь не было различий. Все, кто несколько дней назад жил там, любил и молился, – все пропали. Хорошо, если перебрались в безопасное место. Может быть, просто умерли, вздернутые на одной из десятка площадей или раздавленные обломками зданий, которых из тупого упрямства не захотели покинуть.
По крайней мере, на стене все было иначе. Древние укрепления Териала кишели, как улей: солдаты складывали ящики со стрелами и запасными копьями, каменщики заделывали трещины и провалы, рабочие висели на веревках по обе стороны стены, стояли на спешно устроенных лесах, низко склонялись на дорожке по гребню, скрепляя старый камень свежей известкой. Адер подняла голову к небу. Старшина каменщиков уверял, что, если дождь пойдет, пока не схватился раствор, все труды пойдут прахом, но тут она ничего не могла поделать. Ургулы не станут ждать погоды.
К ней, озирающей работы с самой высокой башни, пыхтя, влезла Нира и следом Лехав с Кегеллен.
– Если твои засранцы умеют считать, запасов зерна в городе хватит на две недели.
Поглядывая на облака, Адер обдумала сообщение.
– Конечно, запасы придется пополнять, – вещала старуха. – Не столько зерном, сколько рисом, но для бурчащего желудка еда есть еда.
– Шестьдесят процентов этой «еды» поступало с севера Перешейка, – отозвалась наконец Адер. – По крайней мере, в Аннур. С тем, что есть на складе, и ручейком поставок с юга сумеем продержаться три недели.
– Дольше, – возразил Лехав. – Намного дольше. Надо безотлагательно ввести пайки.
Адер повернулась к нему:
– Я только что сожгла дома и кварталы ста тысяч горожан. Я велела им переселиться в склады и бордели, в каждый дом, где есть место свернуться на полу. Удивительно, как город еще не взбунтовался.
– Королева улиц выпустила своих громил, – заметила Нира. – Они…
– Поддерживают порядок, – вставила Кегеллен.
Аказа, в отличие от остальных, считая и саму Адер, не вспотела и не запыхалась. Небесно-голубой шелк ее платья трепетал на горячем ветру. Свободной рукой она похлопала себя по волосам, словно проверяла, не выпали ли заколки и шпильки.
– «Поддерживают порядок», то есть убивают людей, – уточнила Адер, схватившись за голову.
Кегеллен обиженно поморщилась – обдуманно, напоказ.
– Иногда, чтобы спасти людей, их приходится убивать, – пожала плечами Нира.
– Зерно… – снова завел Лехав.
Адер покачала головой:
– Не в зерне дело. Если мы доживем до голода, я это назову победой. Беда в том, что город готов вспыхнуть. Хватит одной красноречивой матери с разбитым сердцем. Одного солдата, увидевшего, как его родной дом сносят, завалив оставшегося внутри старика-отца. Стоит кому-то из этих ублюдков произнести на улице речь – хорошую речь, – люди по южную сторону стены сойдут с ума, и головорезов Кегеллен на всех не хватит. – Она шумно выдохнула. – Нам не придется ждать Балендина и ургулов. К их приходу от Аннура останется кровавая каша.
На сей раз Нира не нашла ответа. Она смотрела вниз, на пожарище, и Адер угадывала, что видит атмани не свежие руины, а опустошения собственной войны, закончившейся тысячу лет назад.
– Людям нужна надежда, – нарушил затянувшееся молчание Лехав.
Адер встретила его взгляд:
– Тогда начинайте раздавать. В величайшем городе мира точно найдется несколько складов, под крышу забитых надеждой.
– Остроумно и легкомысленно, – укорил солдат. – Такой ответ не подобает пророчице Интарры.
– Интарра! – От горечи на языке имя прозвучало скорее бранью, чем молитвой. – Где твоя богиня, когда так тебе нужна?
Лехав стиснул зубы.
– Вот от таких ваших вопросов люди и теряют надежду, – заметил он.
– Они потому теряют надежду, – огрызнулась Адер, – что я сожгла их сраные дома, а ургулы спешат завершить начатое.
К удивлению Адер, ответила ей Нира, а не Лехав.
– Он прав, – сказала старуха. – Богиня нужна людям не тогда, когда столы ломятся от яств, а ночью ждет теплая постель. Она нужна, когда пересыхают колодцы. Когда гаснут все огни.
– Мне она тоже нужна! – зарычала Адер.
Она заново ощутила жар, опаливший кожу у Негасимого Колодца, она могла провести пальцем по шрамам. Но что толку от жара и шрамов, когда надо отстоять город? Где молнии, разметавшие бы несчетные вражеские полчища? Где сила, способная расплавить землю и вбить в нее войско? Свет своих глаз сейчас представлялся ей просто… светом. Он едва ли озарит рукопись в темной комнате и никак не спасет от гибели город.
– Она мне тоже нужна, – повторила Адер, покачав головой.
– Богиня сохранит нас, – сказал Лехав. – Вспомните Негасимый Колодец. Она явилась только в последний, самый темный миг, когда вы отдали все, что могли.
Адер кивнула. Воспоминание было ярким, как недавний сон: копье в ее руке, крик на губах, разорвавшая небо молния и единственный приказ, отданный заполнившим целый мир голосом: «Победи!»
«Я стараюсь, – каждый день убеждала она себя. – Я наизнанку выворачиваюсь».
Нира сплюнула на камни.
– По всему, что я видела, с веры толку, как с дырявого ночного горшка. Когда гаснет вера, люди полагаются на свои глаза. Бывает, девочка, чудеса приходится творить самой.
Лехав выслушал старуху с застывшим лицом, но не позволил втянуть себя в перебранку. Вместо этого он обратился к Адер:
– Остается еще один вопрос: надо назначить командование.
Адер обвела взглядом открывавшуюся с вершины башни землю. Как ни печально, все, к кому она питала что-то похожее на доверие, были здесь. Лехав, Кегеллен и Нира. Религиозный фанатик, королева воров и бессмертная атмани, кое-как сохраняющая рассудок. Трудно многого ждать от таких союзников, но и такие лучше разбежавшегося совета. Адер даже не попыталась удержать беглецов. Горстка людей, собравшихся на этой башне, по крайней мере, готова была драться. Плохо только, что и они не доверяли друг другу.
– Командовать будешь ты, – кивнула она Лехаву. – Лучшего генерала у меня нет.
Кегеллен оттопырила губы:
– Лично я ценю немалые… – она смерила взглядом бедра и грудь воина, – достоинства этого молодого человека, но боюсь, менее благообразные особы могут счесть себя обиженными необходимостью подчиняться его приказам. Как ни прискорбно, в городе множество весьма опасных мужчин и женщин – людей, чья помощь окажется неоценимой против всадников, – однако они не признают ни порядка, ни власти и непривычны к воинской дисциплине. Если я потребую от них отдавать честь и маршировать в ногу, они могут и взбунтоваться.
Адер взглянула на безмятежно улыбающуюся толстуху:
– Чего ты хочешь?
– Хочу? – переспросила Кегеллен, заморгав так, словно была потрясена вопросом.
– Ты торгуешься, и мы обе это понимаем. Так чего ты хочешь?
Лехав, выступив вперед, обратился к Кегеллен:
– Пророчица Интарры не торгуется, как не торгуются императоры Аннура. Я не хуже тебя знаю городское дно, женщина. Я вырос на твоих улицах. – Он обернулся к Адер. – Нам не нужны тысячи убийц и воров, сеющих хаос на укреплениях. Они не воины, а стервятники. Без них нам будет лучше.
Кегеллен подняла брови, но Адер опередила ее ответ.
– Нет, – твердо сказала она, – они нам нужны. Посмотри на стену.
Она указала на уходящие вдаль каменные мостки, на обычную городскую суету по южную сторону и дымящиеся пожарища к северу.
– Всего этого Сыны удержать не смогут. Ты, вероятно, не заметил, но ургулы на севере прорвали фронт всей аннурской армии.
– Только когда ее бросил ил Торнья, – возразил Лехав. – Легионы без него неполноценны.
Адер уставилась на него:
– А мы полноценны? – Она махнула рукой на дымящиеся обломки.
В четверти мили от стены, куда не доставал выстрел из лука, копошились горожане. Адер запретила это приказом, но обеспечить его выполнение не хватало ни времени, ни людей. Если мародеры приближались к стене, солдаты их расстреливали. Вдали они вольны были шарить в руинах, выискивая все, что уцелело.
– На нас смотреть жалко, – уже тише проговорила она. – У нас нет ил Торньи. Кроме тех бойцов, кого мы поставим на эти стены, других не будет, а я не желаю оставлять участок незащищенным из презрения к людям Кегеллен.
– О… – Женщина приложила ладонь к своей полной груди. – Они не мои люди. Я просто толстая медлительная…
– Уволь! – рыкнула на нее Адер. – Кто ты такая, нам известно. Нам нужны все, кого можно собрать на стене. Так чего ты хочешь?
К удивлению Адер, Кегеллен улыбнулась едва ли не с грустью:
– Вы умная женщина, ваше сияние. Но вы молоды. Вам полезно будет запомнить, что вы не так уж хорошо еще знаете жизнь.
Пока Адер хлопала глазами, в паузу ворвалась Нира:
– И какого хрена драного это означает?
Кегеллен не сводила глаз с Адер.
– Это означает, что мне ничего не нужно. Для себя. Я прошу только, чтобы люди, которых я пришлю на стены, могли действовать своими отрядами и на свой лад. Они не привыкли к воинскому строю и воинской дисциплине. Их это убьет – и помешает убивать.
– Это невозможно, – отрезал Лехав.
– Нет, – покачала головой Адер. – Возможно. Будет вот как: я назначила тебя командующим, и как расставить людей Кегеллен, будешь решать ты. Ты установишь им позиции, отдашь приказы и предоставишь исполнять их, как умеют.
– Вы не понимаете, как устроена армия, ваше сияние, – возразил Лехав. – Отдельные соединения в бою перемещаются, прикрывают, поддерживают друг друга.
– Это было бы замечательно, – признала Адер, – если бы только аннурские воры и головорезы составляли цельные подразделения. Но этого нет. Будь у нас три месяца, ты мог бы их обучить, но у нас три дня. Ты поставишь им ясную задачу и позволишь сражаться по-своему.
Солдат поджал губы, однако отсалютовал четко:
– Как скажете, ваше сияние.
Адер обернулась к щурящейся на нее Кегеллен:
– Этого достаточно?
– Я соберу всех, кто способен держать в руках меч, – медленно кивнула аказа.
– Мало, – возразила Адер. – Соберите всех, у кого есть зубы. Всех, кто способен кусаться.
Ответить женщина не успела, потому что внизу поднялся шум. Люди со стены указывали на запад. Потом сердитые возгласы сменились испуганными. Зазвенела по известняку сталь. В суете солдат и каменщиков Адер не сразу нашла глазами причину переполоха.
– Вон там. – Лехав указал пальцем на три фигуры в черном, приближающиеся по гребню стены.
Другую руку он уронил на древко меча. Даже Кегеллен, сложив губы трубочкой, вытянула из-за пояса разукрашенный драгоценностями веер и резким взмахом раскрыла его. Люди в черном еще не подошли на сто шагов, но предосторожность казалась не лишней.
Первой шла незнакомая Адер женщина – молодая, мускулистая, с развевающимися на ветру пламенно-рыжими волосами. Охранявшие стену Сыны пытались преградить ей дорогу, выкрикивали приказы, обнажали мечи, заслоняли собой проход. Женщина их не замечала – если можно так выразиться.
Один из Сынов, шагнув вперед, нацелил меч ей в грудь. Женщина отмахнулась кистью, другой хлестнула солдата по горлу и перешагнула упавшего. Ее движение не выглядело яростным. А выглядело… обдуманным и умелым. Она даже меча не потрудилась обнажить.
– Кеттрал, – угрюмо буркнул Лехав.
– Действительно, кеттрал, – согласилась Адер. – Вопрос: чьи?
– Да уж ясно, что не наши, – огрызнулась Нира, – раз мы их не знаем, а они потрошат наших людей.
– Не потрошат. – Адер присмотрелась. – И даже не ранят.
Рыжая, словно услышав ее, подняла голову, поймала взгляд Адер и выставила перед собой раскрытые ладони.
– Отзовите своих псов! – крикнула она. – Мы пришли поговорить.
На нее бросился с копьем еще один солдат. Она увернулась, перехватила древко и отбросила мужчину на полдесятка шагов, на плоскую крышу здания чуть южнее стены. Клинок следующего она приняла на копье, пнула нападающего сапогом в пах, отшвырнула меч и прошла мимо. Ей осталось шагов сорок. Женщина не только не выглядела испуганной – она даже не запыхалась. А вот взбешенной выглядела.
– Если они не бросят валять дурака, – крикнула она, – я кого-нибудь покалечу, хоть и не жажду калечить аннурцев.
– Я ими займусь, – мрачно сказал Лехав.
– Нет, – прорычала Адер. – Отзови людей.
Командующий с непроницаемым лицом взглянул на нее и выкрикнул приказ. Сыны, еще стоявшие межу кеттрал и башней, – их было всего с десяток – замешкались, а потом отступили, не вкладывая в ножны мечей. Для рыжеволосой они сразу перестали существовать. Откуда-то снизу, с улиц, выстрелили из лука, но Адер не успела ни вскрикнуть, ни вздрогнуть, как стрелу отбросило невидимым щитом. Первая из кеттрал и стрелу не удостоила взглядом, но другая, за ее спиной, – с виду совсем девочка – натянула свой лук и ответила тремя стрелами подряд. С улиц больше не стреляли.
– Довольно убивать, – приказала Адер.
– Мы никого не убивали, – отрезала рыжая. – Анник глушит их тупыми наконечниками, а я, на хрен, легонько шлепаю.
Она протянула руки, словно показывая ладони, свое оружие.
– Вы напали на моих людей.
– Ваши люди тупицы. Я им сказала, что мне нужно с вами поговорить. А они заупрямились.
– Люди нечасто подтверждают репутацию делом, но эти кеттрал меня, признаться, очаровали, – весело хихикнула Кегеллен.
Сыны Пламени отступили уже почти до самой башни, и Адер смогла рассмотреть кеттрал вблизи. Их мог послать ил Торнья: ему, как кенарангу, подчинялись все военные силы Аннура. С другой стороны, происходящее не походило на покушение – при свете дня, на глазах тысяч солдат.
– Оставьте оружие солдатам у входа на башню, – велела Адер. – И поднимайтесь, поговорим.
Командир кеттрал кивнула, а вот Нира заворчала:
– Ты, может, не заметила, как эта бледная сучка отлупила половину твоей сраной армии, а мне сдается, она и без оружия обойдется, если что.
Адер взглядом указала на Лехава и Кегеллен:
– Они при оружии.
Лехав, пристально наблюдая, как подошедшие кеттрал складывают оружие, бросил:
– Она из проворных.
У троих пришельцев стали хватило бы на целый легион: парные клинки, поясные ножи, метательные ножи, луки, стрелы. Все это легло поблескивающей грудой. Кеттрал спокойно расставались с оружием. Зато Сыны, несмотря на преимущество в числе и снаряжении, казалось, готовы были попрыгать от них со стены.
Когда рыжеволосая, протопав по лестнице, поднялась к Адер, та разглядела, как она молода. Несмотря на шрамы и распирающие черную форму мышцы, кеттрал казалась младше Адер, только взгляд ее глаз никак нельзя было назвать детским.
– Ваше сияние, – кивнула женщина так коротко, что ее движение трудно было признать за поклон. – Меня зовут Гвенна Шарп. Я знакома с вашим братом. Точнее, с обоими. Где Каден?
Сердце в груди у Адер отбило тяжелый удар. Но лицо не дрогнуло.
– Вы из крыла Валина?
– Все трое, – ответила девушка, дерзко разглядывая Адер. – Не знаю, известно ли вам, но он погиб. На севере, в Андт-Киле. Я слышала, вы тоже там были.
Адер напряглась, и Лехав, расслышав что-то опасное в голосе кеттрал, на полшага подступил к ней.
Та покосилась на него через плечо:
– Недурной клинок. Еще шаг, и я воткну его тебе в глаз.
– Гвенна, – произнес стоявший за ее плечом мужчина.
В полную противоположность ей, этот был темнокожим, и его мягкий тон так же противоречил ее резкости.
– Это Талал, – представила Гвенна. – Он считает, что я плохо себя веду. Что мне надо ходить потише и клинки держать в ножнах. И все такое.
Она говорила все это, не спуская глаз с Адер. И улыбка ее была почти хищной.
– Но штука в том, что клинки меня до сих пор не подводили…

48

– Промахнулись, – мрачно сообщил Блоха. – Он выжил.
– Откуда известно? – спросил Валин.
– Я видел. Взрыв сорвал вершину холма, но Балендин за несколько минут до того спустился ниже по склону. Его сбило с ног, и крови он потерял немало, но жив. Его унесли, пока ты пытался в одиночку расправиться со всем ургульским племенем.
Валин закрыл глаза. Камера в глубине Миертинского форта была холодной, как и темнота в его сознании. Дикая радость, уносившая его весь этот день, ушла. Болели кости. Ныли перетянутые мышцы. На коже горели десятки неглубоких порезов. Стоило шевельнуться, подсохшие ранки снова начинали кровоточить.
Остальным пришлось хуже. Из шестерых собравшихся после заката обсудить планы на завтра невредим не остался никто. Белтон шумно хромал. Ньют, тяжело кашляя и булькая кровью в груди, перевязывал плечо Сигрид. И Блоха, и Хуутсуу пахли кровью, но насколько тяжело ранены они, Валин не мог судить. На траве снаружи под прикрытием обломанных стен стонали, бранились или молча умирали легионеры.
– Если ублюдок-лич и подранен, – бросил Белтон, – так и нам досталось. Я потерял двенадцать человек. Еще с десяток вряд ли переживут ночь, а тех, кто не в состоянии сражаться, я даже не считаю.
– Скажи спасибо, – ответил ему Блоха.
– Спасибо? За что?
– Что потерял не всех.
– Пока не всех, – возразил Белтон. – Завтра ургулы снова пойдут на штурм, с личем или без. А в стене, поцелуй ее Кент, пролом. Люди измучены, а им всю ночь придется заваливать дыру. Чего от них ждать к утру?
– Я жду, что они будут драться, – спокойно ответил Блоха. – Раненых посадите на коней и отправьте на юг. Пусть предупреждают крестьян и горожан отсюда до Аннура. Остальные будут драться до победы или смерти. Сколько ни продержимся – выиграем время.
– До победы? Победы не будет! – взорвался легионер. – Против нас все ургульские племена.
– Значит, до смерти, – хладнокровно ответил Блоха.
– Кони мои, – вмешалась в разговор Хуутсуу. – Я здесь, чтобы убить кеттральского лича, а не чтобы раздавать скакунов ради спасения мягкотелых.
Блоха чуть заметно шевельнулся. От Сигрид вдруг запахло нетерпением. Ургулка, как бы ни была быстра и сильна, не ровня кеттрал.
– Они тебя убьют, Хуутсуу, – предупредил Валин. – Если не дашь лошадей, убьют и тебя, и остальных ургулов по эту сторону стены.
Хуутсуу помолчала. А когда заговорила, в голосе кипело презрение:
– Вот каков обычай Аннура. Ты сказал, что я должна сразиться со своим народом ради победы над личем. Я сразилась, вы проиграли. И, потерпев поражение, готовы обмануть наше доверие, убить моих воинов, забрать моих лошадей.
– Кто тебе мешает просто дать нам лошадей? – устало спросил Блоха.
– У вас нет чести, – отрезала ургулка. – Ни у кого.
– Честь – хорошее дело, но в бою от нее проку мало.
Последовавшее молчание было острее ножа, занесенного над каждым, кто решился бы шевельнуться или заговорить. Валин слушал биение сердец – полдюжины упрямых барабанов, отбивающих за прутьями ребер ритм настороженности или ярости. Дыхание визжало пилами по окровавленным натянувшимся губам. Дыхание и кровь – все, что отличало их от валяющихся за стенами трупов. Немного. Явно недостаточно.
– Сколько раз, – заговорил наконец Валин, обернувшись к Хуутсуу, – ты называла Ананшаэля богом трусов?
Он ждал. Ургулка не желала отвечать.
– Давай я одно тебе объясню, – сказал он, не дождавшись ответа. – Я знаю Блоху. Если он тебя убьет, это будет не больно. Славы в том не будет. Вот ты жива, а вот ушла в бесконечную мягкотелость смерти. Балендин останется жить, и мы будем с ним драться, но без тебя. Из-за нескольких лошадей.
– Мы не так договаривались, – скрипнула зубами Хуутсуу.
– Мы договаривались убить лича, – напомнил Блоха.
– И не сумели.
– Когда я умру, – ответил командир крыла, – тогда и скажешь, чего я не сумел.
Валин так и чувствовал, как сцепились их взгляды – как быки рогами: темные, словно земля, глаза Блохи с небесно-голубыми жестокими глазами Хуутсуу.
– Хорошо, – наконец отозвалась она. – Вы получите лошадей, сколько надо. Как будем убивать лича?
Валин осторожно выдохнул.
– Прорвемся сейчас же, – предложил он. – Убьем, пока он ранен и беззащитен.
– Он не беззащитен, он удвоил защиту, – медленно покачал головой Блоха. – Вспомни Гендрана: «Предосторожность – самая прочная броня». Балендин всегда был осторожен. Тем более теперь, когда ранен. Хуже того, он знает, что против него кеттрал. Он нас видел.
Белтон сплюнул на разбитые плиты:
– Разве не это – ваша работа, кеттрал? Подкрадываться и убивать исподтишка?
– Верно, и у нас приличный опыт, так что можете поверить, когда я говорю: не выйдет. Если сейчас подбираться к Балендину, будет нам убийство исподтишка. Только убьют нас.
– Нет клинка острее неожиданности, – поддержал командира Ньют.
– Это я понимаю, – сказала Хуутсуу. – И пятилетний мальчишка знает, что есть хорошее время для набега, а есть плохое. Но у нас нет выбора. Мы не в силах отбивать эту стену вечно.
– Продержимся, сколько сможем, – ответил Блоха. – Потом отойдем до следующей позиции, и еще до следующей. Выиграем время для аннурцев, а сами будем ждать ошибки Балендина.
– Ждать? – возмутилась Хуутсуу. – Вот как вы собираетесь убивать лича? Ждать! Это ли путь воина?
За стеной кто-то закричал – долгий, потерянный, страшный вопль мучительно оборвался. У Валина от этого звука всколыхнулась кровь, рука упала на топорище, но нет, это был еще не штурм. Какой-то солдат сражался с предсмертной агонией – не больше и не меньше.
– Ты назвала Ананшаэля богом трусов, – нарушил молчание Блоха.
Хуутсуу напряглась.
– Он укрывает слабых от боли, – сказала ургулка.
– У нас для Владыки Могил другое имя: Терпеливый бог.
– Терпение – не воинская добродетель.
– А я не воин, – негромко ответил Блоха. – Я убийца.

Той же ночью, когда легионеры уже заделали пролом второпях наваленными бревнами, когда похоронили в неглубоких могилах убитых аннурцев и по возможности оказали помощь раненым, когда все по южную сторону от стены провалились на несколько часов в чуткий сон, Хуутсуу нашла на сторожевой башне Валина, слепо смотревшего на север.
– Сколько их? – спросил он, не дав себе труда обернуться.
Женщина пахла пропитанной кровью кожей и еще чем-то – остро и едко. Валин не сразу понял, что она пила что-то крепкое.
– Не знаю. В наших песнях говорится, что ургулов – как звезд на небе.
– Тогда нам конец, – хмыкнул Валин.
Рядом с ним брякнула о камень глиняная фляга Хуутсуу.
– Выпей.
Валин за горлышко поднял грубую бутыль. Напиток обжег губы и горло.
– Где взяла?
– Нашла в задней комнате крепости. Не знаю, зачем их там прятали.
– Контрабанда, – объяснил Валин. – Должно быть, это зелье возили вверх или вниз по Хаагу.
Странной показалась ему мысль, что форт использовали для такого обычного дела, что кого-то не коснулись сражения, что какие-то люди знать не знали о кровопролитии, а думали, как бы нажить несколько медяков на бутылке самогона. Покачав головой, Валин глотнул еще и вернул бутыль.
Хуутсуу пила долго, раскручивая жидкость в сосуде. Ее шумные глотки напомнили Валину о море у Островов, о бесконечных часах плавания или бега по прибрежному песку. Он думал, что стал недоступен печали, что Андт-Кил вышиб из него подобные чувства. Совсем недавно он слышал, как бьются насмерть тысячи мужчин и женщин. Ургулы и аннурцы наравне сражались и гибли, а он испытывал только дикое звериное предвкушение. И с чего бы вдруг легкий плеск вернул его к былому? Непостижимо. Он взял у Хуутсуу флягу и делал глоток за глотком, пока не заглушил грусть.
Он ощутил на себе ее взгляд.
– Десятки тысяч, – заговорила наконец она. – Вот сколько моих соплеменников пришло на вашу землю. Немало их рассеяно в этих злосчастных лесах, но здесь, в сражении, участвуют тысяч тридцать.
Валин уставился на нее и расхохотался. А что ему оставалось?
– Десятки тысяч против неполной сотни! А Блоха толкует об убийстве Балендина. Если мы доживем до завтра, я съем эту Шаэлем сплюнутую бутылку.
Хуутсуу помолчала.
– Я видела сегодня, как ты сражался.
– И?.. – покачал головой Валин.
– Ты убил больше двадцати человек. Один.
Он решил, что ургулка сошла с ума. Конечно, кое-кто из кеттрал уверял, будто прикончил десятки врагов, но это за много заданий, за двадцать или тридцать лет, а не стоя перед стеной против целой армии.
– Почему же меня не подстрелили? – спросил он.
У него в памяти остались осколки и обрывки сражения, будто он был смертельно пьян или видел все во сне. Стена за спиной, ургулы впереди, людские и конские трупы грудами по обе стороны – подобие крепостного вала из срубленных врагов. Никудышная позиция, открытая даже неумелому лучнику, а луков у ургулов хватало.
– Они пытались, – ответила Хуутсуу. – Стрелы… пролетали мимо. Словно их отклоняла воздушная стена. Лич, ваша безъязыкая эдийка, стояла на стене. Она до захода солнца не сводила с тебя глаз.
– Сигрид… – протянул Валин.
Тогда понятно. Блоха решил, что она слишком обессилела для боя, не способна на серьезный кеннинг. А вот отвести несколько десятков стрел – на это ее хватило. Валин снова услышал свой смех – хриплый и отрывистый.
– Ну вот. Может, я и убил двадцать ваших, только прятался при этом за щитом. Тот еще воин… – Он покачал головой.
– За щитом или без щита, – ответила Хуутсуу, – я видела в бою многих воинов. Таких, как ты, – никогда.
Она умолкла. Вскрикивали во сне раненые – ургулы и аннурцы. Холодный северный ветер доносил всхлипы. Раны уже начали гнить. Валин чуял смрад. К утру многие умрут. Среди множества смертей и увечий не верилось, что сам он вышел из битвы всего с несколькими царапинами. Валин провел пальцем по длинному рубцу на предплечье. Нож Хуутсуу ночами резал глубже, чем копья и мечи ургульского войска. Кеттрал учили кадет смотреть смерти в лицо, но в этом долгом кровавом бою под стенами полуразрушенной крепости Валин впервые за год ощутил себя вполне живым. И вздрогнул, вспомнив об этом.
– Ты сумеешь убить этого лича, – сказала ему Хуутсуу. – Я не того призрака искала в лесах. Твой Блоха… он сильный, быстрый, но его обычай – выжидать, а не воевать.
Она опустила ладонь на грудь Валину, навернула на кулак полу курки и подтянула его к себе так близко, что он уловил нетерпение в ее дыхании.
– Ты сделаешь то, чего не может он.
Валин отбросил ее руку:
– Я ни хрена не вижу!
– В бою видишь. Ты сам говорил.
– Не могу же я все время драться.
Он сам не ожидал, что в этих словах прозвучит такое тяжкое сожаление. Что-то нездоровое, извращенное было в желании постоянно жить в крови. Даже кеттрал, мужчины и женщины, обучавшиеся сражаться и умирать, возвращались на Острова и валялись на пляже, удили рыбу, засиживались на полночи в тавернах Крючка, обмениваясь солдатскими байками.
«Я бы все отдал, – понял Валин, – разговоры, сон, еду, – все, лишь бы просто стоять перед стеной, вгоняя топоры в шеи ургулов».
Он сознавал, что это желание безумно, самоубийственно, но какой смысл жить в темноте и раскаянии?
– Что мне делать? – резко спросил он. – Ввалиться в ургульский лагерь, шаря перед собой руками и выкликая Балендина?
– Я хочу, чтобы ты научился, – ответила Хуутсуу.
– Чему научился?
– Видеть.
Она еще шептала последнее слово, когда нож впился ему между ребер и зрение явилось снова: Хуутсуу склоняется к нему, одной рукой держит за плечо, притягивает к себе, вскрывая лезвием кожу. Этот обряд они разыгрывали уже десяток раз, и он всегда кончался пароксизмом кровавого соития, но в этот раз Хуутсуу не придвинулась ближе. Она только смотрела на него, блестя потемневшими голубыми глазами, растянув тени губ. Он чувствовал щекой ее горячее дыхание, но если в те ночи оно пахло желанием, то сегодня – решимостью.
– Ты видишь, – сказала она.
Нож отодвинулся, и зрение погасло.
Валин мрачно покачал головой:
– Нет, не вижу.
Хуутсуу отстранилась:
– Видишь.
– Только когда вынуждают, – отозвался Валин. – Только когда рядом смерть.
Хуутсуу повернулась к нему спиной, хрустнув щебнем, шагнула через площадку невысокой башенки. На дальнем краю она остановилась, словно изучая что-то внизу. Так и не повернувшись к нему, сказала:
– Смерть всегда рядом.
Звук был, будто ветер тронул кроны деревьев вдали: она развернулась, взмахнула рукой. В верхней точке замаха темнота расступилась – скрученный в броске торс Хуутсуу, ее пальцы выпускают нож, вращающийся в полете клинок и прорезающий черную тропу в черноте. И опять, словно на поле боя, тело отозвалось раньше ума. Что-то древнее и быстрее мысли совершило десяток мелких движений: уклонение, рука летит вверх, пальцы смыкаются на рукояти ножа, выхватывают его из воздуха и отправляют обратно к Хуутсуу.
Если бы она не знала, чего ждать, – погибла бы. Но она, еще бросая нож, угадала его невероятную реакцию и ушла в сторону. И все равно чуть не опоздала. Нож звякнул о камень там, где она стояла миг назад. Оба замерли. Темное зрение покинуло Валина, едва миновала угроза, оставив ему только шум собственного учащенного дыхания в ушах.
– Ты думаешь, я тебя не убью. Думаешь, если мы пару раз поваляли друг друга и выжили, так будет и дальше. – Валин покачал головой. – Ошибаешься. Рано или поздно это овладеет мной целиком…
– Это? – повторила Хуутсуу.
Он услышал, как ургулка поднимается на ноги.
– То, что во мне. То, что умеет убивать.
– Нет, Малкениан, – возразила ургулка. – Это не в тебе. Это ты и есть.
Валин мотнул головой:
– Я не так быстр. И близко не так. Смотри…
Он выхватил из-за пояса один из пары топоров – просто чтобы показать. На Островах это сошло бы за достойное начало атаки, но после странной, небывалой стремительности движений, нисходящей на него вместе с темным зрением, он показался себе неуклюжим, нестерпимо медлительным.
Хуутсуу, не двинувшись с места, покачала головой.
– Лошадь не поскачет в огонь, – сказала она. – Пока молода – не поскачет. Но огонь на войне так же неизбежен, как кровь. Коня можно обучить, и мы ослепляем их – не сталью, а повязкой из толстой шерсти. Я сколько раз так делала. Слепой конь скачет на огонь. Проскачет, если попросишь, и сквозь огонь.
– Я тебе не конь, Хуутсуу.
– Нет. Ты быстрее и опасней, но для тебя, как и для них, есть время слепоты, а есть время снять повязку.
– Я не знаю как! – прорычал он.
– Знаешь. Я все эти дни наблюдала за тобой. Ты видишь, даже когда говоришь, что не видишь. Ты оборачиваешься на движение и на свет. Когда дорогу загораживает ветка, пригибаешь голову.
– Знала бы ты, на сколько веток я напоролся в этом Кентом драном лесу! – усмехнулся Валин.
Ее смешком можно было резать мясо.
– А знал бы ты, от скольких увернулся! – Она покачала головой. – Ты дурень, Малкениан. Ты говоришь, что видишь, только когда рядом смерть, но смерть рядом всегда. Например, сейчас…
Она кинулась на него – ее тело проступило из темноты. В броске она выхватила меч, замахнулась. Валин в последний момент отступил в сторону, увидел темные искры, выбитые сталью из камня. Он сбил ее пинком в колено, она перекатилась, поднялась на корточки, выставив меч и целя ему в грудь.
– Видишь меня?
– Сколько раз повторять? – буркнул он. – Как только бой кончается…
– Но если он не кончается никогда, Малкениан?
Он уставился на нее. Хуутсуу улыбалась.
– Вот чему учит Квина…
– Квина, – презрительно бросил он, – учит только лить кровь.
– У тебя не глаза слепы, – ответила Хуутсуу. – Слепа душа. Ты думаешь, можно провести по земле черту и сказать: по эту сторону бой, по ту сторону тишина. По эту сторону война, а по ту сторону мир. По ту сторону я зрячий, а здесь слепой.
Валин ошарашенно молчал, и тут она снова бросилась на него. Он пропустил ее клинок у самой щеки, перехватил запястье и подтянул ее к себе.
– Борьба всюду, Малкениан, – зашептала она. – Жизнь – страдание. Вот чему учит Квина.
– Жизнь…
– Страдание, – повторила она. – Жизнь – это страдание, потому что мы хотим от него спастись, и наслаждение – тоже страдание, потому что мы боимся его лишиться. Дураки ищут свободы, а свободы нет. Есть только схватка. Ты твердишь, что слеп, когда не сражаешься, но ты сражаешься всегда.
Она повернулась в его руках и свободным кулаком ударила в лицо. От удара лопнула кожа. Брызнула кровь. Валин оскалился, крепче сжал ее запястье, вывернул, чуть не сломав кости. Она не поморщилась.
– Вся жизнь – бой, – шипела она. – Ты не веришь, потому что ты из народа слабаков, вот и спотыкаешься на каждом шагу, вообразив себя слепцом.
Хуутсуу плюнула ему в лицо.
Он вывернул ее руку с мечом, обратил против нее, приставил лезвие ей к горлу. Он чувствовал биение крови в ее жилах, видел расширившиеся в лунном свете зрачки.
– Думаешь, ты сражаешься со мной? – шептала она. – Ты глуп, Валин уй-Малкениан. Загляни в себя – увидишь, с чем ты ведешь бой.
Он замер. Дыхание рвало грудь и застревало в легких.
«Убей ее, – шептал кто-то внутри. – Перережь глотку. Пролей кровь».
– Ты и сейчас бьешься с ним, Малкениан.
Темная струйка заливала клинок. Валин нажал сильнее – ему хотелось еще.
– Есть только один враг, – шептала она. – У каждой женщины свой, у каждого мужчины свой. Знаешь его имя?
Чувствуя, как струйка с клинка сбегает на руку, Валин осознал, что понимает радость Балендина, его наслаждение – стоять среди мертвых и умирающих, ужасать ужаснувшихся, сильной рукой вырывать из живущих жизнь. Ему стало от этого тошно.
– Думаешь, я тебя не убью? – прорычал он. – Думаешь, мне не нравится убивать?
Он чувствовал через клинок твердость ее ключицы, чувствовал ее жаркое дыхание на лице.
– Нравится, конечно.
– Ты рискнула, – сказал он, еще крепче сжимая ей руку, – и проиграла.
Она, безразличная к острому лезвию, пожала плечами:
– Не принеся жертвы, не обретешь зрения. Назови имя, прежде чем отдать меня своему богу трусов.
– Чье имя?
Окровавленные губы ургулки насмешливо улыбнулись.
– Того, с кем сражаешься. Своего врага. Назови его настоящее имя.
– Их десятки, сотни…
– Один, – покачала головой Хуутсуу.
«Убей ее, – шептал кто-то внутри. – Перережь ей горло и почувствуй, как вытекает жизнь».
Нет. Не «кто-то внутри». Он сам. Это был его безумный шепот.
– Назови своего врага, Валин уй-Малкениан, – повторила женщина, – и скажи после этого, будет ли день, будет ли хоть миг, когда тебе не придется сражаться.
Валин понял, что убил бы ее, снял бы голову с плеч, склонился бы перед темной частью души, прячущейся в уголках сознания. Его остановил зов: рог ургулов разбил предрассветную тишь – долгая гневная нота, протянувшаяся на десяток ударов сердца. Рог замолчал, прозвучал опять и опять.
– Что это? – спросил он.
– Мой народ, – оскалила зубы Хуутсуу. – Не стали ждать восхода.
Она тронула свободной рукой прижатый к ее горлу клинок, провела по нему пальцем.
– Ты добавишь к сегодняшним трупам мой?
В голове Валина звоном рога еще отдавалось то, что он готов был совершить. Он злобно оттолкнул Хуутсуу, отшатнулся от нее. Из онемевших пальцев женщины выпал клинок, звякнул о камень. И у Валина руки тряслись, как у недужного.
Она прищурилась на него и улыбнулась:
– Жизнь – это война. Каждый удар сердца – война. Вот правда Квины.
Валин отвернулся – его тошнило от этой правды. Он повернулся навстречу атаке – тысячи ургулов вскачь неслись к крепости, темные на темных конях, с черточками клинков, вырезанных на черной стене его слепоты. До них было еще триста шагов, никакой угрозы они для него не представляли, но он их видел, превосходно видел всех до одного.

49

Пирр сказала, что от каменных руин, где она освободила Кадена и Тристе, до Рашшамбара всего двадцать пять миль. Но в горах нет прямых дорог, и расстояния там растягиваются. Они бежали от солдат ил Торньи всю ночь и весь следующий день, пробирались по узким расщелинам, преодолевали открытые осыпи, переходили вброд горные ручьи и снова неслись напрямик через лабиринт скал и каньонов, ни на миг не забывая, что будет, если остановиться или упасть. Аннурцы долго держались всего в нескольких сотнях шагов за ними.
– Ак-ханат, – выговорил Каден, не сбрасывая темпа. – Идут по следу.
Он не видел этих тварей – слишком они были ловкими и проворными, – но, вспоминая, как они пробираются по камням в Костистых горах, не тешил себя надеждой уйти. Ему все время чудилось, что сквозь шум своего дыхания и крови он различает цокот острых когтей и тонкий визг на грани слышимости, иглой впивавшийся в уши.
– Мы могли бы их убить, – выдохнула Тристе, перебираясь через каменный завал. – Если они… покажутся.
– Не покажутся, – помотал головой Каден. – Ил Торнья не станет ими рисковать. А пока целы, они не сойдут с нашего следа.
Пирр задержалась, давая Тристе время взобраться на короткий уступ. Убийца вымоталась не меньше Кадена. Волосы свалялись от пота, дыхание срывалось, на кожаной безрукавке и на голых плечах запеклась кровь – не только убитых ею солдат, но и от множества порезов и ссадин. Но она, в отличие от Тристе, не казалась озабоченной. Напротив, поглядывая назад и прикрывая глаза козырьком ладони, она кривила губы в усмешке.
– Я начинаю питать искреннюю неприязнь к этим созданиям, – заметила Пирр.
Она еще не договорила, когда – будто мало было солдат и пауков – ударила молния. В безоблачном небе, в огромной перевернутой голубой чаше сверкнуло, поразив все вокруг – скалы и камни. Удар произошел в сотне шагов от них, но отдача затронула не одну милю.
– Это лич, – устало сказал Каден.
– Иначе, как мошенничеством, не назовешь, – прицокнула языком Пирр.
Еще один разряд расколол вершину утеса в четверти мили перед ними, разбросал во все стороны каменные осколки.
Каден подавил животный порыв съежиться, затаиться в тени, переждать сверхъестественную атаку. Вместо этого он вышел на середину широкого каньона, изучая узор рвущих небо молний.
– Шарашит наугад. Они не знают, где мы.
– Им и не надо знать, – крикнула в ответ Тристе, нетерпеливо махая им с уступа. – Пусть и наугад, все равно убьет.
– Действительно, – рассуждала Пирр, задумчиво озирая бушующие стихии. – Воля Ананшаэля непостижима.
– Ты так и будешь стоять, испытывая его волю? – спросил Каден, меряя взглядом Присягнувшую Черепу.
Он пытался шутить, но, еще не договорив, поймал себя на том, что именно этого ему и хочется до боли: остановиться и ждать, сбросить с себя груз ответственности, свалить на другого, выйти из боя, которого не понимал и в котором не надеялся победить. В нем безмолвно ярился Мешкент, в бешенстве колотился о стены. Легче легкого было бы дать этим стенам упасть. Освободить бога. Отказаться от себя раз и навсегда…
Следующая молния поразила место несколькими шагами позади. Убийца не вздрогнула и даже не оглянулась. Она присматривалась к Кадену.
– Ты уже не тот тощий монашек, что мне запомнился.
Он тряхнул головой, разгоняя мысли о жертве, об отказе от борьбы.
– Тот монашек бы не выжил, – отозвался Каден.
– Выживание, – нахмурилась Пирр. – А мне было показалось, что оно наконец перестало тебя заботить. Бог приходит за всеми.
– Тогда зачем мы бежим?
– Затем, – блеснула зубами Пирр, – что, сбежав сейчас, потом сможем сразиться. Я люблю драться.
К полудню небо утихло. Остановившись у ручейка, чтобы сделать несколько глотков, Каден не услышал яростного топота погони. Хотелось верить, что они ушли от солдат, но, хорошо зная предусмотрительность ил Торньи, он не мог так обмануться. Кенаранг не отстанет, не важно, слышит ли его Каден: цель его проста, как бы ни были сложны планы. Другой вопрос, почему в эти планы вмешалась Пирр и остальные Присягнувшие Черепу.
– Ты могла бы оставить нас на смерть, – отпрянув от воды и наслаждаясь ее холодом на языке и в горле, заговорил Каден. – Ил Торнья убил бы нас. Ты обманула своего бога.
– Не обманула, – покачала головой Пирр. – Честно выменяла. Ваши две души на тех, что остались внизу.
Тристе уставилась на нее, в отвращении морща изрезанное шрамами лицо.
– Да зачем? Кто вас заставлял? – спросила девушка.
– Представилась любопытная возможность, – объяснила Пирр.
– Убить ил Торнью? – спросил Каден.
Присягнувшая Черепу покачала головой:
– Захватить Длинного Кулака.
На этом имени в ее голосе мелькнула незнакомая нота – жестокая алчность, никак не сочетавшаяся с обычным ее сухим хладнокровием.
– Длинного Кулака? – изумилась Тристе. – Зачем?
Пирр повернулась к ней, приподняла бровь, словно решая, стоит ли отвечать.
– Он жрец боли, – сказала она наконец. – Верховный жрец Мешкента. Он стал бы щедрым подношением моему богу.
Присягнувшая Черепу скользнула взглядом по Кадену, склонила голову к плечу и с обманчивым равнодушием осведомилась:
– Куда он, кстати говоря, подевался?
– Пропал, – покачал головой Каден. – Прыгнул в реку.
Пирр поджала губы:
– Возможно, он все-таки достался моему богу.
– Возможно, – согласился Каден; в голове у него бушевал древний бог. – А что теперь будет с нами?
– Хороший вопрос, – сказала Пирр. – Дойдем до Рашшамбара, там решим.
– А если мы не хотим туда идти? – резко спросила Тристе.
Она, упершись ладонями в колени, все не могла отдышаться, но смотрела жестко, вызывающе. Пирр подарила ей широкую улыбку, беззаботно махнула рукой – и в ней появился нож.
– У моего бога везде алтари. Каждый клочок земли… – она указала лезвием, – каждый камень под твоими ногами. А мое благочестие порой превосходит мое терпение.
– Идем. – Каден протянул руку, сдерживая убийцу, и обратился к Тристе: – Там безопаснее, чем ждать здесь.
– Безопасность, – хмыкнула Пирр, словно пробуя слово на вкус. – Такое заковыристое понятие. Всегда означает не то, что хотят сказать. – Она пожала плечами. – Но я соглашусь. Да, в Рашшамбаре безопасно.
– И что здесь означает это слово? – прищурилась Тристе.
– Означает, что я вас, может, и убью, но даю слово не мучить.

Кошмарная крепость из черного чугуна. Смердящие падалью лабиринты, звенящие воплями гулкие залы. Логово выродков, дом, где пьют кровь из человеческих черепов, приносят в жертву на обугленных алтарях собственных младенцев, убивают друг друга в кровавых противоестественных оргиях. Залы из костей, алтари из человеческого мяса. Открытые могилы не вмещают гниющих трупов. Проклятые подземелья без света, без надежд, без всего, что утешительно человеку, посвященные древнему и ужасному богу смерти, Ананшаэлю, распускающему души, пожирающему стервятину.
За свою жизнь Каден наслушался историй о Рашшамбаре. То от слуг, перешептывавшихся на кухне Рассветного дворца, то от историков, излагавших свое мнение на дорогих пергаментах, переплетенных в толстые тома с посвящениями богатым покровителям. И для художников эта крепость служила излюбленным сюжетом. Кто-то, как Сианбури в своих знаменитых «Стадиях смерти», воспользовался им для исследования человеческой анатомии: тут рука без кожи, там выпавший из глазницы глаз, на заднем плане целая стена безупречно изображенных черепов и бедренных костей. Мастера ганнан в своих работах обходились без трупов, увлекаясь бесконечными переходами тьмы и теней. Каден где-то читал, что Фиархин Квайд, величайший живописец Ганна, восемь лет растирал и смешивал сотни оттенков туши, прежде чем приступить к шедевру «Дом смерти». Холст в лошадиный рост изображал самый ужасный из дворцов Рашшамбара.
«Квайд никогда здесь не бывал», – понял Каден.
Они с Тристе и Пирр стояли над обрывом, разглядывая через провал огромную отвесную скалу из песчаника и примостившуюся на ее плоской вершине легендарную крепость Присягнувших Черепу.
«Квайду и двух оттенков черного не требовалось, не то что двухсот».
И крепость, и земля, и воздух вокруг являли полную света картину в сочных тонах: лазурное небо над обрывистыми утесами, десятки оттенков кармина, охры, алого и между ними молочная белизна маленьких изящных построек Рашшамбара. Не было ни крепостных стен, ни башен, ни бастионов, ни бойниц, ни зубцов. Сама скала, на которой стоял город, служила достаточной защитой. Логово жрецов смерти оказалось вовсе не логовом, а ярким белостенным солнечным городком с садами, галереями, скромными храмами. Зеленые пятна расцвечивали землю там, где Присягнувшие Черепу выращивали цветы пустыни. Даже тени от балкончиков и навесов манили прохладой и покоем. Кадену припомнился Ашк-лан – чистота и ясность, – но если в Костистых горах не менее полугода стояли жестокие холода, то здесь жаркое солнце согревало камень, а ветерок с гор смягчал укусы зноя.
Единственный мост – изящная белокаменная дуга без перил и ограждений – протянулся через бездну от уступа, где стоял Каден, до Рашшамбара. Казалось, он такой тонкий, что не удержит и собственного веса, тем более тяжести путника. На этом мосту негде было спрятаться, негде укрыться. Один лучник с достаточным запасом стрел мог долгими днями удерживать его против целой армии. По крайней мере, так казалось на вид. Каден надеялся, что так оно и есть.
– Надо переходить, – сказал он, приказывая дрожащим от усталости ногам шагать дальше. – Пока нас не догнал ил Торнья.
– Не догонит, – ответила Пирр.
– Ты не понимаешь, – покачал головой Каден. – Он бросил свой пост на севере, решился сдать ургулам Аннур, лишь бы добраться до нас.
На последних словах он бросил взгляд на Тристе. Та не подала виду, что слышала. Она неотрывно смотрела на Рашшамбар с застывшим лицом, словно заглянула в свою свежевырытую могилу.
Пирр, покосившись на девушку, оттопырила губы:
– Столь долгий путь ради вас двоих и ургульского вождя? Мне не терпится узнать зачем.
– Поговорить можно будет на той стороне, – заметил Каден.
Он понятия не имел, что скажет тогда, не представлял, какой ложью сумеет спасти себя, Тристе и скрытых в них обоих богов. Но с этим можно было подождать. Прежде требовалось отдаться под сомнительную защиту Рашшамбара.
– Я хотела сказать, – Пирр обвела рукой горы вокруг, – что эти утесы полны моих братьев и сестер. Кто охотится, кто просто сторожит. Ил Торнья, если хоть сколько-то учил историю, об этом знает, так что у него хватит ума и на милю не приближаться к Рашшамбару.
Каден прищурился на оставшиеся за спиной скалы. Он не видел ни следа часовых. С другой стороны, он, спотыкаясь на каждом шагу, только под ноги и смотрел. Мог целую армию миновать, не заметив. И все же…
– У него лич.
– Личи смертны, как и все, – пожала плечами Пирр, – если не забудешь воткнуть в них нож.
Они шагнули на узкий мост, так и не увидев никаких подтверждений тому, что кто-то в Рашшамбаре использует ножи не только для нарезки кактусов к ужину. Пирр где-то выучилась боевому искусству, в этом сомневаться не приходилось, но последователи Ананшаэля не проводили время ни в тренировках, ни в сражениях. Те Присягнувшие Черепу, что попадались на глаза Кадену, – мужчины и женщины в белых одеждах пустынников – вели тихую будничную жизнь: возились в садиках, собирали овощи, носили воду из городского колодца, прогуливались между непритязательными зданиями и беседовали группами по двое-трое. Если Каден замечал оружие, то было и не оружие даже, а маленькие поясные ножи в чехлах, не длиннее пальца и не опаснее того, что он сам носил в Ашк-лане.
Это место походило не на логово смерти и насилия, а на мирное пристанище, и Присягнувшие Черепу, хоть и замолкали при виде Кадена, смотрели без злобы, с откровенным любопытством. Кое-кто кивал Пирр или негромко здоровался. Вопросов никто не задавал. И ничем не показывал, что его заботит судьба ушедших с ней в разрушенный город. И никого как будто не волновало явление в Анказских горах кенаранга с солдатами – если они вообще о нем знали.
– Не надо ли нам… кому-то сказать? – предложил Каден. – Чтобы приготовились защищаться.
– Защиты и так хватает, – отмахнулась Пирр.
– В скалах скрываются часовые?
– Среди прочих мер. Рашшамбар охраняется с тех пор, как был заложен его первый камень.
Каден оглядел постройки. Большей частью здесь были маленькие, на комнату или две, домики из песчаника в окружении финиковых пальм, с укрытыми от солнца двориками, с цветущими клумбами и грядками.
Пирр заметила, куда он смотрит.
– У каждого жреца свой участок, – сказала она. – Так заповедал бог.
– Заповедал разводить сады? – удивился Каден. – Зачем?
Убийца взглянула на него с усмешкой:
– Нам нужна еда. Горячая кровь убиенных, конечно, лакомое блюдо, но желудок иногда просит зелени.
Они прошли ряд каменных загонов и стойл с козами и овцами. Животные рысцой бежали за ними вдоль загородок, видно, ждали подачки. Тут же копались в сухой земле десятки кур. У одного стойла две жрицы разделывали козу. Старая указывала молодой на различные органы и связки, прерывала работу, чтобы ученица могла рассмотреть тушу. Больше крови здесь Каден пока не видел.
– Куда мы идем? – спросил он.
– Повидать Герру, – ответила Пирр.
– Что за Герра? – насторожилась Тристе.
– Герра, – легко ответила Пирр, – это человек, который решит, станем мы вам помогать или подарим богу.
Герру Лысого, главу Присягнувших Черепу, они в конце концов нашли спящим: он лежал навзничь, аккуратно сплетя пальцы на груди, на узкой деревянной платформе, подвешенной над обрывом и легонько покачивавшейся под ветром в сотнях футов от земли. Эта платформа служила одной из двух чаш весов наподобие тех, на каких купцы взвешивают зерно или монеты, только много больше. Противовесом главному жрецу Ананшаэля служила лежащая на второй платформе запечатанная деревянная бочка. Дыра в ее основании была заткнута чем-то вроде каменной пробки.
– Что это? – глухо спросила Тристе.
– Это, – ответила Пирр – весы Ананшаэля. Сегодня день Герры.
– Не мой день, – возразил жрец, не потрудившись не только сесть, но и открыть глаза. – Сегодня был день Байрда, но тот еще не вернулся с запада. На его место просились и другие, но я решил в свою пользу.
Он улыбнулся.
– Одна из немногих радостей вождя – урвать себе денек мира и покоя при первой возможности.
– Отдавая в давние временя тебе свой голос, – с насмешливым укором покачала головой Пирр, – я и не подозревала, насколько ты жаден.
– Зачем эти весы? – вмешался Каден.
– Это такой способ жить ближе к богу. – Женщина показала на бочку. – Она наполнена водой и заткнута соляной пробкой. Когда пробка растает, бочка опустеет, и человек на платформе встретится с богом.
Тристе попятилась, словно устройство могло сорваться прямо сейчас.
– Когда? – спросила она.
– Предсказать невозможно, – пожала плечами Пирр. – Куски каменной соли попадаются разной плотности. В жаркие дни вода их растворяет скорей, чем в холодные. Обычно проходит около года, но не всегда.
– Во времена моей молодости, – задумчиво протянул Герра, – пробка однажды сдала за три дня. В тот день на весах сидела Седая Жес. Ей было, должно быть, под сотню лет – совсем сгорбилась, но остроты ума не лишилась. Мы шутили, что Ананшаэль, верно, устал ее ждать.
– А сколько времени, – разглядывая бочку, спросил Каден, – держится эта пробка?
Пирр почесала в затылке.
– Всегда забываю. Месяцев тринадцать?
– Что-то в этом роде, – согласился Герра тоном, каким обсуждают особенно скучный сон. – Вставили прошлым летом, когда на встречу с богом ушел Торрель.
Тристе круглыми глазами разглядывала и весы, и человека на них.
– Какой ужас, – прошептала она.
– Совсем наоборот, – заявил Герра. – Эта самое тихое место на нашей вершине. Только здесь мне никто не докучает.
Помолчав, он поправился:
– Обычно. Кого это ты привела, сестра моя?
– Знакомых, – ответила Пирр. – Почти императора всего Аннура и немножко потрепанную шлюху. Довольно милые молодые люди, хоть и очень серьезные.
– Для тебя все слишком серьезные. А где тот ургул, жрец боли?
– Ушел, – скривилась Пирр.
– К богу?
– Возможно. Трудно сказать. Он прыгнул в реку, но ургулы на удивление живучи.
– А твои братья и сестры?
– Принесли последнюю жертву.
Даже это известие не нарушило покоя жреца. Он так долго оставался без движения, что Каден задумался: не заснул ли. Пирр, казалось, никуда не спешила, так что молчание в конце концов нарушила Тристе:
– Мы пленники?
Герра поджал губы.
– Почти все люди пленники, – ответил он. – Я слышу в твоем голосе страх. Ты живешь в нем, как в клетке. Ты пришла сюда за свободой?
– За свободой? – нерешительно переспросил Каден.
– За свободой, – подтвердил Герра. – Освободиться от уз своих страхов. Хотите вступить в орден?
– Прежде чем отвечать… – произнесла Пирр.
Тристе ее не дослушала.
– Нет! – зарычала она. – Мы пришли потому, что выбора не было, а не чтобы стать убийцами.
– Если меня не обманули, – мягко ответил Герра, – в Аннуре ты отдала Ананшаэлю больше душ, чем любой из наших жрецов. Люди шепчутся, что ты посреди аннурского дворца перебила сотни людей. Воистину великий дар.
Лицо Тристе застыло маской ужаса и ярости, опущенные руки сжались в кулаки. Но ответила она не громче ветерка:
– Я не нарочно. Я не хотела. Я не убийца.
– Слова словами, – возразил Герра, – а дела делами. Однако я поверю тебе. У каждого есть что принести в дар богу. Если не хочешь убивать, можешь умереть.
– Нет, – заговорил Каден, подступая к краю обрыва под ворчание и шипение Мешкента. – Прошу тебя! За этим стоит очень важная история.
– Любая история, – не шевелясь и не открывая глаз, ответил Герра, – кажется важной тем, кто в ней запутался. Ананшаэль разрубит путы. Умирать не так трудно, как тебе кажется. Мы будем рядом.
В Кадене полыхнул страх. Он его затоптал и сквозь дым в сознании постарался сосредоточиться.
– Мы наверняка сможем договориться. Однажды мой отец заплатил Пирр, чтобы та спасла мне жизнь.
– Что я и сделала, – вставила женщина. – Та сделка год как исполнена.
– Так я снова заплачу. Аннурская казна…
– Пустое. Вы явились сюда, в Рашшамбар, а значит, так или иначе должны послужить богу. Раз вы не обучены приносить жертвы, станете жертвами. – Герра пожал плечами. – Разница не так уж велика.
– Тогда мы вступим в ваш орден, – сказал Каден.
Ему нужно было время, возможность подумать, составить план. Потом можно будет сбежать.
– Мы станем Присягнувшими Черепу.
– Нет, – едва ли не с жалостью ответил Герра. – Вы уже открыли правду. А сейчас ты говоришь не по убеждению – это отчаянная ложь ищущего спасения существа. Сегодня вы уйдете к богу, мы отметим вашу жертву песней. Пирр поможет вам подготовиться.
Разговор был окончен, и Пирр, чуть помедлив, взяла Кадена за плечо. Он сбросил ее руку, оглянулся на пройденный путь. До моста было недалеко – может, четверть мили, – но по ровной вершине горы не убежать, не пробиться с боем. Чтобы спасти себя и Тристе, чтобы спасти бога в себе, он должен был убедить этого человека – и убедить сейчас же, пока не заточены ножи и не зажжены костры. Разум лихорадочно искал, что бы предложить. Каден принудил его замереть, а потом соскользнул в ваниате.
Изнутри невозможно было понять, что так волновало его миг назад.
«Итак, мы умрем, – думал он. – И боги окажутся оторваны от нашего мира».
Это не выглядело такой уж катастрофой. Предостережения Киля об опасностях ваниате отдались эхом в пустоте. Каден обдумал их, рассмотрел в холодном свете и отложил в сторону. Уделил взгляд покойно раскинувшемуся Герре (тот так и не пошевелился) и перевел на горы. Зачем дожидаться ножей Присягнувших Черепу? Все можно закончить в несколько шагов, уйти от страха и боли, от желания спастись и ярости. Жрец в некотором смысле прав: Ананшаэль дарует свободу – свободу столь полную, столь совершенную, что ее нельзя отнять. В его мысли прорвался тихий всхлип Тристе – человеческий всхлип, какая бы богиня ни укрывалась в ее теле, – всхлип безнадежно одинокого, сломленного создания.
«И она тоже освободится, – думал Каден. – Ананшаэль спасет и ее».
После Ашк-лана жизнь Тристе превратилась в цепь ужасов и побегов, плена и мучений. Разве могла она не радоваться небытию?
И тут Мешкент, словно подслушав его безмолвные размышления, забился, взревел: «Нет!»
Это слово скользнуло по гладкой кожуре ваниате.
«Я видел, что несешь этому миру ты, – мысленно произнес Каден, – и ясно вижу другой путь».
Пирр настороженно наблюдала за ним. Не обращая на нее внимания, Каден сделал шаг к обрыву и еще шаг, остановился на краю. В воздухе под ним лениво кружил коршун. На дне пропасти грызла камень узкая речушка. Когда-нибудь и эта гора сотрется в песок, а песок смоет в море. Ни следа не останется от места, где он стоит. Ни следа Рашшамбара и жрецов. Таков порядок вещей.
– Я сам принесу жертву, – негромко сказал Каден, глядя вниз и воображая невесомость падения и другую, большую невесомость смерти. – Обойдусь без ваших ножей.
– Нет!
Голос был немногим громче шепота. Сначала Каден усомнился, слышал он ушами или слово прозвучало внутри его сознания. Но звук повторился:
– Нет.
Это был не Мешкент. Его умоляла Тристе.
– Не надо, Каден. Пожалуйста, не надо.
Собственное имя позвало его вернуться. Странное дело. Хин много лет учили его, что слово не равно вещи, что имя – просто набор звуков, нацеленных в изменчивую истину и вечно пролетающих мимо. Имя – Каден – связано с ним не более, чем его дыхание. Оно, как и любое слово, было ошибкой, и все же, произнесенное Тристе, оно позвало его обратно.
«Я не могу ее спасти», – сказал он себе.
«Но можешь быть рядом, когда она будет умирать».
Чей это был голос? Уж наверняка не Мешкента. И не его. В нем говорило что-то старше рассудка – древнее, как кости, вросшие в плоть, его последняя связь с человечеством, вплетенная в очищенные от всех чувств мысли. То, от чего не укрыться даже в пустоте ваниате, да и не голос это был, а бессловесная истина его существа, его принадлежности, и он медленно, медленно отпустил ваниате.
Вернулся страх – сжал сердце в кулаке. Бешеная ярость Мешкента, почти неслышимая в пространстве ваниате, снова рвала разум.
«Дай мне свободу. Покорись, и я сокрушу этих букашек. Я разожгу в них такой огонь, что они будут гореть тысячу дней, и только потом отдам их трусливому богу».
Каден отбросил его слова.
– Но прежде, чем принести жертву, – сказал он, – я задам один вопрос.
Жрец задумчиво кивнул.
Каден снова бросил взгляд вниз, в поджидающую пустоту, и поднял глаза.
– Ты хочешь убить меня? – тихо спросил он. – Или хочешь убить кшештрим?
Герра впервые открыл глаза. Они оказались темными, зелеными, как листва.
– Убьете вы нас здесь, – наступал Каден, – или отпустите, Ананшаэль скоро нас получит. Мы смертны. В этом году или в следующем мы склонимся перед его волей. А вот кшештрим…
Он оставил слово висеть в воздухе. Герра медленно сел и обернулся к нему:
– Кшештрим уничтожены.
– Не все.
– Это правда? – обратился старик к Пирр.
– Всякое болтают, – пожала плечами женщина. – Но ведь люди постоянно болтают.
– Это не болтовня, – возразил Каден. – Я могу назвать имена. Имена и способ до них добраться, сразиться с ними.
Герра помрачнел:
– Ты уже солгал однажды в попытке не платить долг богу.
Каден ответил на его взгляд:
– И ты распознал эту ложь. Послушай меня. Кшештрим ходят по этой земле бессмертными, презирают суд вашего бога. – Он склонил голову к плечу. – Скажи одно слово, если я лгу, и я тут же уйду к Ананшаэлю.
Молчание длилось долго. Ветер точил свое острие о камень. В синеве над головой неподвижно горело солнце. Казалось, прошли годы, прежде чем Герра кивнул:
– Удивительны пути бога. Я поразмыслю над этим за молитвой.
– А когда закончишь молиться? – спросил Каден.
– Тогда узнаю, отдать вас Ананшаэлю или выслушать имена, которые ты хочешь мне назвать, – улыбнулся Герра.

С уступа позади невысокого домика Каден разглядывал скребущие небо горы на западе. После долгих дней бега у него дергало мышцы бедер. На подошвах вздулись волдыри, прорвались кровью, потом под лохмотьями отмершей кожи набухли новые. И они тоже полопались. Он бережно ощупал растрескавшуюся, воспаленную кожу. До Рашшамбара ему некогда было замечать боль, и не было иного выбора, кроме как продолжать бег. А теперь, в роскоши неподвижности и тишины, боль воспрянула, одновременно ныла и жгла, пробирала до самых костей.
Словно в ответ ей, встрепенулся Мешкент, снова навалился на стены своей клетки, испытывая их раз за разом.
«Выпусти меня!»
Это были не слова, а нечто древнее и чуждое, шевельнувшееся в сознании, как будто Каден на миг взглянул вокруг чужими глазами или увидел чужой сон. Он медленно, тщательно проверил тюрьму для бога, укрепил и подпер стены там, где они истончились, потертые мигом сомнений, растрескались от проникающей терпеливее льда усталости, – и восстановил их.
«Нет», – безмолвно ответил он.
Вспышка багровой ярости.
«Эти твари выпотрошат тебя, если узнают, что ты меня носишь!»
«Они не узнают».
«Ты рискуешь всем».
«Вся жизнь – риск, – сказал Каден. И еще: – Как исполнить обвиате?»
Он долго ждал ответа, ждал ужасного напора Мешкента на стены. Но дождался лишь молчания, и бог в его сознании замер в каменной неподвижности. Каден медленно выдохнул, вытянул вперед ноги и принялся разминать мышцы поясницы. Далеко над пропастью парила на восходящих потоках пара незнакомых ему черных птиц. Так похоже на Ашк-лан – только в Ашк-лане он, даже юным учеником, не был пленником. Не таким. Он никогда еще не жил под прямой угрозой смерти.
Нельзя сказать, что с ним и Тристе дурно обращались. Наоборот. После приема у Герры Пирр проводила их в скромный домик у самого края обрыва вроде того, в котором жила сама Присягнувшая Черепу. В двух его комнатах стояли две кровати, в песчаниковой стене был устроен очаг, а над ним висели на крючках чугунные горшки и сковородки.
– Чей это дом? – спросила Тристе, с опаской оглядывая простое жилище.
– В последнее время, – ответила Пирр, – он принадлежал двум жрецам: Хелтену и Чему.
– Где же эти Хелтен и Чем?
– Ушли к богу, – легко, обыденно ответила убийца. – Вчера, когда мы явились за вами, их убили аннурцы.
Каден задержался в дверях, изучая ее лицо:
– Почему за нами явились?
– Я сказала, что с вами Длинный Кулак. Не знала, что он сбежал.
– Какое дело Присягнувшим Черепу до Длинного Кулака? – удивился Каден.
– Хотели его выручить, – презрительно бросила Тристе, свирепо оглядываясь, словно попала не в скромную хижину, а в темницу Мертвого Сердца. – Жрецы смерти явились спасать жреца боли, чтобы весь мир подчинить своим ненормальным богам.
– Как видно, в твоем борделе не удосуживаются обучать теологии, – сурово ответила Пирр.
– Убийство – не теология, – огрызнулась девушка.
– Напротив, – возразила Пирр. – Если бы шлюхи толковали тебе не только о монетах да удовольствиях, ты бы знала: мой бог, Владыка Могил, издревле враждует с Мешкентом. Перед лицом жестокости бога-кота лишь суд Ананшаэля – милостивый суд. Мы – я и мои браться и сестры – шли не спасти ургульского шамана, а убить его, пока он не распространил свою чуму еще шире.
– Чуму? – зашипела Тристе. – Суд? Милость? Ты убийца! Все вы убийцы! Наемные головорезы! Твой бог – бог крови и костей, смерти и гибели. Какое в этом правосудие?
– Единственно истинное правосудие, – просто ответила Пирр.
Мимолетный гнев уже оставил ее, сменившись несвойственной женщине серьезностью. С того дня, как Каден увидел Пирр в Ашк-лане, ему представлялось, будто ее ничто на свете не заботит, даже собственная жизнь. Смерть и поражение она встречала смехом или просто пожимала плечами. Прошел год, и вот они, хоть и ненамеренно, вторглись в область, которую она почитала святыней.
– Какая справедливость в убийстве спящих? – не уступала Тристе. – В убийстве детей? В том, чтобы рубить добрых наравне со злыми?
– Вот в этом и справедливость: Ананшаэль не щадит никого. Император или сирота, раб или верховный правитель, жрец или шлюха – он приходит за всеми. Твоя госпожа, Сьена, раздает наслаждение по своей прихоти. Одни проживают всю жизнь в блаженстве, другие каждый день бьются с болью и мучениями. Сьена одних жалеет, других презирает, и только Ананшаэль равно справедлив ко всем. Сьена любит видеть, как отвергнутые ею корчатся в когтях ее любви: спасти отданную Мешкенту душу может только Владыка Могил.
– Они в союзе! – заспорила Тристе. – Все песни и легенды…
– Песни и легенды лгут, – перебила Пирр. – Дай волю Мешкенту, мы бы вовсе не умирали. Он бы жарил нас над огнем, сдирал кожу с костей, а мы бы жили вечно в крови и воплях, ощущая муку каждым клочком тела. Мешкент ненавидит деяния моего бога, ненавидит открытый Ананшаэлем выход, ненавидит его спасительный, его последний покой.
«И вот это я запер в себе, – думал Каден. – Вот это существо спасаю, спасая себя».
Ему вдруг подумалось, что стоило все же шагнуть с обрыва, пусть даже оставив Тристе наедине с Присягнувшими Черепу. Между тем Тристе, немо приоткрыв рот, уставилась на Пирр и не сразу выплеснула скопившуюся внутри ярость:
– Не верю!
Пирр скривила губы в знакомой усмешке:
– И в этом тоже справедливость Ананшаэля. Он открывает свое безграничное убежище даже неверующим.
С этими словами Присягнувшая Черепу их оставила. Ни угроз, ни предупреждений, что будет, попытайся они бежать. Она задержалась только, чтобы указать им на поленницу снаружи и созревшие на грядке овощи, после чего ушла. Тристе еще постояла, глядя ей вслед большими глазами, а потом выругалась, ушла во вторую комнату и захлопнула за собой дверь. Каден поспорил с собой – не пойти ли за ней, но отбросил эту мысль. Он вдруг ужасно устал, но вряд ли сумел бы заснуть, вот и вышел на уступ за домом и сидел теперь, по-хински поджав под себя ноги, в тысячах миль от тех холодных гор, где из мальчика стал взрослым. Вершины здесь были другими, но небо казалось таким же пустым, и его краски так же сгущались с закатом, сменяя лазурь и плотную лиловость чернотой.

Тристе отыскала его, когда взошла луна. Она успела снять башмаки и тихо ступала босыми ногами по камню. Каден сделал движение к ней, но остановился. Тристе, что бы ни говорила тогда на краю обрыва, его ненавидит, и не без причины. Ее предали не Пирр и не жрецы смерти, а Каден – сперва в Мертвом Сердце, потом в собственном дворце. Если она сейчас пришла сюда, так только потому, что больше идти было некуда.
Она села в нескольких шагах от него. Оба долго молчали, глядя, как луна всплывает по звездной россыпи. Где-то за их спинами призрачным многоголосьем звучал хор Присягнувших Черепу. У хин тоже была музыка: тихие зудящие песнопения из нескольких шершавых нот, истирающих личность. Здесь было совсем иное. Сплетающиеся мелодии смерти двигались от диссонанса к разрешению, перебегали из регистра в регистр. Если музыка хин была каменной, то эта – человеческой, отмечавшей ход времени, каждым звенящим болью переходом предвкушавшей неизбежность конца.
Подняв наконец взгляд на Тристе, Каден увидел, что девушка беззвучно плачет. Слезы ярко блестели под луной. Она не смотрела ему в глаза.
– Так не честно, – шептала она. – Ни хрена не честно.
Он не знал, говорит она о новом плене, о божестве в себе или о присутствии Кадена. Возможно, обо всем разом. Он искал, что сказать, чем объяснить все, что сделал и чего не сделал. И не находил.
– Мне жаль, – сказал он.
Слово было слабым, как ночной ветерок, но из всех слов на свете одно это казалось сейчас правдой.
Тристе покачала головой.
– Может, надо было им уступить, – сказала она. – Присягнувшим. Пусть бы убили нас, и конец.
Каден вгляделся в ее лицо:
– Впервые слышу, как ты предлагаешь сдаться.
– А за что мне бороться? – спросила Тристе.
В словах была горечь, но тихая: огонь наконец прогорел.
– За это? – Она обвела рукой небо и камни, затем указала на свою изодранную кожу. – За это? Та бессердечная тварь, убийца, в одном права. По крайней мере в одном: Мешкент, если захватил тебя в свои когти, уже не выпустит.
– Слишком долгий путь ты прошла, чтобы просто умереть.
– И ты тоже, – ответила она. – Можно было нам просто остаться в том шатре. В твоем монастыре. Пусть бы Мисийя Ут порубил нас своим широким мечом.
– Не пришлось бы столько бегать, – согласился Каден.
– Много чего не пришлось бы, – кивнула Тристе. – Как ты думаешь, сколько из-за нас погибло людей?
– Не знаю.
– А за что?
– Не знаю.
Тристе наконец взглянула на него.
– Ты так и не сказал, – заговорила она, – почему вообще вернулся в Аннур.
Каден отвел взгляд от темной пропасти неба, чтобы взглянуть на нее:
– Я едва не отказался возвращаться. Отчасти меня уговорил Валин. – Он покачал головой. – Тогда казалось, так будет правильно.
– Правильно сражаться с людьми, которых ты даже не знаешь, за трон, на котором не умеешь сидеть?
Каден долго не отвечал. В лунном свете он мало что видел, кроме ее глаз: двух блестящих точек за путаницей темных волос. Ночь скрыла прорезанные ишшин шрамы, скрыла пьяную остекленелость взгляда, и сейчас ее легко было принять за ту девочку, что год назад попала в Ашк-лан. Тристе тогда была так растеряна и испугана – еще больше Кадена, но она была… живой, пылала решимостью и, что уж вовсе невероятно для девушки, похищенной у матери и брошенной через весь континент к ногам императора, – была полна надежд.
Каден вспомнил, как она накинулась на Пирр Лакатур, когда та убила Пирума Прумма. «Кто ты такая, – негодовала она, – что решаешь, кому жить, кому умирать?» Он вспомнил, как она бежала по горам, не отставая от монахов. Конечно, она черпала силы в скрытой внутри богине, но от боли страдало ее тело. Богиня не избавила ее от тяжести в мышцах, не пощадила ее изодранных, окровавленных ступней. И даже такая побитая, она сыграла свою роль в спасшем их всех замысле, не испугалась изменников кеттрал и похитившего ее из дома лича.
Надежду вырезали из нее ишшин, но не только ишшин. Ее отнял сам Каден, сказав правду об отце и матери и снова, когда загнал Тристе в темницу Копья Интарры. Сколько бы зла ни причинили ей ишшин, он был не лучше. Девушка вынесла насилие от врагов, но насилие того, кого считала другом, сломило ее дух.
– Привычка – это цепь, сковывающая десятки тысяч, – процитировал Каден мудрость хин.
Тристе отломила от каменной полки кусок, покатала в руках и швырнула вниз. Он канул в бесконечную тишину, как в бездонную пропасть.
– Не было у тебя привычки сидеть на троне. Тогда еще не было. Когда я впервые тебя увидела, ты мне показался… – Она сбилась, не договорила.
– Была привычка действовать и привычка думать. Я никогда не сидел на троне, но рассудил, что Аннуру нужен император. И что миру нужен Аннур. Малкенианы правили столетиями, и эту мысль я тоже получил по наследству. Монахи пытались отучить меня от привычки рассуждать. Не сумели.
– Вот бы они и меня отучили, – пробормотала Тристе. – Я всегда верила, что мать меня любит.
Она прижала к груди стиснутые кулаки, словно удерживая в них невидимую драгоценность. Ее била дрожь.
– Может быть, и любила.
– Она меня ему отдала, – зашипела Тристе. – Адиву. Она меня выдала.
Слова падали камнями, будто мысль о предательстве рвала ее изнутри. Девушка испустила долгий дрожащий вздох.
– Правы были твои монахи. От наших привычек одни несчастья. Мы ими сами режем себе грудь, как клинками.
Впервые после бегства из оазиса Каден позволил себе вспомнить Рампури Тана. Он словно заново увидел, как старый монах, скрежеща переломанными костями, поднимает накцаль для последнего удара. Тан, спасавший его от засады аннурцев, обучивший его ваниате, оставшийся в Мертвом Сердце, чтобы прикрыть его бегство. Тан, так долго привыкавший к жестоким обычаям ишшин и все же отыскавший путь к свободе. Даже Тан с его твердым неколебимым взглядом, с его каменным разумом в последние дни увидел, что мир пошатнулся.
«Каменный разум».
Каден обдумал пришедшую ему мысль. Да, подходит. Разум, любой разум, подобен горам и утесам, вырубленным из камня земли неуловимым движением, обтесанным дождями и ветрами и не способным себя изменить.
Каден долго молчал, прежде чем возразить девушке:
– Хин во многом были правы, и особенно хорошо им давалось задувать, вычищать, отсекать. – Он отвернулся от Тристе в пустоту за обрывом. – Монахи много говорили о том, что следует уничтожить. Но так и не ответили на вопрос: когда выметешь из себя страх и надежду, гнев и отчаяние, тысячи привычек разума, что останется?
Тристе молчала. Хоровое пение за их спинами поднималось и спадало, поднималось и спадало, как ветер.
– Зачем это надо – чтобы что-то осталось?
Так мог бы ответить Шьял Нин – вопросом на вопрос. Только настоятель, при всех своих годах и мудрости, никогда не переживал потери всего, во что верил. Тристе пережила.
От одного до второго удара сердца Каден решился.
– Бог во мне, – просто сказал он.
Тристе уставилась на него круглыми глазами, приоткрыв рот.
– Мешкент. – Она шепнула это слово, как шепчут лихорадочную молитву или проклятие.
Каден кивнул:
– Перед смертью Длинного Кулака. Я не… – Он искал слова, чтобы выразить то, что сделал для спасения бога и чтобы сковать его. – Я не знаю, как это получилось. Точно не знаю.
Должно быть, его слова звучали дико, совершенно безумно. Так подумалось бы любому, только не тому, кто сам жил с запертым в теле божеством.
– Жаль, – сказала Тристе.
Слова будто тянули из нее силой, рвали крюком из горла.
– Наверное, я это заслужил. За все.
– Никто такого не заслуживает.
На язык Кадену непрошено подвернулся афоризм Хин:
– Существует только то, что есть.
Хор Присягнувших Черепу наконец умолк. Тишина опасным зверем припала к земле между Каденом и Тристе.
– Но тогда, – наконец заговорила она, – если ты хочешь его сохранить…
– Обвиате, – снова кивнул Каден.
Ее лицо застыло.
– Я не буду. Не соглашусь, как меня ни стыди. Мне плевать, что сделаешь ты…
– Тристе, – позвал Каден.
Ему казалось, они плывут, как обломки камня в бескрайней пустоте. Она оборвала фразу, словно звук имени был для нее кеннингом лича. Каден протянул к ней руки.
– Я не знаю, – сказал Каден.
– Чего ты не знаешь? – насторожилась она.
Эта мысль была слишком велика, не умещалась в слова.
– Ничего, – наконец проговорил он. – За что я сражался. За что встал против ил Торньи. Спасал этих богов. Спасал наш род… Зачем?
Она смотрела молча. Его вопросы были лишь эхом ее собственных, но иногда так страшно слышать, как высказывают вслух твои сомнения, твое отчаяние. Может быть, молчание было единственным ответом, но Кадена тянуло и остальное втиснуть в слова, высказать все разом.
– Я думал, нас надо спасать. Надо спасать человечество. Думал, что мы достойны спасения. Но это всего лишь привычка. Всего лишь надежда.
– Как и все остальное, – прошептала Тристе.
Каден кивнул:
– А что, если это не так?

50

У Чилтена недостает зуба, от этого он присвистывает, когда говорит.
У Джалда голос тонкий, как у девочки, но он, невзирая на шутки остальных, каждый вечер перед сном поет песенки своей горной деревушки.
Йеммер сражается двумя мечами.
Никто не может забросить глыбу с человеческую голову величиной дальше Сандера.
Фент днем в бою смеется, а каждую ночь плачет во сне.
Тупица Том складывает в уме любые числа и каждый вечер подсчитывает убитых, подводит итог и записывает ставки.
Ха Чан наставил по развалинам крепости ловушки, теперь они каждый вечер ужинают крысами.
Белтон за два дня сорвал голос, отдавая приказы.
Бринт мочится в штаны каждое утро при первом роге ургулов.
Арик без умолку болтает о городишке своего детства, о пальмах вокруг озерца и о луне, которая оттуда почему-то кажется ближе.
Кел отрезает убитым ургулам уши, нанизывает на кожаный шнурок и носит на шее.
Грайн Кирпич поперек себя шире и знает наизусть триста крешканских поэм.
К концу четвертого дня на раскрошившихся стенах Миертинского форта остались только эти легионеры. Последние.
Четыре дня. Слишком мало, чтобы узнать человека, но к тому моменту, когда кровавое солнце закатилось за западные холмы, Валин понял, что этих знает. Конечно, не мелкие подробности жизни, но кому нужны подробности. Может быть, в другом месте, за сотни миль от войны, знать человека означает что-то другое. Для других людей – крестьян, купцов, рыбаков – все эти мелкие подробности, что копятся целую жизнь: имена родителей и питомцев, рассказы о пьяных выходках и большом горе, о сломанных костях и разбитых сердцах могли что-то значить. Но не здесь, где в темноте за кругом света от их костров молча сидел Ананшаэль, терпеливый и неизбежный.
Воины узнают друг друга иначе. Смерть всегда рядом, всегда готова снести нагромождения событий, из которых во всем мире состоит жизнь. Важен не отчет о прожитых днях, а нечто более насущное и мимолетное: высшая нота вопля, очерк кровавой улыбки, тембр молитвы. Кажется, если смотреть внимательно, если смотреть на человека правильно, всю его жизнь увидишь в одной черточке, все главное – в единственном поступке.
В другом месте Валин проникся бы отвращением к одним солдатам, полюбил бы других. Здесь, на стене, слова «неприязнь», «любовь» звучали глупо, бессмысленно. Можно ли возненавидеть человека, который стоит с тобой рядом, обливаясь потом и раз за разом спасая тебя своим окровавленным копьем? Может ли он тебе нравиться? Эти слова здесь попросту неприменимы. Они для иного мира – того, где людям доступна роскошь выбирать друзей, где можно уйти от того, кто сказал или сделал что-то не так. К концу четвертого дня всем им было невозможно уйти, невозможно бежать, невозможно судить кого-то иным, не кровавым судом.
Все они прожили невероятно долго.
Одно дело слышать ургульское войско, чуять его в северном ветре, и совсем другое – видеть, как оно хлынуло по перемолотой в кашу земле, как тысячи и тысячи всадников с вонзающимися в небо копьями, с развевающимися за спиной волосами снова и снова бьются о стену. Весь первый день Валин ждал, что зрение откажет, что снова станет темно, как уже не раз бывало. Зрение сохранилось и даже стало острее, он теперь различал каждый шрам на лицах всадников. За долгие месяцы слепоты Валин забыл, что значит быть зрячим, как переполнен мир формами и движением, как забит ими от земли до неба и по всей длине горизонта. У него кружилась голова при виде всадников, разворачивающих коней перед новой атакой, чтобы накатить новой волной.
Урглулы бы разом закончили сражение, если бы не одно простое обстоятельство: пропал Балендин. После неудачного взрыва на холме он исчез с поля боя. Когда он не появился и на второй день, легионеры осмелились предположить, что взрыв его все же убил, хотя Блоха и слышать об этом не хотел. «Он жив, – сказал командир крыла, – и нам еще предстоит с ним схватиться. Радуйтесь, что пока бой идет на равных».
Валин не сказал бы, что на равных.
С личем или без лича, ургулы исчислялись десятками тысяч таабе и ксаабе, их женщины ни в стойкости, ни в злобности не уступали мужчинам, каждый был вооружен копьем и луком, у каждого имелось несколько заводных лошадей. Они штурмовали стену от рассвета до сумерек и отходили только с темнотой. Действовали без тонкостей и уловок. Скакали вдоль стены, вставая в рост на конской спине, и с криком перепрыгивали на укрепления, где их сбивали легионеры.
– Какой смысл? – обратился Валин к Хуутсуу после отступления ургулов на второй вечер. – Они могли бы построить осадные машины.
Он махнул рукой на лес.
– Стволов там хватит на тысячу катапульт, требушет, баллист. Чем гибнуть на стене, обстреляли бы нас за тысячу шагов, сровняли бы с землей.
Хуутсуу молча наблюдала за отступающими всадниками. А когда повернулась к Валину, в ее глазах горел отблеск звездного света. И каждое слово было прошито презрением.
– Сколько тебя ни закаляй, все равно ты рассуждаешь, как аннурец.
– Если бы твои соплеменники рассуждали, как аннурцы, они уже взяли бы стену, причем с меньшими потерями.
– Воюют не для того, чтобы захватывать стены.
– Тем не менее они очень стараются попасть вот на эту.
– Дело в том, как ее взять.
Валин склонился с гребня к кровавому месиву под стеной. Часть тел – те, что упали под конец дня, – выглядели почти целыми. У них могло недоставать руки или зияла рана на шее, но они еще походили на людей, на мужчин и женщин, способных, если бы не дыра в теле, стоять или отойти. С трупами, пролежавшими дольше, было хуже. За день сражения их втаптывали в грязь. Сотни подков разбивали черепа, перемалывали плоть, стирая человеческий облик. Вороны завершали дело. Валин покачал головой.
– Ты хочешь сказать, что потерять в бою тысячу-другую всадников – это хорошо?
– Лучше так, – ответила Хуутсуу, – чем сидеть за сто шагов, прятаться за машинами, ничем не рискуя ради смерти врага. Это не война, а убийство.
– Как будто ургулы почитают человеческую жизнь! Я побывал среди твоего народа, Хуутсуу. Я видел, чем они занимаются.
Она подняла брови. Валин изучал ее лицо – он так долго был лишен этой возможности.
– И что же ты увидел, Малкениан?
– Убитых вами мужчин и женщин – растерзанных на куски. Кровь.
– А ты, – не отставала Хуутсуу, искоса глядя на него, – подобного не делал? Не проливал кровь?
– Проливал, конечно, – сказал он, и в памяти яснее ясного встал день сражения, горящая в жилах кровь, поднимающийся и опускающийся топор. – Но я не скажу, что это хорошо.
– Бывает война священная, – сказала Хуутсуу, – а бывает низкая. Я отвернулась от своих, встала против этого лича, потому что он проливает кровь без борьбы. Он, как ваши генералы со своими машинами, убивает, ничем не рискуя. Разве тебя не так воспитывали? Не тому учили?
– Это разумно, – уперся Валин. – На войне опасностей хватает и без дурацких выходок.
– Ваша война бледная и уродливая, – покачала головой ургулка. – Извращение. Вы зовете себя цивилизованными, а посмотри, за что вы воюете: за границы, за власть, за богатства…
– А вы за что?
– Ни за что. Сама война – служение богу.
– Мерзкое служение.
– Мерзее, чем убить женщину за то, что она пересекла проведенную на земле невидимую черту? Гаже, чем сжечь человека за то, что он забрал у другого слиток золота или драгоценный камень?
– Справедливость… – слово застряло у Валина в горле, острое, как осколок птичьей кости. – Закон…
Хуутсуу отмахнулась:
– Есть только борьба. Ты это знаешь, Малкениан. Ты ее видел, жил ею. Забудь свои закон и справедливость; существует только борьба человека с человеком. Борьба в горячем сердце. – Улыбка у нее была как лезвие топора. – Она дала тебе зрение, Малкениан. Сколько ни отрицай истину, ты постиг ее святость.
Так что ургулы не прибегали к уловкам и не строили осадных машин. Они четыре дня подступали к стене, заливая ее воплями и кровью, и к концу четвертого дня стена еще держалась. Валину, Ньюту и Сигрид Блоха дал простой приказ: «Будьте там, где самое дерьмо. Там, где люди готовы сломаться, не давайте им сломаться».
Нелепый приказ – его можно было принять за насмешку. Но в бушующем сражении, когда ургулы с воем бросались на стены, Валин увидел в нем смысл. Кеттрал у себя на Островах годами изучали тактику, разбирали сотни битв в десятках войн, вглядывались в сложный танец приступов и отступлений. Те уроки гласили, что победа рождается из головы полководца, зависит от карт и стратегии.
Здесь не так. На стене всякая обдуманная тактика разбивалась о несколько простых и жестоких истин. Только эта стена отделяет ургулов от южных земель. Если стена падет, ургулы победят. Стена не должна пасть.
– Будь там, где самое дерьмо, – бормотал себе под нос Валин утром первого дня, срубая двух ургулов, умудрившихся устоять на ногах.
Первого он ударил топором, толкнул его труп на второго, после чего другим топором смахнул обоих со стены.
«Будьте там, где самое дерьмо. Там, где люди готовы сломаться, не давайте им сломаться».
С первой частью приказа все было просто. Со второй сложнее. Валина всю жизнь учили работе малыми группами, составленными из тщательно подготовленных мастеров воинского дела. Легионеры, стоявшие рядом с ним на стене, без сомнения, отлично маршировали, умели держать строй, колоть копьями и без устали рубить мечами, но они, что ни говори, не кеттрал. Валин чуял запах их страха, становившийся гуще и едче с каждым штурмом. Каждая новая атака выносила на гребень все больше ургулов. Троих-четверых можно было отбросить. Когда их станет много, начнется паника.
Все то первое утро Валин тщетно искал, что сказать солдатам: несколько слов, способных все изменить. Исторические труды полны были вдохновляющими высказываниями знаменитых полководцев, но Валину нечем было вдохновить легионеров. Он с первой встречи сказал им правду: они, все до единого, превратятся в покойников – сегодня, завтра или днем позже. Не было спасения от ургульской армии, не было способа удержать стену. Рано или поздно всадники прорвутся, и тогда Ананшаэль пройдет среди них, не разбирая мужчин и женщин, устрашающе ловкими пальцами распуская запутанную пряжу их жизней.
Самое большее, Валин мог заставить людей держаться. Не давая им времени задуматься, что случится через час или завтра. Валин швырял им в лицо жестокую правду боя. К середине дня, когда солнце пробилось сквозь тучи, Брайнт получил стрелу в плечо. Рана была не смертельной – по крайней мере, не должна была убить сразу, – но болезненной, и Брайнт, побелев от боли, упал на мостки.
Валин опустился рядом с ним на колени, осмотрел рану. Ухватив стрелу двумя руками, он отломил наконечник, дал пощечину уплывающему в обморок солдату и выдернул из раны расщепившееся древко.
Брайнт завопил. Хлынула горячая кровь. Легионеры уже оборачивались к ним со страхом, кипящим в расширенных глазах. Брайнт отвлекал людей, а отвлекаться здесь было не место. Валин с бранью вздернул раненого на ноги и ткнул пальцем в массу разворачивающихся всадников.
– Вон она! – гаркнул Валин, наугад выхватив взглядом одну из лучниц, с огненно-рыжими волосами. – Убей ее. Это она тебя подстрелила. Убей ее.
Сперва ему показалось, что ошеломленный болью и паникой молодой солдат его не понял. Потом Брайнт вывернулся у него из рук. Он пошатнулся, оперся о парапет, выровнялся и здоровой рукой поднял копье. Едва женщина подскакала на расстояние удара, он взвыл и метнул дротик. Наконечник только оцарапал ургулку и ушел в бок ее коня, но и то было неплохо. Несчастная скотина заржала, вздыбилась и рухнула, сбросив и придавив собой всадницу. Брайнт остался без копья, но каждая волна ургулов приносила с собой новое оружие, зато солдат снова стоял на ногах, орал, не замечая крови на плече, громко дразнил всадников. И те рядом с ним, кто только что готов был дать слабину, тоже орали.
Так они продержались до вечера, потом еще день и еще. Валин выбирал цели, направляя страх и ярость своих людей на одно лицо, заставляя сражаться с одним врагом зараз. Он так глубоко ушел в битву, в ритм атак, затиший и перестроений, что почти не заметил наступления сумерек четвертого дня. Вот только что ургулы бились о стену, гибли десятками, а вот они уже откатили. Грохот копыт, лязг стали о камень, тысячеголосый хор битвы – все затихло, сменилось поскуливанием и всхлипами умирающих, срывающимся жадным дыханием уцелевших на стене.
Валин оглянулся на запад, на скрывающееся за невысокими нишанскими холмами солнце. Ночь уже накрывала старый форт железной миской. В меркнущем свете у солдат расширялись зрачки. Они неуверенно, не доверяя непослушным ногам, отходили по окровавленному гребню.
– Сударь? – услышал Валин.
Перед ним стоял Брайнт. Плечо легионер кое-как обвязал тряпкой. Он умудрился прожить четвертый день боя одноруким.
– Что? – спросил Валин.
– Ургулы…
Брайнт указал вниз.
Валин не стал смотреть. Сегодня, как и накануне, там лежали сотни мертвых ургулов, и среди них – раненые. Всадники никогда не пытались их подобрать. Хуутсуу утверждала, что и это тоже жертва Квине. Валин и сейчас слышал, как ползут, хромают, ковыляют по ничейной земле выжившие, силясь добраться от стены до ургульского лагеря. Тех, кто дотащится до полыхающих костров, почтят песнями и плясками. Кто не дотащится… значит, нет.
– Раненые. – Брайнт, ничего не добавив, указал за стену.
Валин обернулся к нему:
– Что раненые?
Юноша уставился на него:
– Не знаю… Просто… может, что-то сделать?.. Пустить стрелу… или послать кого-нибудь с топором…
– Оставь их, – покачал головой Валин. – Они сами сделали выбор, а у нас хватает забот со своими.
Своих, как выяснилось, осталось немного: считая выживших ургулов Хуутсуу и кеттрал Блохи, едва набралось два десятка. В тени стены устроили подобие лазарета: отгородили закоулок холстиной от ветра и холода. Валин и другие кеттрал каждый вечер трудились при свете двух фонарей – зашивали те раны, что можно было зашить, очищали и прижигали. Они не пытались никого спасти. Не было смысла. Смысл был дать пережившему безумный день на стене еще один день, оттянуть немного момент, когда он присоединится к убитым.
В тот вечер Блоха, закончив работу, поманил Валина к себе. Измученные битвой легионеры уже попадали на стене, где стояли, и провалились в сон. Когда их разбудит боль или голод, они поднимутся, согреют на костерках остатки пайков, станут молча смотреть в огонь или обмениваться впечатлениями дня. Пока они спали.
– В форт, – тихо бросил командир крыла, сопроводив слова жестом.
Валин вопросительно поднял брови.
– Надо обсудить дальнейшие шаги, – пояснил Блоха.
Никто не дал себе труда засветить в каменной каморке фонарь: кеттрал вполне хватало скудного света звезд сквозь провал в крыше. Валин, входя, оглядел товарищей. Никто не остался цел. У Блохи заплыл, почти закрылся правый глаз, Ньют охромел, а Сигрид ургульский меч лишил двух пальцев на левой руке. Повязка сочилась кровью, но женщина не обращала внимания. Впервые, сколько помнил Валин, от нее не пахло тонкими духами. Черная форма измялась и перепачкалась. От Сигрид несло кровью – как и от остальных.
– Только мы? – Валин оглянулся на дверь.
– Только мы, – подтвердил Блоха. – Дело кеттрал.
– Не уверен, что я еще кеттрал.
– И я не уверен, но ты еще можешь очень пригодиться. – Блоха оглядел собравшихся, каждого по очереди. – Следующий день нам не продержаться. Мало солдат. Завтра, вероятно, до полудня ургулы возьмут стену, и бою конец.
Ньют поджал губы:
– Человеку прилива не остановить. Чего ты хочешь?
К удивлению Валина, Блоха рассмеялся:
– Хочу стянуть с ног Шаэлевы сапоги, раскопать бочонок эля, присесть где-нибудь с видом на реку и пить до одури, а потом прохрапеть неделю.
Такое признание было не в его духе, но Ньют хмыкнул, и даже Сигрид скривила вверх уголки губ. Ее улыбка больше походила на судорогу, да и пропала, не успев проявиться.
– Ошибся с вопросом, – продолжая улыбаться, признал Ньют. – Хотел спросить: что будем делать?
– Ах это… – Блоха потер лицо ладонью. – Это не так приятно.
Сигрид облизнула запекшиеся губы и издала несколько сдавленных звуков.
– Моя милая и одаренная спутница, – сказал Афорист, – напоминает, что для смерти это место не хуже других.
– Не соглашусь, – возразил Блоха. – Во-первых, здесь темно, холодно и есть уже нечего. А что важнее, мы, если выживем, еще можем пригодиться.
– Ты хочешь их бросить! – опешил Валин.
– Я уже сказал, – глядя ему в глаза, ответил командир. – То, чего я хочу, к делу не относится.
– Когда? – спросил Ньют.
– Завтра.
– Лучше бы ночью, – заметил Афорист.
Его как будто не смущала необходимость бросить людей, рядом с которыми они так долго и отчаянно сражались.
– Выиграем несколько часов, чтобы уйти подальше.
– Я об этом думал, – покивал Блоха. – Но я еще надеюсь, что Балендин покажется. Будем держаться до последнего, а тогда уж рванем.
Сигрид засмеялась и тут же покачала головой.
– Дама напоминает, – перевел Афорист, – что из нас сейчас плохие бегуны.
– Бегать и не придется, – ответил Блоха и кивнул на запад, где между крутыми берегами отдавался гул реки. – Мы держимся здесь, деремся, надеемся дать еще выстрел по Балендину. Если не выйдет – уплываем.
Афорист вздернул косматую бровь:
– При таком течении? Боюсь, ты оговорился. Не уплываем, а тонем.
Блоха пожал плечами:
– Возможно. Я вчера осмотрел реку. Шансы есть. – Он обернулся к Валину. – Потому я и позвал тебя.
– Я больше года не плавал, – медленно покачал головой Валин.
– Все равно. Ты вдвое моложе нас, почти невредим и сильнее всех, кого я знаю. Я мог бы выплыть в таком течении. Ты выплывешь наверняка.
В мыслях Валина непрошено встала Хуутсуу. Она, верно, спала сейчас где-то на стене или свернувшись под парапетом. «Так воюют аннурцы», – сказала бы она. Удирают в разгар битвы.
– Я не уйду, – сказал он.
Блоха долго смотрел на него.
– Ты считаешь отвагой погибнуть здесь на стене.
– Я считаю, мы в долгу перед этими людьми.
– А перед теми? – Блоха ткнул большим пальцем на юг.
Валин прищурился:
– Это перед кем?
– Перед остальными. Перед детьми, крестьянами в полях, дедами на крылечках. Им ты ничего не должен?
Валин скрипнул зубами.
– Умереть легко, – сказал Блоха; слова были жестоки, но говорил он мягко. – Все умирают, когда приходит срок. Просто еще не время.
– Для тех бедолаг, что встанут завтра на стене, время.
– Да, – кивнул Блоха, – для тех бедолаг срок почти пришел.

Чилтена мечом.
Джала топором.
Сандера копьем.
Фента стрелой в горло.
Тупицу Тома стрелой в живот.
Хо Чана, убийцу крыс, копьем в глаз.
Белтона только четвертой стрелой.
Брайнта копьем и Арика копьем.
Кел упал со стены, затоптали копытами.
Грайна Кирпича, знавшего наизусть столько стихов, узким ургульским ножом.
Так их убивали на следующий день, пока Валин с остальными, тихо ускользнув прочь, пробирались, пока еще было время, к реке.

51

Адер только поднялась на ноги, чтобы спуститься с Нетесаного трона, когда в зал Тысячи Деревьев вошли солдаты. Входили маршевым шагом, по двадцать, потом сотнями, в таком множестве, что оттеснили собравшихся чиновников и придворных, одним присутствием загнав их в свободное пространство за троном. Они были в чистых, но потертых мундирах, изодранных и многократно зашитых; доспехи промяты так, что не выправишь никакой полировкой. Почти все были с копьями, каждый двадцатый нес на длинном шесте знак аннурского легиона.
Никто из них не грозил оружием. Входили молча, строились рядами и просто стояли, уперев древки копий в каменный пол и глядя прямо перед собой. Не кричали. Не угрожали. Ни насилия, ни кровопролития. Все происходило в таком порядке, будто по приказу самой Адер. Одна беда – она ничего подобного не приказывала.
По последним сведениями Адер, Северная армия еще находилась в Эргаде. То же подтвердили Улли и Джиа Чем. Гонцы сообщили, что легионеры загнаны в старинный каменный город, заблокированы за снесенным мостом, между тем как ургулы беспрепятственно скачут на юг. Видеть воинов здесь, в Аннуре, было для нее не только ударом, но и облегчением. Больше всего на свете Адер нужны были люди на стенах, и лучше опытные солдаты, чем разрозненное сборище воров и убийц Кегеллен. Войско вымуштрованных бойцов, ветеранов, закаленных в лютых битвах на севере, знавших ургулов и умевших с ними сражаться, – это походило на то самое чудо, о котором она молилась ночами. И все же при виде этих стройных рядов у нее похолодело сердце.
«Неправильно, – шепнул тихий голосок. – Опасно».
Она уже потянулась за лакированными деревянными шпильками, подарком Кегеллен, и отдернула руку. Шпильки были смазаны ядом, но аннурский легион не убьешь парой булавок. Она медленно, настороженно села обратно на трон.
Все утро Адер проторчала на этой глыбе, поцелуй ее Кент, стараясь объединить основные силы, правящие городом, пока другие – в основном Лехав, Нира и Кегеллен – заканчивали приготовления к надвигающейся битве. Оставалось только изумляться, сколько забот требовал город перед лицом вторжения. Надо было убирать мусор и раздавать зерно, решать споры из-за портовых складов и успокаивать заверениями иностранные посольства. С большей частью дел справлялась армия министров, чиновников и клерков, но все эти люди – в основном мужчины – с трудными вопросами обращались к Адер, и вот, пока город готовился воевать, она полдня мирила рассорившихся идиотов. Она не чувствовала себя героиней. Она даже полезной себя не чувствовала, но каждый малый кризис мог обернуться точкой возгорания, а ей и без того хватало очагов.
«А это нежданное войско… – гадала Адер, разглядывая солдат. – Они зальют пожар или разожгут новый?»
У подножия трона нервно зашевелились министры, начали перешептываться. Судя по тому, как явились во дворец легионеры – не объявив о себе, не отправив гонцов, – они с марша вступили в город и прошли его насквозь. А то, что они вообще попали во дворец, намекало: ошеломленная или устрашенная их появлением охрана свободно пропустила солдат. Значит, нашлось кому устрашить стражников.
– Кто вами командует? – с грохочущим о ребра сердцем спросила Адер.
Она обвела взглядом строй, ища среди солдат кенаранга, ил Торнью, человека, захватившего ее сына. Другого объяснения она не видела: он никуда не пропадал, он провел легионы на юг, прокрался мимо ургулов, явился в Аннур в самое время, чтобы усилить оборону.
– Где ил Торнья? – требовательно спросила она.
Вместо ил Торньи вперед выступил незнакомый военный.
– Кенаранг сражается на другом фронте, ваше сияние, – доложил он. – Командую я. Генерал Ван.
Он отдал честь. Отдал честь, но коленей не преклонил.
Адер прищурилась, разглядывая неизвестного ей командира. Немолодой, обветренный, высокий – выше ее ростом, хотя странно кривится на сторону.
«Нога», – почти сразу сообразила она.
Вместо сапога, вместо ступни его правая нога заканчивалась блестящим стальным острием. Она не знала, потерял ли он ногу в северной кампании или раньше. Невозможно было представить, что он прошел весь путь от Эргада на этой стальной спице, но столь же невероятным было то, что все они одолели этот путь пешком, обогнав конных ургулов.
– Откуда вы, генерал? – осторожно спросила Адер. – Согласно донесениям, Северная армия обороняет Эргад.
– Обманный маневр, ваше сияние, – пояснил Ван, мотнув головой. – Мы двинулись на юг тотчас после переправы через Хааг.
– И все же столь быстро покрыть такое расстояние… – Она покачала головой. – Гонцы легиона прибыли всего несколько дней назад, а ведь они почти не сходили с коней.
– Коням, ваше сияние, требуется отдых. Кораблям нет. Кенаранг несколько месяцев собирал флот на Хааге там, докуда суда смогли продвинуться вверх по течению. Мы доплыли прямо до западного побережья Перешейка. Оттуда переход совсем короткий.
Адер вполуха слушала окончание доклада. Ее ум, как в нанизанной на иглу ткани, застрял в этих словах: «несколько месяцев». Значит, ил Торнья собирал флот, когда Адер еще была в Эргаде, – собирал, не уведомляя ее, снова предусмотрел события, которых она не постигала и не предвидела. Неужели он уже к концу зимы знал, что через полгода солдаты понадобятся ей в Аннуре? Какой порядок он различал в мировом безумии?
– Вы сказали, что кенаранг сражается на другом фронте, – заговорила она. – Где?
– Не знаю, ваше сияние, – покачал головой Ван, – да мне и не следует знать. Я получил ясные приказы.
И снова Адер оглядела легионеров. Ни один не шевельнулся. И если они дышали, она не слышала дыхания. Может быть, так воины проявляли почтение к ней, однако же нельзя ли было оказать ей почтение вне зала Тысячи Деревьев? Ни к чему им было ломиться прямо в тронный зал.
– Какие же именно приказы? – медленно спросила она.
– Вернуться в Аннур, – ответил Ван. – Укрепить стены…
По толпе министров и чиновников у подножия трона пробежал шорох облегчения. Кто-то радостно вскрикнул. Впервые за много дней у них появилась надежда выжить. Однако Адер не сводила глаз с генерала. Тот молча пережидал шум, но она по его жесткому взгляду видела, что сказано не все.
– И?.. – спросила она, когда ее министры наконец умолкли.
– И удерживать Рассветный дворец и Копье.
Это звучало совершенно невинно, явно укладывалось в общий план обороны. Но ведь в Рассветном дворце имелась собственная охрана. И Адер усилила ее Сынами Пламени.
– Я рада вашему прибытию, генерал, – осторожно заговорила она. – Ургулы, по всем сведениям, недалеко, и ваше появление, возможно, спасет город. Однако… Легионам незачем находится в Рассветном дворце. Они будут размещены за внешними стенами.
Ван поклонился:
– Большая часть моих сил сосредоточится там, ваше сияние.
Большая часть… Какой мягкий отпор – как теплая пуховая подушка, ложащаяся на лицо глухой ночью.
– Рассветный дворец располагает сильной подготовленной охраной, – сказала Адер. – Я не позволю оставить город без защиты ради укрепления собственных стен.
– Мы обеспечим защиту города, ваше сияние, не сомневайтесь. Речь идет лишь о пятистах человек во дворце – пятистах из многотысячной армии.
В Адер разверзся темный колодец, полный холодного ужаса. Они будто танцевали, испытывая и прощупывая друг друга, но к чему эти па? Она – император, восседает на своем троне в тронном зале. Одно то, что этот разговор так затягивался, походило на измену.
– Пять сотен человек могут переломить ситуацию. – Она глубоко вздохнула и распрямила спину. – Поставьте их на внешнюю стену.
На несколько мгновений генерал остановил на ней непроницаемый взгляд из-под обветренного лба:
– С величайшим сожалением, ваше сияние, я вынужден отклонить предложение. У меня есть приказ.
«Ты не предложение отклоняешь! – Этот крик рвался у нее из горла. – Отклоняют предложение пообедать. Отклоняют предложение переждать летнюю жару в загородном поместье. Отказ выполнять волю императора – это другое. Это, Шаэль побери, мятеж!»
Ей так хотелось швырнуть эти слова в лицо мерзавцу, что они, зажатые внутри, причиняли боль. Но она сдержалась усилием воли.
История знала множество военных переворотов. Главе государства не так уж часто угрожает другое государство. Война стоит дорого, действует медленно и отбирает много сил – это бесконечные перевозки и переходы, борьба с заразными болезнями и борьба за линии поставок. Куда чаще королей и императоров свергали изнутри их собственные войска – те самые солдаты, на которых они опирались.
Адер прекрасно знала этот простейший исторический факт, но военный переворот представляла иначе: бьющаяся в стены своего города армия, кровь на улицах и в сточных канавах, сорванная с головы корона и сама голова с разинутым ртом, насаженная на пику. Ей представлялось совершенно естественным, что военный переворот должен быть шумным, насильственным, явным для всех; совершенно не похожим на то, что она видела сейчас в своем тронном зале.
Внезапно она ощутила тяжесть каждого присутствующего в этом зале меча, копейного наконечника, каждого доспеха. Солдаты застыли неподвижно, точно каменные статуи, но им и незачем было шевелиться. Все понимали, на что они способны и зачем они здесь. Против их молчаливых рядов толпа ее министров – неосязаемая преграда, не люди, а призраки.
– Разумеется, наша единственная цель – служить вам, ваше сияние, – заверил Ван.
Он не сводил с нее глаз, пока она медленно, мучительно медленно склоняла голову. Больше ничего не оставалось. Любое сопротивление лишь подчеркнуло бы ее беспомощность.
– Благодарю вас, – выговорила Адер.
Слова жгли язык горячей смолой.
Хороший урок, надо бы запомнить, если выживет: тишина – тоже сила. Чье-то царствование заканчивается огнем и сталью, чье-то – чуть заметным кивком.

52

Сколько бы ты ни учился, по книгам и в поле, сколько бы ни осваивал стратегию и тактику, сколько бы ни выполнил заданий, сколько бы лет ни выживал, бывает, тебе просто охрененно не везет.
Блоха, верный слову, до последнего не уводил своих со стены. Кеттрал все утро стояли плечом к плечу с горсткой уцелевших аннурских солдат, отбивали всадников волну за волной. И только когда положение стало явно безнадежным, когда ургулов на гребне стены уже насчитывалось больше защитников, командир крыла дал сигнал к отступлению. Оставшиеся легионеры – в поту и крови, в отчаянных схватках – ничего не заметили.
«Они не узнают», – понял Валин, бросая последний взгляд назад.
По линии боя все смешалось в безумии. Фент дрался обломком меча. Сандерс, вовсе безоружный, колотил атакующих кулаками, вцеплялся в них, норовя перегрызть глотку. Дальше по стене так же теснила ургулов Хуутсуу, и она, тоже занятая боем, не заметила отсутствия все утро дравшегося рядом Валина, не узнала о его предательстве.
«Они так и не поймут, что мы бросили их умирать».
Удаляясь от битвы, он сознавал, что все это время надеялся: кто-то заметит. Он хотел увидеть ярость в глазах оставленных, готовил себя к их ненависти. Он намеревался всю жизнь нести на себе их последние проклятия. А проклятий не было. Не было суда и осуждения. Все прошло до тошноты просто. Ургулы накатывали на стену, но его это уже не касалось. До реки всего несколько сотен шагов. Даже если не бежать, даже если дать себе время помолиться перед прыжком, он должен успеть.
И вот тут – не повезло.
Уходя сквозь южные ворота форта, они не могли знать, что дни битвы на северной стене расшатали кладку. А может, дело было в другом. Не в войне. Может, это натворили дожди и снегопады, лед и ветры, сотни лет выгрызавшие скрепляющий раствор, въедавшиеся между камнями, пока плиты не зависли, готовые сорваться от самого тихого шага. Теперь уж все равно. Суть в том, что под ногами Ньюта сдвинулся один камень, и тогда вся стена пошатнулась, огромной глыбой придавив ему ногу.
Будь он менее проворен, погиб бы. Плита была в два роста Валина, а тяжелее раз в двадцать. Только мгновенная реакция Афориста – в последний момент он извернулся всем телом – спасла ему голову. Не сказать, чтобы это сильно меняло дело. Ногу до колена раздробило, его пригвоздило к месту, а ургулы наступали. Валину за постройками посреди форта не видно было северной стены, зато он хорошо слышал – звуки боя стихали, сменяясь победным улюлюканьем.
Подбежав к Ньюту, Валин увидел его искаженное лицо и плотно зажмуренные глаза. Поразительно, как он сумел сдержать крик, как загнал в глубину страшную боль, чтобы не выдать соратников по крылу. Почти сразу рядом очутилась Сигрид, грубо оттолкнула Валина и упала на колени рядом с подрывником. Издав тихий звук – что-то среднее между свистом и воркованием, – она накрыла ладонью его потный лоб. Валин не подозревал, что лич способна на такую нежность.
Смешок Ньюта был очень похож на стон.
– Какая ирония… – прошептал он.
Блоха держался последним, прикрывая отступление. Вывернув из-за угла, он понял все с первого взгляда и немедленно навалился плечом на тяжеленный камень. На миг Валин поверил, что Блоха сумеет его сдвинуть.
Острова вдоволь наслушались историй, в которых суровые мужчины и женщины напряжением воли совершали невозможное. Всякий, прошедший Халову пробу, умел справиться с бессилием и отчаянием, мог продолжать путь, не отступаясь, когда тело давно иссякло и разум готов был отказать. Валин видел, как Треа Бел выползла из моря после семидневного заплыва вокруг Островов и, прежде чем лишиться чувств, улыбнулась, потому что пари она выиграла. Он видел, как Давин Шалиль показывала группе кадетов, что значит проводить на себе операцию в полевых условиях, – сквозь зубы давала пояснения, зашивая оставленную акульими зубами дыру на бедре. Прожив жизнь на Островах, легко было поверить, что уже все повидал, но такого, как борьба Блохи с каменной глыбой, Валин еще не видел.
Не вздувшиеся на шее жилы, не пульсирующие сосуды на выбритой голове, не скрип зубов, как будто крошились челюсти, – всего этого Валин насмотрелся и раньше. Что он видел впервые, так это безмерную гранитную решимость в глазах Блохи. Командир крыла не смотрел ни на Ньюта, ни на камень. Он не смотрел вперед, на реку, не смотрел назад, на ургулов. Он смотрел в пустоту, в пустое место перед своим лицом, так сосредоточившись на этой точке, что, казалось, забыл о своем ломающемся под тяжестью теле, забыл о цели своего ужасающего усилия, вложив всю жизнь в один миг, в одно дело, единственное и последнее, – сдвинуть камень.
Он его не сдвинул.
Обессилев, он пошатнулся, переступил ногами, отыскивая новую опору. Ньют мотнул головой.
– Зря, – выдохнул он. – В одиночку мир не перевернуть.
– Да дерись он! – прорычал Блоха, снова наваливаясь плечом на камень.
Валин одним шагом оказался рядом, ударил по камню с той же стороны с такой силой, что плечо чуть не вывернуло из сустава. Глыба не подавалась.
– Сваливайте, – сказал Афорист.
– Приказывать мне будешь, когда я сдохну, – ровным, несмотря на напряжение, голосом ответил Блоха и обернулся к Сигрид: – Ты можешь что-нибудь сделать?
Она не отнимала руки ото лба Ньюта, но закрыла глаза. Глыба, там, где она привалилась к дверной раме, просыпала дождь мелкого щебня. Камень покачнулся совсем немного и замер. Сигрид издала жуткий звук, что-то вроде прерывистого воя.
– Всю тяжесть ей не удержать, – перевел Ньют. – Еще и… боль. Умирать приходится всем, но вам еще не время. Уходите.
Блоха отпустил камень и встал на колени рядом с Сигрид.
– Сколько еще нужно? – спросил он.
Она подняла взгляд от Афориста. В ее голубых глазах стояли слезы.
– Нет, – простонал Ньют.
Блоха его не слушал.
– Сколько?
Позади, в пятидесяти шагах, завывали невидимые за постройками форта ургулы. Валину слышны были треск растаскиваемых бревен, грохот разнесенной баррикады. Они открывали проделанный Балендином проход, довершали начатую неделю назад работу. Очень скоро в пролом хлынут кони, и тогда начнется охота на выживших.
– Это… – заговорил Ньют.
– Не тебе решать, – оборвал Блоха, он смотрел только на лича. – Сиг, мне надо знать.
Она сделала странный немой жест, как будто соскоблила что-то с предплечья.
Блоха напрягся, кивнул и потянул из чехла поясной нож. Закрыв глаза, он уверенным движением рассек кожу, вырезав на ней неглубокую V. На Островах для кадет проводили пару занятий по сдиранию кожи. Чтобы внушить, что как пытка это не годится – слишком сильна боль. Солдаты, вместо того чтобы выдать полезные сведения, лишались чувств или сходили с ума. Инструкторы кеттрал утверждали, что такой боли не выдерживает никто.
Как видно, к Блохе это «никто» не относилось.
Он сорвал полоску кровавой кожи, отбросил ее, как счищенную с яблока кожуру, и начал быстро, но осторожно сдирать следующую, стараясь, чтобы нож не вошел слишком глубоко, не пересек сосуда или сухожилия. Валин уже понял: Сигрид нуждалась в боли, боль была ее колодцем, и Блоха давал ей силы, не подрывая при этом свою боеспособность. Потом он мог умереть от гангрены или мокрой гнили, но не сегодня, не при бегстве. Руку ему заливала кровь. Валину видны были витые красные шнуры обнаженных мышц и волокна сосудов.
– Хватит? – спросил Блоха.
Сигрид взяла его изуродованную руку и опять закрыла глаза. На этот раз под ее прикосновением глыба покачнулась. В груди у лича что-то страшно застонало. Она скалила зубы – тоже окровавленные, как будто прокусила себе щеку изнутри. Камень сдвинулся еще на пару дюймов, и Валин метнулся к нему, подхватил Афориста под мышки, потащил из-под завала.
– Есть, – сказал он. – Вытянул.
Сигрид его, похоже, не услышала. Она не открывала глаз, бледное лицо заливал пот. Казалось, она держала тяжеленный камень на своих плечах, медленно сворачивая его в сторону.
Блоха выдернул у нее руку, и она распахнула веки. Плита упала, и вся стена дрогнула.
– Пошли. – Командир крыла подбородком кивнул на реку, и, отхватив от подола полосу ткани, принялся заматывать окровавленную руку. – Ходу!
Валин взвалил Афориста на спину. Тот сдавленно вскрикнул от рывка в раненой ноге, но Валин уже ступал по неровной земле, уставив взгляд на зеленый откос к Хаагу в ста шагах впереди. Здесь, на севере, река была в ширину не более полусотни шагов. Прямо перед ним, под берегом, она текла ровно, но за этой тихой отмелью течение взбивало бурую пену и буруны у тяжелых валунов.
Смешно было подумать, что кто-то здесь выгребет. В лучшем случае они могли надеяться сколько-то продержаться на плаву, не дать реке затянуть себя на глубину и раздавить всей тяжестью. У оставшихся на стене легионеров шансов не было. Кеттрал плавали с детства, и все равно Валин сомневался, что справится. Но деваться некуда.
Он оглянулся. Сигрид спотыкалась на ходу, как пьяная. Блоха вел ее под локоть, направлял, но у него кровоточила наспех перевязанная рука, и темное лицо сделалось серым, пепельным.
– Это потом, – буркнул себе Валин.
Он надежнее пристроил на плече Ньюта и снова повернулся к реке, но замер на полушаге. Из другого прохода в южной стене хлынули всадники, отрезали кеттрал от берега. Нашли брешь в Миертинском форте – сбоку или поверх, уже все равно, потому что они были здесь: несколько, потом десяток, и валили все новые, нацеливали копья, распалялись при виде загнанной в угол добычи. Валин выхватил из-за пояса топор и хотел переложить Афориста так, чтобы дать себе свободу движения.
– Брось, – простонал Ньют. – Положи меня. Для такой драки нужны обе руки.
Поколебавшись, Валин опустил подрывника на землю. Пока он доставал второй топор, Ньют, гримасничая и едва не теряя сознание, приподнялся на руке, выровнялся и вытянул из-за пояса оба ножа. Ножи против конных с копьями. Почти бесполезно, но боль, казалось, отпустила солдата, и Афорист острым блестящим взглядом следил за выстраивающимися для удара всадниками.
Их догнал Блоха. Сигрид он теперь нес на руках, как ребенка. Веки у нее были открыты, но глаза закатились под лоб. Командир крыла бережно и терпеливо, будто не видя наступающих всадников, уложил ее и, морщась, выпрямился.
– У нас всего один шанс, – заговорил он. – Они накатят волной. Будет миг, когда волна разобьется, и еще один, когда она нас минует. Тогда бежим к реке.
Ответить Валин не успел, не успел даже кивнуть, и ургулы не успели пришпорить коней, потому что полуденное небо разорвал, прорезав гул реки и крики всадников, новый звук. Он заглушил рокот копыт и тяжелые удары крови в ушах – крик-кинжал вспорол мягкое подбрюшье неба. Валин замер, пораженный паникой древнее разума, властно повелевавшей бежать, прятаться, искать место, куда не доберется этот страшно звенящий вопль. Паника мыши и зайца, мелких тварей, беззащитных перед небом; паника жертвы перед лицом хищника. И только следом, поверх нутряного порыва, пришла запоздалая, медлительная мысль: кеттрал.
Ургульские кони били копытами землю, отказываясь подчиниться седокам. Валин развернулся с топорами в руках, оглядел южный небосклон, всмотрелся… Вот! С криком вдоль долины реки, едва не цепляя растопыренными когтями пенную воду, едва не задевая берега распростертыми крыльями, летела птица – золотая, как закатное солнце, черноглазая, с широким клювом, яростная, как сама месть.
Блоха ее тоже видел.
– План меняется. Готовимся к посадке на лету. Валин, ты с Ньютом – как выносят тела. Просигналь, что у нас раненые, пусть заходят на половинной скорости.
Валин не шевелился. До птицы оставалась еще миля, но он различал фигурки на когтях, крошечные силуэты на фоне серого неба. Даже его зрение не позволяло на таком расстоянии увидеть лиц, поэтому он на миг закрыл глаза, нашел так долго жившую в нем темноту и вслушался. За криками перепуганных лошадей и их всадников, за шумом ветра и гулом реки, под всеми звуками мира или поверх этих звуков он услышал голос: «Плевать на всех сраных ургулов разом. Подхватываем и уходим…»
– Святой Хал, – выдохнул он, распахнув глаза. – Святой драный Хал, это Гвенна!
– Я тебе говорил, – буркнул Блоха, снова поднимая на руки Сигрид.
– Что говорил? – не понял Валин.
– Еще на Островах, когда вы заваливали сбросы бочонка, я говорил, что из них выйдет хорошее крыло.

Ургульских коней приучали к огню и стали, тренировали атаковать строй пеших копейщиков, но никто не готовил их ко встрече с кеттралами. Под оглушительный крик птицы кони взбесились так, что даже ургулам непросто было удержаться в седлах.
– Ну, – рявкнул Блоха, – к реке! Посадка оттуда. Туда лошади не пройдут.
Валин вбил топоры за пояс, взвалил Афориста на плечи и бросился бегом.
Только у реки, зайдя как можно глубже в воду и пристроив Ньюта на спине, как учили для выноса раненых, оценив угол, под которым заходила птица, он заметил, что Блоха с Сигрид отстали. Ужас застрял костью в горле. Он развернулся и увидел, что они застряли на половине берегового откоса, окруженные теми всадниками, которые сумели совладать с лошадьми. Клинок Блохи расплывался от стремительного движения, он подрубал ноги коням, сносил головы среди леса копий. Он чудом умудрялся еще сдерживать ургулов, хотя действовал одной рукой, держал на себе раненую не легче собственного веса, и его теснили со всех сторон. Гвенна приближалась, летела к ним, но не успевала.
Валин быстро и бережно опустил Афориста на отмель.
– Что?.. – выдохнул тот.
Он лишился чувств при беге и пришел в себя, когда холодная вода залила ему грудь.
– Я назад, – бросил Валин.
С первого шага к берегу, сражаясь с течением реки, как с неподвижностью в кошмарном сне, Валин понимал, что ему конец. Между ним и товарищами-кеттрал было слишком много ургулов, слишком много мечей и копий. Ни текущая в крови сила сларна, ни небывалая скорость движений не давали надежды выстоять в одиночку против такого напора стали и коней.
Понимание не принесло с собой страха. И печали тоже. Он ощущал только светлое звенящее оживление, до странности схожее с облегчением. Выжив после ножа Адер и падения с башни Андт-Кила, он скрылся в лесах не только потому, что не находил для себя места среди войны, но и от ужаса – ужаса перед тем, чем стал, чему научился и что делал. Слепота пробудила в нем яд сларна, нечто темное и злобное, и он не сомневался: оставшись среди людей, он совершит что-то ужасное, непоправимое, непростительное.
Последние дни с Хуутсуу и Блохой не ослабили этого чувства. Валин помнил, как зажимал шею ургулки, как их кровь заливала нагие тела. И еще помнил людей, которых в самом деле убил, десятки и десятки ургулов. Убил на войне, его этому учили, но его страшило не убийство, а радость от него.
«Пора, – думал Валин, выдыхая горящий воздух, разгребая коленями мелкую воду. – Пора с этим кончать».
Удастся ли ему спасти Сигрид и Блоху, отвлекая на себя ургулов, пока не подоспеет Гвенна? Может быть, нет. Это ничего не меняло. Из его горла рвался рев, копившийся во всех тканях его тела со смерти Ха Лин. Крик вздымался, нарастал, не умещался уже в груди, словно тело растворилось в боли и ярости, оставив после себя не человека, а вопль в человеческом обличье, яростное рыдание, сорвавшее с себя перед смертью все узы, связавшие его с человеком.
И тут его рывком вернули назад.
Рука, обхватившая его вокруг туловища, была чуть слабее его руки, зато тверже, в ней была давно забытая Валином уверенность.
– Брось, болван.
Голос Гвенны над ухом и вся ее сила, сосредоточенная на простом деле – удержать его.
Он отбивался, не сводя глаз с Блохи и Сигрид. Ургулы смыкались вокруг них все тесней. Золотой птицы он нигде не видел. Валин извернулся в руках Гвенны, попытался дотянуться до топоров, но она прижала его, лишив дыхания. Как ни бился, Валин не мог разомкнуть ее объятий.
Она шипела ему в ухо, раз за разом повторяя одно и то же:
– Еще птица… Валин, мы же не одни, у нас еще четыре гребаных птицы. Они спасут Блоху. Надо уходить.
Посадки он не заметил, помнил только, что, когда они наконец взлетели, когда, все еще в объятиях Гвенны, он вознесся над боем и опасностью на огромных золотых крыльях, это не было похоже на спасение. А было похоже на смерть.

53

Почти неделю Присягнувшие Черепу их едва замечали. Каждое утро приходили юноша или девушка с корзиной еды – овощей, сыра, иногда копченого мяса, – а вечером кто-нибудь забирал пустую корзину. В остальном легендарно кровожадные жрецы Ананшаэля Кадена и Тристе не тревожили.
Никто не запрещал им выходить из дома, поэтому на второй день, после ночи мертвого от изнеможения сна, Каден ковылял по плоской вершине горы, поначалу с опаской, потом все храбрее: проходил между домами, изучал границы этой тюрьмы без стен и решеток. Остановили его только раз, когда он приблизился к мосту – единственной связи с внешним миром. Молодая женщина, стоя на четвереньках, тряпкой оттирала камень. При его приближении она поднялась, взглянула ему в глаза и покачала головой:
– Туда нельзя.
– Почему?
Он знал почему, но хотел услышать, что скажет она.
– Опасно.
– Я вырос в таких же горах.
– Опасны не горы. Солдаты. За нашими часовыми аннурцы. Десятки, и подходят все новые.
Каден взглянул через ее плечо на дальний обрыв, на широкий уступ, на красные в утреннем свете песчаниковые утесы. Он не видел там ни убийц, ни солдат, но в лабиринте расщелин и провалов нашлись бы тысячи укрытий. Там могла затаиться целая армия: несколько человек в лощине, полдюжины за валуном…
– Собираются люди ил Торньи?
Женщина только плечами пожала и вернулась к своей работе.
Кадену не пришлось долго искать Пирр. Наемная убийца стояла в тенечке, прислонясь к дверному косяку большого каменного амбара и наблюдая за происходящим внутри. Свернув к ней, Каден разобрал, что там идет бой или что-то вроде. Мужчина и женщина, сцепившись взглядами, как рогами, кружили, проводили ложные выпады, уворачивались, прощупывали разделявшее их пространство. Оба были обнажены выше пояса, кожа блестела от пота. Но оба, по всей видимости, были безоружны. Ни топоров, ни мечей, даже руки не сжаты в кулаки.
– Чем это они занимаются? – негромко спросил Каден.
Пирр оглянулась на него:
– Рисуют.
Каден прищурился. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что Присягнувшие Черепу сражаются все-таки не с пустыми руками. Каждый зажал между большим и указательным пальцем что-то маленькое, взблескивавшее сталью в луче из открытого окна. Иголки – тонкие, такими только подол подшивать.
– Рисуют?
– У нас здесь маловато бумаги, зато кожи вдоволь, – кивнула Пирр.
Она улыбнулась его недоумению и распахнула на себе одежду. На загорелой коже между грудями Каден увидел пестрый неразборчивый рисунок длиной не больше пальца. Казалось, кто-то пытался собрать изображение из сотен точек, но бросил это дело на полпути. В середине точки теснились густо, а к краям расплывались, будто татуировка растворялась в коже. Замысла художника Каден не сумел ухватить, хотя сочетание углов и линий шевельнуло что-то в памяти.
– Пустынный воробей, – подсказала Пирр. – Я видела похожих в вашем монастыре.
С ее словами картинка будто проявилась. В самом деле, воробей, хотя крылья обозначены лишь намеком.
– Зачем это? – спросил Каден.
Пирр запахнула рубаху и туже затянула веревочный пояс.
– Ананшаэль любит их песни. – Она высвистала долгую переливчатую трель, музыкальную, но так и не сложившуюся в мотив. – У нас у всех такие.
Она указала на поединок, как раз когда женщина, сделав обманный выпад, прорвалась вперед и с изысканной деликатностью уколола мужчину в грудь. Тот замер, улыбнулся, поклонился противнице. Затем оба подошли к пристроенной на подоконнике каменной чернильнице, чтобы окунуть иглы в тушь, и вернулись на середину площадки. Новый поклон, и все началось заново: кружение, прощупывание, выпады, отступления.
– Чтобы целиком наколоть птицу, – пояснила Пирр, – уходят годы. У самых проворных дольше.
– А когда рисунок закончен?
– Мы это празднуем. Музыкой и угощением. К концу праздничной ночи человек с птицей уходит к богу.
– Вы убиваете проигравшего?
– Тут не бывает проигравших. Просто одни уходят в объятия бога раньше, другие позже.
– Если объятия бога так уж сладостны, зачем это все? – покачал головой Каден. – Зачем тратить годы в таких поединках?
– Чтобы различить, в ком есть дар, – пояснила Пирр. – Медлительные и неумелые, состарившиеся для боя скоро становятся сами себе жрецами.
– То есть вы их убиваете.
– То есть они добровольно отдают свою жизнь.
– А те, что проворнее?
– Мы задерживаемся здесь дольше, – подмигнула ему убийца. – Чтобы нести в мир истину бога и его справедливость.
Каден засмотрелся на разворачивающийся поединок, но Пирр уже отвернулась, шагнула из прохладной тени в яркое солнце, утратив интерес к состязанию.
Каден пошел за ней.
– Ил Торнья знает, что мы здесь, – сказал он.
– Разумеется, знает.
– И придет сюда.
Пирр наградила его самой волчьей из своих улыбок:
– Разумеется, придет.
– Он не сможет взять с собой больше нескольких десятков людей.
– Нет, их соберется больше. Намного больше. Почти всех его гонцов мои братья и сестры убили, но двое ушли. – Она засмотрелась на восток, словно могла различить бегущих через Мертвые солончаки к ожидавшему в Моире подкреплению солдат. – Честно говоря, я в нетерпении. Тысячи потных молодых людей на обрыве за мостом! Аннурцы – не великие воины, но нельзя отрицать, что все эти переходы, переноска тяжестей, маршировки подтягивают мужчину. Какая жалость, что империя не принимает в их ряды женщин. Подтянутые женские бедра смотрятся лучше мужских. Все же и без того…
Она прикрыла глаза и удовлетворенно застонала, упиваясь образом осаждающей армии.
– Ты забыла о личе? – спросил Каден. – О том, кто бил молниями с чистого неба? Ил Торнье войско не понадобится. Один могущественный лич сровняет Рашшамбар с землей, и шагу не ступив через мост.
– Если у него будет доступ к колодцу, – пожала плечами Пирр. – И то, рискни твой блестящий полководец…
– Он не мой полководец!
– …Рискни он подвести своего лича достаточно близко для серьезной атаки. Молнии – полезная шутка, но и лич умрет, получив стрелу в глаз. А мы здесь, в Рашшамбаре, не жалеем времени на упражнения в меткости.
Пытаясь навести порядок в мыслях, Каден медленно выдохнул.
– Пусть так, но мы будто в капкане, и этот капкан будет смыкаться. Если уходить, то уходить надо сейчас. Ты говорила с Геррой?
– Герра примет решение в свой срок, – ответила Пирр, искоса оглядывая его. – Не припомню тебя таким испуганным, Каден. В прошлый раз, в тех злосчастных промозглых горах, ты порой казался почти… безмятежным. Куда девалось твое спокойствие?
– В прошлый раз было меньше причин для страхов.
Ответ был слабым и не погасил вопроса в глазах убийцы. Но что еще он мог сказать? Ей не объяснишь, что в нем заперт бог, что он день и ночь бушует и бьется; не объяснишь всеуничтожающей угрозы ваниате, не объяснишь, что отрешенность сейчас опасней сменившей ее паники. Приоткрой он Пирр хоть краешек истины, она его убьет. Узнай она, что он носит в своем теле бога, – изрубит и тело, и бога в кровавые ошметки.
Может, так было бы лучше.
Он в который раз ощутил в себе густую волну сомнений. И отвернулся, пока убийца не увидела его глаз.

Была ночь, а Мешкент бодрствовал, ярился в сознании Кадена. Тому все лучше удавалось сдерживать бога, заглушать нескончаемые требования свободы, власти, давить их, пока голос бога не делался тише ветра над камнями – непрестанным, холодным, но ничего не значащим. Но и не слушая речей Мешкента, Каден ощущал его присутствие – присутствие бешеной твари, которую необходимо держать на цепи. Бой вцеплялся зубами и когтями и был полной противоположностью запомнившимся Кадену словам ил Торньи: «Красота свободы, не порабощенной животными страстями…»
– Не спится?
Каден обернулся навстречу Тристе – тонкой тени в дверях каменного домика. Она, чуть заметно помедлив, шагнула на уступ. Луна блестела в ее глазах и на поясном ноже, который девушка выставила перед собой, неумело зажав в одной руке. На миг ему явилась нелепая мысль, что она пришла его убить – воткнуть это жалкое оружие ему в сердце. Мысль отозвалась в нем не столько страхом, сколько любопытством.
«Всякая жизнь когда-нибудь кончается», – подумал он.
Но когда Тристе подошла и села рядом, он разглядел, что в другой руке у нее сахарный кактус. Нож служил инструментом, а не оружием, и некоторое время он слышал только влажный скрип режущего растительную мякоть лезвия.
– Вот, – сказала она, протягивая ему ломтик.
«Отдайся мне, – безмолвно прошипел Мешкент, отозвавшись на новый голос, – и я снесу эту жалкую лачугу».
«Замолчи, – ответил ему Каден. – Ты болезнь. Чума».
«Эти жрецы скармливают тебе ложь».
«ЗАМОЛЧИ!»
Бог вдруг замер, умолк, как отрезали. Каден всмотрелся в яму, которую вырыл в себе, чтобы замкнуть в ней божество, попытался, удерживая равновесие, различить разум внутри своего разума.
В Костистых горах был острый, как бритва, хребет – гребень в милю длиной между двумя пиками. Иногда монахи приказывали старшим послушникам пройти по гребню – это упражнение в числе других приучало обуздывать в себе страх. Легкого пути там не было – почти всю дорогу нельзя было шагать в рост. Каждый порыв ветра грозил сбросить в пропасть. Каден помнил все в мельчайших подробностях: как он, ухватившись за гранитный гребень, перебирал руками, отыскивая упоры для ног на отвесной стене. Местами легче было пройти по восточной стороне гребня, местами – по западной. Приходилось перебираться через острый край, сознавая, что сорваться означает умереть.
Да, упражнение учило обуздывать страх, но теперь Каден начал подозревать, что монахи преследовали и другую цель. На хребте не было безопасных мест. Не было ровных площадок, позволявших мальчику остановиться и передохнуть. Надежду давало только непрерывное движение, непрерывные перемены, переползание через ледяной камень, сознание беспощадного простора внизу.
Сейчас он ощущал себя на том гребне. Стоило слишком далеко податься в одну сторону, им завладеет Мешкент, стоило сдвинуться в другую – он сорвется в ваниате. Разум бога и пустота кшештримского бесчувствия представлялись двумя безднами – огромными, простершимися по обе стороны сознания. А его «я» – то, что еще ощущало себя Каденом, – было узким гребнем, жестким и крошащимся под руками камнем.
«Покорись мне!» – прорычал Мешкент одновременно из невероятной дали и прямо в ухе.
«Нет».
Каден угрюмо отодвинул линию гребня от бога. Под ногами манило к себе ваниате. Он уже не верил, что когда-то не мог войти в его пустоту. Сейчас это было так просто – как упасть.
– Как ты его чувствуешь?
Голос Тристе сдернул его с головокружительного гребня. Обернувшись, Каден наткнулся на ее взгляд, увидел в темноте округлившиеся, но строгие глаза.
– Бога? – спросил он.
Девушка кивнула. Он не сразу нашел слова.
– Как… Как огромный груз, как безумие тяжелее свинца. – Каден помолчал. – Я его слышу.
Тристе подалась к нему, словно голос Мешкента разносился по воздуху, словно вблизи и она могла его расслышать.
– Как он звучит?
Каден покачал головой в поисках точного ответа. И не нашел. Помедлив, он зачем-то повернулся к Тристе и сел, как она, скрестив ноги. Он чувствовал себя выдолбленным изнутри, опустошенным бегством, сражениями и ложью. Ему вдруг показалось, что сил только и осталось, чтобы прямо держать спину.
– Он похож на Длинного Кулака, – ответил наконец Каден. – Не голосом…
Он опять поискал слово.
– …а мощью.
Слезы пролились из ее глаз, будто кто-то размазал по щекам девушки лунный блеск.
– Ты хоть слышать его можешь. Поговорить с ним.
– Он думал, что вселится в меня, как в того ургула, – покачал головой Каден. – Ему это почти удалось.
Тристе долго молча смотрела на него.
– Но… – наконец решилась она.
– Но не сумел. Науки хин едва хватило.
– Для чего хватило?
– Чтобы владеть своим сознанием, разделить его. Освободить в нем место и запечатать бога.
– Я ничего такого не умею, – возразила Тристе, – а ведь Сьена точно так же сидит во мне.
Каден снова покачал головой:
– Не знаю, Тристе. Я ничего этого не понимаю. Я едва ли могу высказать, что со мной происходит.
– А он говорил тебе про обвиате?.. – осторожно спросила Тристе.
Каден только головой мотнул.
Они еще посидели молча. С площадки в поселке донеслись голоса, смех, потом все стихло. Каден оглянулся на дом – на хижину двух мертвецов, ставшую им тюрьмой. Прежде он бы соображал, строил планы, искал выход. Он помнил то прежнее звериное нетерпение. Помнил – но не ощущал. Впервые он увидел смысл в высказывании хин: «Ты живешь внутри своего сознания». Пусть они оба заперты в Рашшамбаре, но, и гуляя по самой удаленной долине Костистых гор, им не получить свободы. Разум – клетка, и из нее не вырваться. Выход только в смерти.
– Почему ты ее не убила? – спросил он, снова обратившись к Тристе.
Девушка подняла руку к груди, словно что-то шевельнулось в ней – что-то незнакомое. Присягнувшие Черепу снабдили обоих одеждой пустынников, не слишком отличавшейся от балахонов хин, но Тристе не отказалась от простых штанов и рубахи, в которых он увидел ее несколько дней назад. По ее плечам тянулись шрамы, серебристые в лунном сиянии, почти прекрасные. Ногти у нее – вырванные Экхардом Матолом – отросли, но стали неровными, ребристыми. Того, что сломано, не вернешь как было.
Она ответила на его вопрос с застывшим лицом:
– Я не…
– Я не про обвиате говорю, – пояснил Каден. – Это для нее спасение, а не гибель. Но если ты не хочешь вернуться в Копье для проведения обряда, то могла бы уничтожить Сьену или нанести ей такой ущерб, что она уже не сумеет прикоснуться к этому миру.
– Только убив себя.
Каден пожал плечами: какой пустяк.
– Ты все равно умрешь. Как все мы. Если ты так ненавидишь богиню, почему бы не захватить ее с собой? – Он помолчал, мысленно поворачивая в мозгу следующее предложение, и только потом высказал его: – Мы могли бы убить их обоих.
Тристе уставилась на него, приоткрыв рот:
– А как же твое «спасти всех»? Как же победа над кшештрим и сохранение человечества? Ты ведь ради того и запер меня в Копье. Потому и искал меня, когда я сбежала. Тебя заботило только обвиате, заботило, как бы выпустить свою богиню, спасти ее, и к Халу оставшийся труп…
Она задохнулась, сбилась, тяжело дыша.
– Может быть, я не о том заботился, – тихо ответил Каден. – Я все думаю, чего мы с тобой не насмотрелись! Вспоминаю, как аннурцы резали монахов в Ашк-лане. Думаю об ишшин в Мертвом Сердце, об Адиве и твоей матери, о заговоре против империи. Об Адер, которая убила Валина, а потом лгала мне… Зачем все это сохранять? Зачем мы хотим что-то из этого спасти?
– Я не хочу, – ответила Тристе. – Я не пытаюсь спасти богиню или твою империю, поцелуй ее Кент. Гори оно все огнем. Я сама бы подожгла…
– Мы могли бы так и сделать, – сказал Каден.
Мешкент в бездне его разума взревел, как зверь. Каден заглянул в бездонную пустоту ваниате. Падать так легко.
Он указал Тристе на край обрыва, на пропасть за краем рашшамбарской вершины в десятке шагов от них.
– Тут могли бы и закончить.
Ответ Тристе прозвучал тихо и потерянно:
– Я не хочу умирать.
Каден уставился на нее. Она уже столько раз подходила так близко…
– Почему не хочешь?
– Не знаю, – беспомощно покачала она головой.
– Впереди то же самое, Тристе. Снова бегство, голод, мучения.
– Может, мы выберемся. Спасемся.
Каден устало покачал головой:
– Все равно. Тюрьма – это не Рашшамбар. – Он постучал себя пальцем по виску. – Вот тюрьма.
Тристе растянула губы, как будто готова была кинуться на него, выдрать зубами глотку, но не шевельнулась. Из ее горла вырвался не вопль, а бессильное рыдание. Он смотрел на нее, смотрел, как дрожат плечи, вглядывался в совершенное, изуродованное тело, содрогающееся от горя.
– Об этом я и говорю, – тихо сказал он.
Она не ответила. Просто закрыла лицо руками.
– Разве все это, – он указал на нее, – может быть правильно? Длинный Кулак, прежде чем мы отправились за тобой, убеждал меня, что мы для того и существуем, но может ли это быть хорошо?
Каден склонил голову к плечу.
– Ты – как рыба без воды. Эта борьба, эти страдания – ими нельзя дышать. Никто из нас не может ими дышать.
Тристе медленно подняла голову. Спутанные черные пряди упали ей на лицо, но глаза смотрели на него твердо, хотя тело еще содрогалось от немыслимого горя. Мешкент в сознании Кадена зашевелился, будто уловив страдание девушки и насыщаясь им.
– Есть и другое, – тихо сказала Тристе.
Голос у нее словно порвался, слезы еще текли по щекам, и она их не утирала.
– Где? – спросил Каден.
Она беспомощно указала на него, на себя.
– Здесь. В нас. В жизни.
– В этом вся жестокость, – ответил Каден. – В этой вере. В этой надежде. Это хуже пыток Мешкента. Это нас и удерживает, заставляет принимать страдания. Младшие боги – не дети Сьены и Мешкента, они – их генералы, наши тюремщики.
Он покачал головой, припомнив сидящего за костром Длинного Кулака в палатке на Пояснице.
– Бог назвал нас инструментами. Мы – рабы.
Каден медленно встал на ноги, принуждая двигаться протестующие мышцы и кости. И это тоже работа Мешкента. Он изучил боль и отстранил ее. Они жили в перекрученном богами мире, а теперь сами боги угодили в ловушку. Каден поднял с камня нож Тристе. Клинок не больше трех дюймов в длину и туповат, но дело сделает. Бедиса так непрочно сплела души с телами.
Он приставил острие к сгибу локтя, провел по коже зазубренной сталью. Мешкент шипел и корчился. Каден отвернулся от бога, разглядывая проступающую за лезвием темную кровь. С кровью пришла боль, яркая и горячая.
«Эта боль для того, чтобы меня остановить, – думал он. – В ней и надежда, и страх».
Все человеческие чувства – просто забор, стена, выстроенная богом для сохранения своего ценного имущества.
Какая хлипкая загородка!
Мешкент уже бушевал, свирепо выл, все его требования смешались в единый вызов. И то, что бог был по ту сторону хребта, в бездне без исхода, ничего не меняло. Если бы Каден снова провалился в ваниате, он бы уже не выбрался на свободу. Киль много месяцев твердил ему об этом, но Киль ошибался. Как мог понять кшештрим, насколько глубоко изломано человечество, как отчаянно оно нуждается в спасении.
Уход. Так называли монахи удаление из мира людей в совершенный мир небес, к снегам и камням. Они тоже ошибались. Уходить не требовалось, уход был вторичен. Главное – отпустить. Каден оценил форму своего сознания и теряющееся в облаках узкое каменное лезвие гребня. Он чувствовал, как соскальзывает вцепившаяся в гребень рука. Он улыбнулся и отпустил.
Ваниате сомкнулось вокруг – бесконечное, неоскверненное. Из его пустоты представлялось невозможным, что он когда-то считал это нелепое сооружение из плоти и крови собой. Он взглянул на нож, на вспоротую острием кожу. Как он старался сохранить свое тело, а зачем? Хин настежь открыли дверь его клетки, а он снова захлопнул ее и повис на решетке, отказавшись от свободы.
Это так просто. Проще, чем дышать.
Мешкент взревел. Этот звук ничего не значил.
А потом на его запястье сомкнулись пальцы Тристе, отвели нож.
– Что ты делаешь?
Каден с недоумением обернулся к ней:
– Я ухожу…
Он указал ей на порез.
– Не смей! – прорычала она в судороге страха и смятения.
Тихим голосом он возразил:
– Тристе, ты не понимаешь. Все, что ты сейчас чувствуешь, тебе не обязательно чувствовать. Никем не положено. Ты как больная, твердящая о красоте своей болезни. – Каден улыбнулся ей. – Ты можешь выздороветь. Стать цельной.
Он хотел резать дальше, но она не выпускала запястья. Пальцы как стальные.
– Пусти меня, Тристе.
– Нет, – замотала она головой.
– Почему нет?
– Все, все плохое, что случилось в моей изгаженной жизни, случилось из-за тебя, и ты не бросишь меня одну!
– Я тебя не бросаю, – улыбнулся он. – Мы можем покончить с этим вдвоем.
Он провел пальцем по ее шее. Кожа была нежной, как сливки. Что-то в нем шевельнулось – содрогнулся издавна живший в нем зверь. Он затоптал это шевеление.
– Ты в ловушке, – говорил он, проводя линию от горла к сердцу и чувствуя, как оно колотится в грудь. – Из нее можно выбраться.
– Хватит об этом!
Каден покачал головой. Рука стала липкой от крови, но этого мало. Надо резать глубже, дальше.
– Пусти меня, Тристе.
– Я сказала: хрен ты меня бросишь, гад!
Она крутанулась, вывернула ему руку так, что нож выпал из пальцев, а потом и сам он упал.
«Какая сильная», – смутно подумалось ему.
Даже в ту ночь в Ашк-лане, нагой ожидая его в постели, Тристе не была так сильна.
Он больно ушибся, набил синяк на бедре, потом стукнулся головой. На несколько ударов сердца завис в головокружительном тумане пошатнувшегося ваниате. Боль за пределами транса пылала – в плече, в затылке, но боль не могла его настичь, пока…
– Хватит! – взвизгнула Тристе, хлестнув его по лицу. – Не смей прятаться в свой сраный транс. Ты меня здесь не бросишь!
Еще одна пощечина.
– НЕ БРОСИШЬ! – Она рвано, хрипло дышала, тряслась всем телом от ужаса и усилия. – Я тебе не разрешаю. Я тебя не отпущу.
Слезы залили ей лицо, приклеили пряди волос к щекам. Она была воплощением страдания, безумия – всего, чего они не должны были познать.
«Кшештрим правы», – подумал Каден.
И тут она замолчала. И замерла. Он ощутил на себе ее тяжесть, ставшую вдруг неподвижной и неуклонной. Только грудь ее поднималась и опадала, мучительно втягивая воздух. И ее шепот, когда она снова заговорила, был сдержанным, но твердым, как обтесанный камень.
– Я не позволю тебе оставить меня одну.
– Тристе…
Она мотнула головой. Она еще плакала, но в глазах был вызов – памятный ему вызов. Была сила. Она нагнулась к нему и прижалась губами к его губам.
Он не ждал, что отстраниться будет так трудно.
– Ты же меня ненавидишь, Тристе.
– Да, – шепнула она.
– Я тебя предал.
– Ты меня предал, и ты меня выдал. И ты думаешь, в этом твое отпущение? Нет. Теперь, Каден, в последний раз я не молю и не уговариваю. Я требую: не смей!
Глаза у нее были круглыми, как луны, яркими, лиловыми, переливчатыми в свете его горящих глаз. И тяжела она была – будто на него легла вся эта теплая ночь.
– Каждый твой выбор обернулся ошибкой, – шептала она. – Я больше не стану делать по-твоему.
Второй поцелуй не вытащил его из ваниате – не совсем, но если раньше Каден проваливался в транс, как в бездонный колодец, то прикосновение Тристе стало крюком, впившимся в его разум и удержавшим от падения. И он повис на нем, вращаясь в пустоте. А потом она медленно, с ужасной неодолимой силой потянула вверх.
Монахи приучили Кадена к ударам. Они приучили его часами сидеть на снегу. Приучили до кровавых мозолей ворочать камни, голодать, страдать и выходить за пределы страдания. Они провели его сквозь все доступные плоти виды аскезы. Но такому они не учили.
Он сумел отшатнуться на какое-то мгновение:
– Тристе…
Слово стерлось, а новых не пришло на смену. Ее ладони баюкали его затылок, грудь прижималась к груди, язык бегал по его зубам. Так она убивала Экхарда Матола: своим легким телом прижала его к кента и расчленила. Нет, то была не Тристе. Сьена.
В глазах обнимавшей его женщины Каден не видел и следа богини. Просто женщина – сильная, яростная, решительная – вжималась в его тело, рвала с него рубаху, запускала ладонь на грудь. Он протянул руки, привлек ее к себе и очнулся от ваниате.
Звериный дух. Так называли монахи мириады требований плоти: ярость и голод, страх, желание, похоть. Но никакие предостережения наставников не передали Кадену великого могущества этого духа.
Он скользнул ладонями по спине Тристе, по рубцам шрамов, через голову потянул с нее легкую рубашку. Она повернулась, помогая, отбросила одежду и снова упала на него, потерлась упругой и гладкой кожей о кожу.
Горячий вздох вырвался из ее приоткрытых губ:
– Не только страдание.
Каден поцеловал ее и еще раз поцеловал. И еще.
– Монахи ошибались, – шепнул он наконец, слыша откровение в собственных словах. – Ил Торнья ошибался.
– Конечно ошибались, дурень. Конечно, ни хрена они не знали.
Они всю ночь выясняли, сколь велика была ошибка, цеплялись друг за друга, шептали невнятные слова, находили мучительное совершенство в соприкосновении тел – древнюю, бесспорную истину, о которой сотни раз слышали, но раньше не понимали, а луна пустыни скользила по небу, и миллионы дрожащих равнодушных звезд прожигали дыры в ночи.

54

Гвенна помнила день, когда влюбилась в Валина. А может, слово «влюбилась» здесь не подходило. Ей тогда было всего двенадцать лет, но, как это ни называй, ее словно мешком кирпичей в живот ударило.
Каждый год проводили гонки на шлюпках вокруг Карша. Ветераны состязались с ветеранами, а кадеты со своими сверстниками. Гвенна никогда не была поклонницей плавания под парусом – ветер всегда дул не в ту сторону, и слишком часто ее било по голове поворотным реем. Но гонка есть гонка, и Шаэль ее побери, если она станет сидеть на бережку, пока другие кадеты мокнут и набивают синяки. Среди молодых была девочка по имени Гелли (она отсеялась задолго до Пробы). Не мастерица с мечом и луком, с лодкой она обращаться умела, и Гвенна за месяц до состязания подошла к ней.
– Мы с тобой команда, – сказала она.
На лице Гелли проступило сомнение.
– Мы?..
– В шлюпочной гонке, – рявкнула Гвенна. – Ты участвуешь?
Девочка неуверенно кивнула.
– Отлично, – проворчала Гвенна. – И чтобы сразу поняла: мне насрать соленым дерьмом на победу. Я только хочу побить Сами Юрла и того Малкениана.
Гвенна в те времена считала их одного поля ягодой. Юрл и Валин – оба богатые, оба знатные, и даже после нескончаемых тренировок от них смердело «баловнями судьбы». Валин злил Гвенну на каждом шагу – тем, как разговаривал, как обращался с другими кадетами, даже тем, как сидел в столовой, слишком уж прямо держа царственную спину. К сожалению, моряком он был хорошим, лучше Гвенны. Затем ей и понадобилась Гелли.
Неразбериха началась еще до старта гонки. Налетел с юга летний шторм, и они пытались выстроить лодки в ровный ряд на пятнадцатифутовых волнах. Когда огибали Западные утесы, стеной хлынул теплый дождь, и Гвенна на вытянутую руку перед собой ничего не видела. В начале бури Гелли блестяще справлялась со шлюпкой, но когда над головой загрохотала гроза, Гвенна заметила, что девушка колеблется.
– Надо идти к берегу! – крикнула Гелли, перекрывая шквал и указывая куда-то к югу, где должен был лежать Карш.
– К Халу берег! – проорала Гвенна, удерживая рвущийся из рук шкот.
– Не справимся с лодкой, – настаивала Гелли. – В такую погоду.
– Ты только правь! – крикнула Гвенна. – Парусом я займусь.
Но, по правде сказать, Гелли была права. Двое могут справиться с лодкой даже при свежем ветре, но эта буря зашла куда дальше. Они уже трижды зарывались носом в волну. Если не убрать парус, перевернутся и нахлебаются воды. Вот и все.
– Валин с Юрлом тоже не справятся! – крикнула Гелли.
Гвенна скрипнула зубами, проклиная бурю и свою слабость, и готова уже была сворачивать парус. И тут, между двумя порывами ветра, из пелены дождя выдвинулась вторая лодка. Она, с натянувшимся, как барабан, парусом, мчалась вперед и, не успела Гвенна отвернуть, нагнала их шлюпку. Сквозь дождь проступило облепленное мокрыми волосами лицо Ха Лин. Она, обеими руками удерживавшая парус, заметила Гвенну мгновением позже, попробовала отпустить шкот и что-то прокричала Валину. Принц нашел глазами лодку Гвенны. Выглядел он потрепанным не меньше ее, но в темных глазах не было робости. Он громко ответил Ха Лин. Слов Гвенна не разобрала, но видела, как девчонка покачала головой. Валин свирепо кивнул и пинком ударил по рулевому веслу.
Гвенне пришло было в голову, что ублюдок Малкениан вздумал их протаранить. Его лодка летела по южному склону волны прямо ей на планшир. Гвенна пыталась отвернуть, уходя от удара, но в последнюю минуту Валин снова переложил руль и притер свою шлюпку борт к борту с ее.
– Давай! – прокричал он, правя одной рукой, а пальцем другой тыча в шлюпку Гвенны.
Он обращался не к ней. К Ха Лин. Девчонка помедлила, переводя взгляд от него к Гвенне.
– Давай! – снова крикнул он. – Я выберусь.
Ха Лин сжала зубы и прыгнула, ухватилась за планшир, подтянулась.
– Клятый упрямец, – бормотала она.
Без удерживающей парус Ха Лин лодке Валина пришлось плохо. Стрела моталась как сумасшедшая, и очень походило на то, что его вот-вот опрокинет. Однако Валин ухмылялся и даже, удерживая шлюпку от крена, успел помахать им.
– Гоните к победе, – прокричал он, скрываясь за струями. – К победе!
Они победили.
А вот Валин только поздней ночью довел свою шлюпку до гавани – шторм к тому времени улегся. Когда парень наконец выбрался на причал, Гвенна шагнула к нему, чтобы радостно, крепко обнять. Ха Лин ее опередила. Гвенна, не зная, куда девать ненужные руки, просто помахала ему.
– Спасибо! – крикнула она.
Услышал он или не услышал, беда уже случилась. Она навсегда запомнила ту улыбку и как он махал им с кренящейся лодки.
«А теперь тот мальчик мертв», – думала Гвенна, глядя на мрачный призрак человека перед собой.
Она меньше всего ожидала его найти. Не видела с лагеря Длинного Кулака в Кровавой степи. После слов Талала и рассказа Кадена об Адер она не сомневалась, что Валин так или иначе погиб на той башне в Андт-Киле. Гвенна носила в себе утрату, как носят боль, и хотя за минувшие месяцы она притупилась, думала, что всю жизнь в глубине души будет оплакивать Валина и Лейта – добрых людей, погибших в бою за правое дело.
Только Валин оказался жив. Все это время он жил, хотя где и как – Гвенна не представляла. Глаза его рассекал рубец, протянувшийся от виска к виску. Он отощал, сильное тело обтянула кожа в паутине шрамов. Совсем не походил на того серьезного, целеустремленного кадета, что помнился Гвенне. И на того, кто стал командиром их крыла, тоже не походил. Ей чудилось, что в тело любимого парня забралась какая-то тварь, забралась и захватила его. Голодная темная тварь.
Остальные кеттрал, потрепанные еще сильнее, ее тоже удивили, но тех, по крайней мере, можно было узнать. Жутко было смотреть на руку Блохи – с нее будто содрали кожу от локтя до запястья. Ньюту раздробило, к Халу, ногу ниже колена – ему больше не летать на задания, хотя его странный дух это как будто не омрачало. Пока Талал возился с его ногой, подрывник поймал взгляд Гвенны.
– Своевременное появление друзей дороже всех пряностей западных островов, – изрек он.
– Это да, – ответила Гвенна. – Только я бы на своевременное появление не полагалась и тебе не советую. Мы, считай, случайно на вас наткнулись. Вели разведку по приказу императора и никак не ожидали найти горстку припертых к стенке кеттрал.
Быстрый Джак посадил Аллар-ра на ровную полоску берега на северо-западе Перешейка, и остальные кеттрал – ее кеттрал – приземлились рядом. Пока огромные птицы складывали крылья, впервые испытавшие себя в кровавом деле солдаты, еще не остыв от схватки, проверяли оружие и снаряжение и возбужденно переговаривались. Гвенна никакого подъема не испытывала. Она чувствовала усталость. Адер приказала им наблюдать за ургулами и найти ил Торнью – а значит, исполнен один из двух приказов. Возможно, императору было желательно, чтобы она осталась в поле, но Гвенна не видела смысла выслеживать одиночного генерала, когда все ургульское войско перло к Аннуру. Надо было возвращаться в город и заняться обороной. Ее так и подмывало лететь прямо туда, но Блохе и его крылу требовалась помощь, а еще Гвенне хотелось до встречи с Адер получить ответы на пару вопросов.
– Ну вот, – заговорила она, озирая немногочисленную компанию. – Кто желает начать?
Валин не сводил с нее рассеченных шрамами глаз. Видеть такими глазами невозможно, но его движения не походили на движения слепца. Гвенна поспешно отвела взгляд.
– Где Шалиль? – спросил Блоха. – Кто командует на Островах?
– Да уж, – протянула Гвенна. – Забавный вопрос.
Не потребовалось много слов, чтобы выложить историю самоубийства Гнезда, тирании Якоба Раллена и победы сопротивления. Когда она договорила, все надолго замолчали, слушая плеск волн по песку. Наконец Блоха перевел взгляд на немногочисленных птиц и занимавшихся ими людей.
– Они молодцы, – просто сказал он. – Ты молодец.
Гвенна почувствовала, что краснеет.
– Ну, будь на этом все кончено, мы бы обмыли это дело, но работы еще полно.
– Ургулы… – заговорил Блоха.
– Не одни ургулы, – отрезала Гвенна и только тогда спохватилась, что перебивает старшего. – Простите.
– Я прикушу язык, – отмахнулся от извинений Блоха. – Говори ты. Мы не представляем общей картины в отличие от тебя.
Гвенна глубоко вздохнула. Валин до сих пор не произнес ни слова. Застыл как каменный, наблюдая за ней своими жуткими слепыми глазами.
– Картина… – она снова повернулась к Блохе, – не прозрачней ведра с дерьмом, щедро замешанном на грязи. Вы, видя, как вся орда валит вниз по Хаагу, конечно, уже просчитали, что ил Торнья несколько недель как бросил Северный фронт. Император хочет знать…
Валин впервые нарушил молчание, перебил ее:
– Император?
Гвенна вздрогнула от его голоса:
– Твоя сестра. Та, что с горящими глазами…
– Где Каден?
– Не знаю. Мы с ним виделись перед отбытием на Острова – мы с Талалом и Анник. Он нас и послал на Острова. Знал о судьбе Гнезда и нуждался в птицах. Но, вернувшись с птицами… – она пожала плечами, – мы застали только Адер. Аннур снова империя. В некотором роде. Как-то они с советом залатали дыру.
Валин жадно, как голодный, потянулся к ней.
– И куда же, – голосом тихим, как падающий пепел, произнес он, – по словам моей сестры, подевался Каден?
– Куда-то.
– Так себе объяснение, – нахмурился Блоха.
– Вы не настаивали на ответе? – резко спросил Валин.
Гвенна взглянула на него:
– Мы, сколько мне помнится, пока еще солдаты. Если император говорит: «Ищите ургулов», мы ищем ургулов, поцелуй их Кент.
– Она – не император, – прорычал Валин.
Гвенна ощетинилась:
– Она сидит на троне. На том самом, в Рассветном дворце. У нее светятся глаза, и все зовут ее «ваше сияние», ты уж извини меня, если я что-то спутала. И вообще… – Она склонила голову набок. – Где ты был все эти месяцы, что так много понимаешь во внутренних делах империи?
Валин выдохнул сквозь зубы. Гвенна насторожилась. Она чуяла в соленом морском ветре его ярость. Талал рядом с ней откинулся назад, небрежно тронул рукой нож – тоже почуял угрозу. Но она уже миновала.
– Поправлялся, – тихо ответил Валин, – после того, как Адер воткнула мне кинжал меж ребер.
Волны накатывали на песок, вспенивались, разбивались и отходили, втягивались в большое взбаламученное брюхо моря. Молчание, казалось, длилось очень долго. Гвенна не знала, что сказать. Она подозревала какой-то подвох со стороны Адер – и Каден намекал, и сама императрица в этом вопросе держалась уклончиво. Но подвох – это совсем не то, что убийство.
Наконец она покачала головой:
– Зачем?
– Защищала своего генерала, – сказал Валин. – Я пытался убить ил Торнью. Она помешала.
– А теперь ил Торнья обратился против нее, – тихо присвистнула Гвенна.
– Обратился против? – Валин рывком обернулся к ней. – Это как?
– Пропал. Бросил фронт. Угрожал убить ее сына. Похоже, зря она не дала тебе его прикончить.
– О, я его еще прикончу, – сказал Валин и улыбнулся в первый раз после посадки.
– Трудновато будет, – заметила Гвенна. – Учитывая, что он пропал.
– Ничего. Рано или поздно он придет в Аннур. А я пока смогу поквитаться с любимой сестрицей.
Гвенна нахмурилась.
– То есть зарезать? Убить?
Валин молча кивнул. Она снова почуяла в нем голод умирающего от истощения зверя.
– Ты, конечно, заметил, – осторожно заговорила она, – что пока мы тут беседуем, в сердце империи рвется конная армия. Я была в столице. Сплошной козий трах. Город кое-как держит в руках одна Адер. Не уверена, что сейчас самое подходящее время ее убивать.
Валин выдавил смешок, как кашель:
– А есть подходящее время, чтобы убить родную сестру?
– Для начала – после войны. Я хочу сказать, вполне возможно, ургулы обойдутся без тебя. Я хорошо рассмотрела с птицы их армию, и похоже на то, что она тянется на север до самых гор. Очень может быть, не пройдет и месяца, как все наши головы насадят на пики, а уж если мы как-нибудь выживем, отобьем Кентом драных ублюдков, тогда убивай, на хрен, негодяйку-сестру. Если уж на то пошло, я и сама поспособствую.
Она замолчала, но Валин не отвечал. Только смотрел своими руинами глаз, смотрел сквозь нее, словно видел не ее лицо, а раскинувшийся за Гвенной серый морской простор.
Блоха шевельнулся:
– Гвенна права. Что бы ни натворила Адер, она нужна Аннуру.
– Всем нам что-то нужно, – прошептал Валин.
– Да, – согласилась Гвенна. – И нескольким миллионам человек нужна костлявая задница Адер на этом троне.
– Я этот довод уже слышал, – покачал головой Валин. – Так говорила мне Адер перед Андт-Килом. «Он нам нужен, Валин. Нам нужен ил Торнья».
– А ты все же решил его достать. И получилось не лучше, чем суп из какашек больного козла.
Она изумилась, услышав смешок Валина. На миг, быть может на четверть секунды, он стал похож на памятного ей мальчишку. Но все тотчас пропало. Гвенна устало выдохнула.
– Просто подожди, – тихо попросила она. – Подожди до конца войны, а потом, клянусь, я помогу тебе сделать, что надо.
Он обратил на нее свои погибшие глаза и, помедлив, кивнул:
– Подожду.

55

В его жизни не было ни дня, похожего на эти дни с Тристе в белом домике на краю Рашшамбара, когда они ждали решения: убьют их Присягнувшие Черепу или отпустят. Прежде роскошь сменялась тяготами: детство на пуховых перинах в Рассветном дворце, где всю зиму не переводились свежие плоды, где рабы каждое утро подавали ему теплую одежду. Потом взросление среди камней, снегов и страданий.
Он знал родных, друзей, наставников, знал времена сравнительно спокойные и даже прекрасные. В свои восемнадцать лет он повидал Костистые горы и Разлом, Копье Интарры и холодные уступы горного Ассара, крепость кшештрим в Мертвом Сердце и острова с кольцами выстроенными кента – затерянные в морях клочки зелени. Много уложилось в его единственную жизнь, короткую жизнь. Укрывая Мешкента в своем мозгу, он думал, будто понимает, что это значит, как это будет; готовился умереть с чувством, что повидал мир, испытал многие из даров жизни и без сожаления позволит Ананшаэлю распустить пряжу его души.
Он ошибался.
Ничто – ни братская любовь, ни грубоватая мальчишеская дружба с Акйилом, ни поцелуи матери, ни отстраненная забота отца не подготовили его к тому, что он разделил с Тристе в теплые, просвеченные солнцем дни на плоской вершине.
Соития – нежные и взрывные, мучительные, мягкие, грубые – были лишь малой долей всего. Дело было в другом, в том, что случалось после, когда они просто лежали под грубыми одеялами при свете полученного от Присягнувших Черепу фонаря – только тут Каден постигал, как узок был его взгляд на мир. Он чувствовал себя ребенком, годами бродившим по большому дому. Он изучил каждую комнату, каждый коридор, дымоход, чулан. А однажды кто-то отворил дверь, он шагнул за порог и впервые увидел небо.
– Я не знал, – пробормотал он однажды ночью.
Тристе приникла к нему, он чувствовал, как дышит ее грудь.
– Чего не знал? – сонно спросила она.
– Ничего этого, – покачал он головой.
Она засмеялась. Каден, сколько ему помнилось, еще ни разу не слышал ее смеха. Потом она его поцеловала в грудь, передвинулась на него, и ему стало не до слов. В этом хин не ошибались – слова бессильны.
Бежать они не пытались – отчасти потому, что не было возможности, отчасти потому, что, если бы и сумели обойти Присягнувших Черепу, просто попали бы в руки ил Торньи. Однажды они ушли от кшештрим, но у того остались ак-ханат и тот безумный древний лич. И сам кенаранг, хоть и не показывался на той стороне пропасти, по убеждению Кадена, находился там и расставлял свои выверенные ловушки.
– Что будем делать? – спросила в конце концов Тристе.
Они лежали в постели. Час был поздний, звезды уже прочертили почти весь свой ночной маршрут по небосклону. Каден думал, что она спит, пока Тристе не заговорила и, приподнявшись на локте, не провела ему пальцами от ребер до бедра.
– Не знаю, в состоянии ли мы что-то сделать, – ответил он, – пока Присягнувшие Черепу не решили, убьют нас или нам помогут.
– А если им сказать? – нерешительно предложила она. – Сказать правду.
Каден покачал головой. Он обдумывал этот вариант с первого дня и считал его безумным. В чем он не сомневался, так это в ненависти жрецов Ананшаэля к Мешкенту и всем его последователям. Ради неудавшейся попытки захватить Длинного Кулака жрецы пожертвовали десятком своих, хотя считали его просто ургульским шаманом, служителем злого бога. Узнай Герра, что в Рашшамбаре, под его клинком находится сам Владыка Боли, их можно было бы считать покойниками.
– Пока что нас не убили, – сказал Каден. – Это уже хорошо.
Тристе хихикнула, оценив шутку.
– Вся вера Присягнувших Черепу противостоит кшештрим, – пояснил Каден. – По-моему, известие, что они еще ходят по свету, ошеломило Герру.
– А если он согласится нам помочь?
Каден закрыл глаза, попробовал представить мир за пределами столовой горы:
– Если сумеем освободиться отсюда, снова придется бежать. Попробуем добраться до кента, уйдем туда, где ил Торнья нас не достанет.
– Нет такого места, – тихо ответила Тристе.
Они замолчали. Нечего было сказать. Каден полжизни давил в себе желания. И почти добился успеха. Попав в Рашшамбар, он готов был расстаться с жизнью, раз и навсегда отрешиться от себя. В то время ему легко было исполнить, что должно, но в обвиате он тогда не видел смысла. А теперь наконец понял, что́ стоит на кону. Понял единственно возможным способом – познав любовь и боль, приходящую вместе с любовью.
– Я хочу быть с тобой. – Тристе притянула его к себе, прижала так тесно, что не вздохнуть. – Когда мы это сделаем, я хочу быть с тобой.
«Это»… она не назвала слова. И не надо было.
Каден кивнул. Он, впервые с детских лет, плакал.

В тихий час перед самым рассветом Каден, проснувшись, увидел в ногах кровати Пирр. Он крепче обнял забормотавшую во сне Тристе. Она подвинулась под одеялом, прильнула к нему, но не проснулась. Каден не знал, давно ли стоит так убийца. Она улыбалась – не привычной сухой усмешкой, а более древней и настоящей.
– Мало кто решится это признать, но в тени Ананшаэля живет покой, – тихо проговорила Пирр, затем кивнула на спящую девушку: – И радость.
Каден хотел возразить, но не нашелся. Убийца сказала правду. Плен в Рашшамбаре, ежедневная угроза смерти привели их сюда – в долгую ласку иссиня-черных ночей, в общее тепло под стареньким одеялом, где их с Тристе дыхание смешивалось даже во сне. И Мешкент почти умолк, словно признал бесполезность борьбы здесь, в сердце владений Ананшаэля.
– Герра принял решение? – спросил Каден.
– Можно сказать и так, – задумчиво кивнула Пирр.
– То есть?
– Увидишь.
– Я думал, игры кончились.
Убийца улыбнулась шире прежнего:
– А я думала, ты понял, что без игры нет жизни. – Она кивнула на Тристе. – Разбуди ее, если хочешь, не спеша, по-своему…
Она взглянула искоса, подняла бровь, провела языком по губам.
– Но к восходу будьте у весов Ананшаэля.
Когда они вышли к обрыву, Герра лежал на весах в той же позе, в какой они застали его в прошлый раз. Восток еще был обрызган последними звездами, и Тристе вздрагивала, прижавшись к нему, но Каден уже ощущал, как согревается воздух за спиной. Он оглянулся через плечо, прищурился в водянистое сияние. Еще немного, и из-за восточных вершин покажется горящий солнечный ободок, но пока что в воздухе был разлит розовый свет, незрелый, но предвещающий созревание.
– Я молился, – не открывая глаз, заговорил Герра. – Я принес богу обет оставаться на весах неделю после вашего прибытия и отбыл на них полную неделю в посте и молитве.
– Зачем? – удивилась Тристе.
Герра медленно сел, размял шею, пошевелил плечами, повращал руками вперед и назад.
– Если бы бог забрал меня к себе, – ответил он, окидывая их обоих взглядом, – это был бы знак.
– Знак чего? – спросил Каден.
– Куда лежит наш путь. Я открыл Ананшаэлю сердце, показал богу, что готов отдать вас в его руки. Если бы мой дар был ему не нужен… – он ткнул через плечо большим пальцем, – ему довольно было скинуть меня со скалы.
Жрец оглядел себя, подняв брови, словно только сейчас заметил, что жив.
– Этого он не сделал, – заключил он.
У Кадена свело живот.
– Безумец! – прошипела Тристе. – Ты бы погиб!
– Иногда толковать знамения выпадает другим, – пожал плечами Герра.
– И что теперь? – настороженно спросил Каден, вглядываясь в его лицо.
Герра встал, согнулся в поясе, с удовольствием выдохнул, растягивая бедра и спину, и снова выпрямился.
– Бог сказал свое слово не так, как я ожидал.
Он поманил пленников к себе, подождал, пока те выйдут на самый край обрыва, и указал бочку на другой чаше весов. Каден увидел, что она подтекает – доски вокруг пробки потемнели от влаги. Он поднял взгляд к перекладине весов, чуть заметно склонявшейся в сторону жреца. Очень скоро, может быть через считаные минуты, затычка из каменной соли растворится, вода хлынет из бочки и платформа, на которой стоит жрец, канет на дно пропасти. Герра как будто не думал об этом.
– Неделя миновала, а бог меня не забрал, но это, – он кивнул на подтекающую воду, – навело меня на мысль. Я сам не отдам вас богу. Вместо того вы будете уравновешивать весы – вы оба – от восхода до заката. Полагаю, Ананшаэлю с избытком хватит времени, чтобы поступить с вами, как ему угодно.

Труднее всего дался первый час. Одно дело жить под смутной угрозой со стороны Присягнувших Черепу, и другое – сидеть на поскрипывающих досках в сотнях футов над землей, глядя, как ветер запутывается в потертых веревках, из бочки напротив каплет вода и весы медленно склоняются к бездне. Все тело Кадена криком кричало: «Беги!», но бежать было некуда. Герра с Пирр сидели на твердой площадке в полусотне шагов от них. У обоих даже ножика в руках не было, но Герра ясно дал понять: попытка уйти с весов до заката означает смерть для обоих.
И вот они сидели и ждали, глядя на медленно подтекающую воду.
Сперва им казалось очень важным держаться точно посреди платформы и сохранять полную неподвижность, так что они надолго замерли, как статуи, молчали и даже дышать боялись. К полудню Тристе тряхнула головой.
– К Шаэлю это все, – сухим, будто запылившимся, сердитым голосом бросила она.
Каден поднял бровь.
– Нам не уйти, – пробормотал он. – Драться с ними нам не по силам.
– Знаю. Это не значит, что мы должны изображать испуганных баранов.
– А что еще делать, пока ждем?
– Не представляю. – Она повернулась. – Но если это наши последние мгновения, я хочу их прожить.
Каден сам удивился, заметив, что кивает.
– Смотри, – сказала Тристе, устраиваясь на самом краю дощатого помоста и болтая ногами над бездной. – Не худшее место для смерти.
Каден подсел к ней. Так он чувствовал себя, сидя на Когте, когда ветер тянул его за полы, угрожая сбросить со скалы. Он столько времени просиживал над обрывами и на вершинах острых утесов. Только в монастыре он всегда бывал один, сидел или трудился в одиночестве. Он сам не знал, почему живая душа рядом так многое изменила. Не должна была, если верить всему, что внушали ему хин. Не должна была, а изменила. Он обнял Тристе за талию и оглянулся через плечо.
– Нам бы камней, – попросил Каден.
Пирр заморгала:
– Камней? Вы вдруг так заспешили на встречу с богом?
– Больших не надо. – Каден указал ей на гальку на краю обрыва. – Немножко вот таких.
Когда убийца сложила на краю чаши весов основательную кучку, Каден обратился к Тристе:
– Я так забавлялся послушником. – Он взвесил на руке камешек. – Нам полагалось медитировать, но мне было скучно… Бросал камешки, чтобы скоротать время.
Когда он запустил в пространство первый камень, весы покачнулись. Каден, не обращая на них внимания, проследил, как галька чертит плавную дугу в теплом воздухе. Тристе тоже посмотрела и высвободилась из его рук:
– По-твоему, это бросок? – Она сама потянулась за камнем. – А вот погляди!
Они до вечера кидались камнями, поддразнивали друг друга, перешучивались. До вечера из бочки бесшумно вытекала вода. Когда солнце упало за западные вершины и они ступили с шаткого помоста на твердую землю, Каден едва не пожалел об этом. Тристе верно сказала, место для смерти было хорошее. Лучше тех, что ждали впереди.
Едва она вслед за ним шагнула на каменную кромку обрыва, в вечерней тишине громко чмокнуло, и почти сразу затем дрогнули клепки бочонка. Обернувшись, Каден увидел, что пробки больше нет, что она наконец растворилась, а вытекавшая по капле вода хлещет струей и весы резко кренятся. Когда они перевернулись, Тристе обняла его за пояс и проводила взглядом кувыркающееся сооружение. Со дна долетел наконец такой тихий звук, что его можно было спутать с шумом ветра.
Тристе рассмеялась легко и звонко, и Каден подхватил ее смех.
Обернувшись, они увидели во взгляде Герры нескрываемый интерес.
– Пути бога бывают удивительны и трудно постижимы, – сказал он. – Но не сегодня. Ясно, что Ананшаэлю нужны имена тех кшештрим. Вы их мне назовете. Что мы должны дать взамен?
Вся тяжесть предстоящего обрушилась на Кадена, сокрушив смех.
– Нам нужен проход, – не скоро ответил он. – Открытый путь мимо войск ил Торньи отсюда до кента.
Пирр с улыбкой похлопала по висевшим на поясе ножам:
– Открывающая путь – звучит куда лучше, чем наемная убийца.

Как их ни назови: Присягнувшими Черепу, убийцами или открывающими путь, жрецы Ананшаэля взялись за страшное дело на удивление ревностно, едва ли не с радостью. Первыми по мосту прошли три десятка братьев и сестер Пирр, выгнали засевших в тайниках между камнями аннурских солдат. Поначалу казалось, что бой закончится, едва начавшись, но ил Торнья успел укрепить свои позиции. Вместо двадцати легионеров, с которыми столкнулся в ущельях Каден, здесь были сотни, ряды за рядами, в таком множестве, что к тому времени, как Пирр с Геррой повели Кадена и Тристе сквозь полное воплей столпотворение боя, сухая земля стала скользкой от крови.
Двое Присягнувших Черепу прикрывали их с боков. Семенящие шаги Герры каким-то образом поспевали за широким шагом Пирр. Мужчина сражался длинным копьем, протыкал глотки и бил в глаза с аккуратностью садовника, подрезающего самые смелые весенние побеги. Пирр, как обычно, действовала ножами: то метала, то коротким взмахом срезала подступившего слишком близко. Казалось бы, ее запас вот-вот иссякнет – одной женщине не унести на себе столько стали, – но она выдергивала оружие из мертвых тел и, неуловимым движением отправив в полет, доставала из-под просторной одежды снова, и снова, и снова.
Они мгновенно пересекли открытую узкую полку над обрывом. Место, где тропа уходила с солнца в тенистый лабиринт между скалами, удерживали полдюжины аннурцев – подобие арьергарда. Те взмахнули клинками, их командир успел наполовину прореветь приказ, а потом Герра с Пирр возникли перед ними, среди них, изящным танцующим шагом прошли сквозь чащу мечей и копий, оставляя за собой только трупы.
Пирр скользнула за спину последнему, одной рукой обхватила его грудь, другой перерезала горло. Солдат, словно вдруг устав, навалился на нее, и она бережно опустила мертвеца на жаждущий воды камень, любовно тронула губами его лоб и выпрямилась.
– Кто велел останавливаться? – осведомилась она, покосившись на Кадена. – Со стороны кажется, что мы с Геррой даже не вспотели, однако вы не могли не заметить: за нами маленькая, но свирепая армия, и если мы расчистили дорогу, это еще не значит, что не будет погони.
Каден обернулся. Полку заливала кровь, усеивали тела. Слепящий свет солнца дробился о сталь. В нестройном хоре воплей нельзя было узнать человеческой речи.
Пирр похлопала себя по ляжке окровавленным клинком:
– Понимаю. Это щедрое приношение богу, и жаль уходить. И все же я обещала провести вас к тайным вратам…
Тристе бросилась бегом, не дослушав убийцу, и Каден без промедления последовал за ней – швырнул себя из-под бронзового молота солнца в прохладные тени скал. Они вчетвером долго бежали по каменистой тропинке молча: перебирались через завалы, с плеском переходили журчащие ручьи, спотыкались на ненадежных уступах, падали, рассаживали локти и колени, вставали и бежали дальше.
– Ил Торнья… – заговорил Каден, когда они в первый раз остановились.
– Один из тех, кого ты назвал кшештрим, – отозвался Герра.
Присягнувший Черепу согнулся вдвое и отдыхивался, упираясь руками в колени, но его зеленые глаза смотрели светло и зорко.
– Да, – подтвердил Каден, – но его там не было. И его лича тоже.
Герра насупился. Пирр только рассмеялась.
– Если бы этих бессмертных так легко было отдать богу, – сказала она, – мы бы давным-давно это сделали.
– У кента… – выговорила Тристе.
Она упала на колени и черпала воду из лужицы между камнями, в спешке проливая себе на подбородок.
– Он будет ждать у кента, – выдохнула Тристе, – как в тот раз.
– И я этого боюсь, – кивнул Каден.
За ними, выше по расселине, хрустел под подошвами камень. Солдаты яростно, торопливо перекликались.
– Боишься? – переспросила Пирр. – Я для того и обулась с утра в сапоги, чтобы встретиться с вашим бессмертным генералом. Если он не попадется нам до тайных ворот, я буду очень-очень огорчена.

– Я огорчена, – заявила Пирр, качая головой при виде поспешно наваленной горы камня.
Ил Торньи не было и следа. Они добрались до древнего городка, руководствуясь отложившейся в памяти Кадена картой, без единого столкновения. Бегство казалось легким, слишком уж легким, а теперь появилось объяснение.
– Они завалили врата, – сказала Тристе, разглядывая глыбы в свой рост на том месте, где раньше стояли кента.
– Немалый труд, – заметил Герра. – Почему было их просто не снести?
– Не знаю, возможно ли их снести, – ответил Каден. – Во всяком случае, обычными средствами.
Пирр нырнула в полуразрушенное здание и почти сразу вернулась, качая головой:
– Ни лича, ни непобедимого кшештрим. Какое разочарование.
Тристе медленно поворачивалась вокруг себя, будто хотела разом увидеть весь город.
– Где же он? – прошептала она. – Чем занят?
Каден нахмурился:
– Не представляю. Да и никогда не знал.
– Нам четверым на раскопку ваших врат целый день нужен. – Герра приставил ладонь к уху и обернулся к расщелине, откуда они вырвались. – А целого дня у нас, думается, не будет.
Каден и сам слышал шум погони. Эхо от скальных стен не позволяло определить расстояние: может, полмили, а может, и меньше. Он снова повернулся к груде. В два его роста, сотни фунтов камня, но навалены как попало. Сразу видно, в какой спешке работали солдаты. Герра был прав: чтобы все это разобрать, хотя бы настолько, чтобы протиснуться под самым сводом кента, уйдет целый день. А если…
Он еще раз взглянул на груду и закрыл глаза.
Вот они, камни: одни в обхват мужской груди, другие не больше его головы, одни держатся на уголке, другие засели так, что не вытянешь и упряжкой быков. Но на вершине груды были проемы, кое-где столь широкие, что Тристе могла бы в них уместиться. В памяти вдруг прозвучали слова Рампури Тана, словно живой монах встал у него за спиной и покачал головой: «Ты должен видеть то, чего нет».
Каден разом перенесся в Ашк-лан, превратился в юного ученика, которому миску заменили булыжником. Слизывая похлебку с беспощадного камня, он слышал смех своего первого умиала, Уй Хенга, внушавшего ему значение пустоты.
«Не в камнях дело, – подумал он, – а в пространстве между ними».
И он принялся медленно, внимательно отслеживать невидимые линии сил и опор – сдвинул один обломок, заполнив одну пустоту, зато оставив на его месте другую. Он действовал только мысленно – не шевелился, не открывал глаз, и все равно вспотел от натуги, силясь удержать в голове все связи, увидеть все разом, отыскать те потаенные полости, что не были придавлены тяжестью, просчитать слои пустоты, найти способ передвинуть те камни, что можно было сдвинуть, не обрушив огромную груду.
– Каден? – осторожно позвала Тристе.
Он мотнул головой, заспешил, мысленно перемещая камни, возвращая на место, перекладывая, отыскивая проход, пустоту, погребенную под этой немыслимой тяжестью.
– Вот, – сказал он, открыв наконец глаза. – Начать надо с этой плиты. Потом передвинуть эту…
– Механика строительного дела меня завораживает, – сообщила Пирр, – однако не уверена, что это наилучший путь…
– Мы сможем пройти, – перебил Каден. – Я вижу.
Убийца шевельнула бровью и указала кончиком ножа на расщелину позади. Топот сапог неуклонно приближался.
– Ты как раз успеешь объяснить это наши друзьям.
– Мне нужно только время. Может, тысяча ударов сердца.
– Нет у нас времени, – взорвалась Тристе, дернув его за руку. – Уходить надо сейчас же!
Но Пирр с безмолвным вопросом в глазах смотрела на Герру. Жрец погладил большим пальцем наконечник копья, словно проверял остроту, и кивнул.
– Будет тебе твоя тысяча, – бросила, отворачиваясь, Пирр. – Там за поворотом есть место, где стены сходятся и с уступа капает вода. Хорошее место.
Тристе уставилась на нее:
– Вас убьют!
– А зачем мы шли, по-твоему? – улыбнулась Пирр.
– Нет. – Тристе затрясла головой. – Есть другой путь. В обход или мимо. Путь получше.
Пирр улыбнулась еще шире:
– Ты не перепутала нас с другим жреческим орденом? Не сомневаюсь, вы предпочли бы другое место, но попали в Рашшамбар, мои милые чурающиеся крови детки. Сражаться и умирать – и есть наш путь.

56

– Мы могли бы его убить, – тихо сказала Адер.
Кегеллен сделала длинный глоток, отставила кубок с вином на стол, развалилась в кресле, выпятила губы.
– Надо полагать, – помолчав, отозвалась она, – что, говоря «мы», вы не предлагаете нам троим тыкать беднягу ножами в сердце?
– Беднягу! – возмутилась Адер. – Сукин сын практически взял город. Его люди на стене, в Рассветном дворце, в самом Копье, и, мало того, они патрулируют главные улицы, баррикады и посты между кварталами…
Кегеллен отмахнулась:
– Я, конечно, осведомлена об… усердии генерала Вана в обороне города.
– Он так усердствует, что я побоялась встречаться с вами в собственном дворце, поцелуй его Кент, – сказала Адер. – За то, что мы здесь, спасибо его усердию.
Они снова сошлись в винном погребе Кегеллен. Так же тихо лежали на полках бесценные запылившиеся бутыли. Те же мраморные боги сверлили их пустыми глазами. В последний раз Адер была здесь с Тристе перед самым ее бегством. Выбранное место не предвещало добра, но в последнее время добрые приметы сделались до Кента редки. Особняк Кегеллен хотя бы не кишел солдатами Вана. Здесь не могло быть шпионов, кроме самой Королевы улиц, а ей и ни к чему было шпионить, если она сидела прямо напротив и невозмутимо потягивала вино.
С тех пор как они вошли в тяжелую деревянную дверь, Нира, в отличие от Кегеллен, не присела ни на минуту. Погреб был тесноват, чтобы по нему метаться, но старуха справлялась как могла: стучала клюкой по каменным плитам пола, шагала взад-вперед, бормотала – большей частью проклятия ил Торнье, – изредка замолкая. Адер поначалу думала, что это непрестанное движение сведет ее с ума, но вскоре стала находить в нем странное отдохновение. Хоть кто-то в этой комнате проявлял одолевавшую ее ярость.
– Удивительное спокойствие, – обратилась Адер к Кегеллен, решив зайти с другой стороны. – Они угрожают твоей власти не менее, чем моей.
– Сердиться… – Кегеллен прикрыла глаза, опустила затылок на спинку кресла. – Это так утомительно. Кому такое по силам?
– Уволь, – бросила Адер. – Мне твоя история известна. У тебя на руках крови побольше, чем у меня. Скольких пришлось убить, чтобы стать тем, чем ты стала? Сотню? Больше?
– Чтобы убить человека, сердиться не обязательно, – хладнокровно возразила Кегеллен. – Можно убить множество людей безо всякой злобы.
Она сделала еще глоток, покатала вино на языке, проглотила и улыбнулась.
– Я нахожу, что так лучше. Легче на сердце.
– Так убей Вана. Мне насрать соленым дерьмом, будешь ли ты при этом сердиться, лишь бы он был мертв.
– Дело не в одноногом генерале, – бросила Нира, поворачивая обратно от полок с бутылками.
Адер подняла брови:
– Он распоряжается занявшими дворец солдатами.
– Он – пес ил Торньи, – фыркнула Нира. – Убей сукина сына, и его место займет другой сукин сын. Так устроена армия – цепь подчинения и все такое.
– Убьем и следующего, – отрезала Адер. – Уверена, одно убийство в месяц Кегеллен по силам.
Королева улиц открыла глаза. Уголки ее губ тронула улыбка.
– То есть теперь предполагаемое убийство ложится на меня. А куда подевался наш дружный триумвират благонамеренных убийц?
– Что у тебя между ушами? – вопросила Нира, взмахивая тростью, словно вознамерилась постучать Адер по макушке. – Пара мелких тупых червячков? Пока в армии есть хоть один человек, есть и командующий, а я не вижу надобности напоминать, что кое-кто из тех ублюдков пригодится тебе на стене против ургулов.
– Не все участвуют в замысле ил Торньи… – сердито выдохнула Адер.
– Ставлю шмат дерьма против серебряка, что и Ван не соучастник. Он получил приказ занять дворец, вот и выполняет. Тебе не о нем надо думать.
Кегеллен медленно кивнула:
– Мы с вашей советницей не всегда сходимся во взглядах, но в этом случае я должна согласиться. – Она постучала себя пальцем по обильному подбородку. – Нет ли вестей от той отважной девицы, что вы послали с птицами на север?
– По-твоему, – возмутилась Адер, – я могла забыть о кеттрал с вестями об ил Торнье?
Кегеллен повела плечом:
– Так много событий, а я сама с годами становлюсь забывчива.
– Ну а я нет. Кеттрал не вернулись. Ил Торнья неизвестно где. А Гонориус Ван наступил сапогом на горло этого клятого города.
– Пожалуй, – заметила Кегеллен, – пусть себе так и стоит. По крайней мере, до окончания… войны.
Она помолчала, словно ей неприятно было звучание последнего слова.
– Тогда и он ослабнет, и ваша в нем нужда.
В сущности, Адер предпочла бы так и поступить. Как ни бесись на захвативших Аннур военных, никуда не деться от истины: Ван в предстоящем сражении окажется лучшим командующим, нежели Адер, а может быть, и лучше Лехава. И уж конечно, подход Северной армии давала городу шанс выдержать осаду орды. Однако ургулы были не единственным врагом и даже, если верить Кадену, не самым страшным. Исчезновение ил Торньи подтверждало, что идет и другое противостояние: невидимая большинству война, сражение, которое, возможно, определит не только судьбу двух континентов. Адер не представляла, зачем понадобились ил Торнье Рассветный дворец и Копье, но одно то, что они ему понадобились, было веским поводом не отдавать. Вот только объяснить этого Кегеллен она не могла. Союз союзом, но этой женщине Адер доверяла не больше, чем бешеной собаке.
– Должен быть способ… – снова завела она.
Ее прервал резкий стук в дверь.
Кегеллен нахмурилась:
– Я оставила своим людям самые ясные указания, и все же меня тревожат. – Покачав головой, она отставила вино и подняла себя из кресла. – Если это не парочка юных мужчин, желательно прекрасных собой и безмозглых, лет двадцати – двадцати пяти, я буду весьма раздосадована.
Ее шуточки не избавили Адер от внезапной судороги в животе. Очень давно любые нежданные известия означали только смерть или беду. Ей снова привиделся ужас в светящихся глазах сына. Адер поймала себя на том, что стискивает винный бокал, и удивилась, как он еще не треснул. Пока Кегеллен отворяла дверь, она осторожно отставила вино.
– Что такое, Сериз?
Адер медленно выдохнула. Значит, это не чужие. Просто одна из домашних рабынь.
– Прошу прощения, госпожа, – робко ответили из-за двери. – Записка. Велели передать не откладывая.
– А условные слова передавший записку произнес? – осведомилась Кегеллен.
– Нет, госпожа, но…
– Так она, видно, не такая уж срочная?
– Простите, госпожа, но записка не для вас.
Адер снова затошнило.
– Ах! – Кегеллен протянула руку. – Как интересно.
Пока она закрывала дверь и возвращалась через погреб к столу, Адер пробила дрожь. Письмо было без печати – просто сложено вдвое и перевязано бечевкой. Ничего пугающего на вид, но Адер уставилась на послание, как на ядовитую змею, и взяла не ее, а кубок – покружила в бокале золотистую жидкость и проглотила залпом.
– Ты что, каменная башка, обряд творишь? – не выдержала Нира. – Ну, ты возьмешь эту Кентову бумажонку или так и будем гадать?
Не оглянувшись на старуху, Адер взяла и развернула записку. Быстро просмотрела поспешно набросанные строки, но осмыслила не сразу. Когда она подняла глаза, в груди уже вздымалось облегчение. Ни слова о Санлитуне. Ничего о сыне. Значит, можно еще хоть день верить, что он жив.
Кегеллен искоса глянула на нее:
– Хорошие новости?
– Хорошие новости не приползают на манер побитой собаки, – внимательно разглядывая Адер, проворчала Нира. – Выкладывай, женщина!
Адер медленно перечитала записку. Облегчение уже вытекло из нее, сменившись чем-то холодным и опасным – смутным чувством, балансировавшим на острой грани между ужасом и надеждой.
– Он вернулся, – сказала Адер.
Нира голодным хищником подалась к ней:
– Ил Торнья?
Адер покачала головой:
– Каден. Мой брат. И с ним Тристе.

57

Кеттрал прилетели в Аннур немного за полночь, когда кривое лезвие месяца погрузилось за темный горизонт. Гвенна посадила птиц на тихой площади к югу от северной стены. По сторонам фонтана там стояли два пустых постамента. Статуи кто-то опрокинул и уволок, но вода еще била из трубы, описывала в ночном воздухе искрящуюся дугу и с плеском падала в чашу из песчаника. Огромные птицы, освободившись от ноши, собрались вокруг, снова и снова погружали клювы в воду. Движение выглядело на удивление механическим, но легким.
– Наше расположение, – сообщила Гвенна. – От щедрот императора.
Она одно за другим указывала на здания на краю площади:
– Казарма. Штаб. Амуничник. Лазарет. Склад. Кусочек нашего Гнезда в Аннуре.
Валин изучал взглядом тихие постройки. В окнах ни ламп, ни свечей. Из труб ни струйки дыма. Он прикрыл глаза, ловя шорохи и бормотание спящих. Ни звука.
– Где люди? – спросил он. – Кто здесь жил?
– Чтоб мне лопнуть, если знаю, – мотнула головой Гвенна. – Я сказала твоей сестре, что мне нужно где-то разместиться, она и отвела нам это место.
– Хорошее место, – кивнул Блоха. – Недалеко от поля боя. И достаточно просторно для одновременной посадки.
– Чуть западнее есть площадь побольше, – ответила Гвенна, – но эта ближе к императорскому штабу.
Она указала на север – туда, где в ста шагах дальше по стене поднималась приземистая башня.
– Решила, что стоит согласовать командование. – Гвенна оглянулась на двоих кеттрал, уносивших Ньюта к лазарету. – Ладно, управление и снабжение после обсудим. Вашему крылу нужна врачебная помощь получше той, что мы смогли оказать в поле.
– Ньюту и Сигрид нужна, – сказал Блоха. – Я в порядке.
– Чушь! – рявкнула Гвенна. – У вас и сейчас повязка подмокает.
– Я, Гвенна, знаю свой предел выносливости. Давно в деле.
– А мне надо, чтобы вы в деле и оставались. Чтобы я через дурацкое упрямство не лишилась лучшего бойца. Не пойдете в лазарет, свяжу и загоню пинками.
Те кеттрал, кто слышал ее отповедь, украдкой, не отрываясь от своих занятий, поглядывали на спорщиков. Блоху все знали. Отсев – не отсев, Блоху знали все, и знали, что с Блохой так не разговаривают. Даже Валин попятился. Но ветеран, чуть помедлив, хихикнул:
– Кто откажется от пары часов в постели? Но я надеюсь, ты не дашь мне проспать войну.
– Да уже не беспокойтесь, – буркнула Гвенна. – Как дойдет до войны, буду держаться у вас за спиной.
Она зыркнула на Валина:
– И ты туда же? Какого хрена, люди? Марш в лазарет – и ушки, Кент их возьми, на подушки!
Проводив Блоху и Валина взглядом почти до самой лечебницы, Гвенна развернулась, чтобы отдать приказы оставшимся на площади кеттрал.
– Зря я поставил ее командовать в Андт-Киле, – с шутливым раскаянием покачал головой Блоха. – Теперь, как увидит беззащитный город, всякий раз воображает себя его хозяйкой.
Валин только кивнул в ответ.
Гвенна не походила на памятную ему упрямую девчонку. Огонь горел в ней жарче прежнего, но она научилась его обуздывать. На Островах она то и дело срывалась, становясь опасной для самой себя и всех, кто оказывался рядом. Опасной она была и сейчас – пуще прежнего, это ясно проявлялось в ее осанке, в стальном голосе, – но она сумела перековать свой гнев в клинок, научилась держать его в руках, владела им, как послушным оружием.
«Так должно было случиться с каждым из нас», – понял Валин.
Его крыло, беглецы с Островов, были тогда зелеными юнцами. Война и кровь их переменили. Валина больше всех, но если Гвенна с Талалом и Анник выросли в настоящих кеттрал, дисциплинированных, целеустремленных, связанных общим делом и более прочными человеческими узами, Валин превратился в одиночку, в жадного до крови, насилия, уничтожения обитателя тени.
Он через плечо оглянулся на помогающую с птицами Гвенну. Та о чем-то спорила с Анник, вместе с ней откатывая от стены большую бочку с кормом и срывая с нее крышку. Остальные кеттрал собрались вокруг и подначивали работниц. Валин пропустил Блоху в лазарет и снова обернулся. Он долго стоял один в темноте, наблюдал и слушал. Ничего особенного не происходило, просто усталые солдаты занимались делом, но ему сейчас, под звездами, казалось: он заглядывает через непреодолимую пропасть в иной мир, где жил раньше и мог бы жить до сих пор, не натвори столько ошибок.
Валин почти готов был вернуться на площадь, шагнуть через разделявшее его с кеттрал пространство. Для лишней пары рук всегда найдется работа, всегда сыщется дело. Можно подставить плечо под бочонок или осмотреть птичью упряжь. Узнать, как зовут новичков. Поговорить с Талалом о минувших месяцах…
Он покачал головой. В его рассказах были только тьма и смерть. Теперь, снова став зрячим, он видел, как смотрят на него люди – с опаской – и тянут руки к оружию при его приближении. Между ним и кеттрал было всего несколько десятков шагов. Их разделяли только пустые плиты мостовой и воздух. По этой площади десятилетиями проходили мужчины и женщины, занимались благими, но скучными делами: покупали хлеб, бегали по поручениям, носили воду – с этим справится и ребенок. Для Валина пути на эту площадь не было.
Талал поднял голову, поймал его взгляд, но Валин поспешил отвернуться, разглядывая теперь башню над собой. Штаб императора. Отсюда Адер каждый день наблюдает, как город готовится к осаде. Он обещал подождать до конца войны, но он много чего обещал.

Императора охраняли строже, чем он ожидал. Что ни говори, они находились в Аннуре, в своем городе, за его надежными стенами, и ургулам до этих стен оставался целый день пути. Он ожидал увидеть четверку эдолийцев, самое большее – шестерых. Но ежедневно, если верить Гвенне, проезжающую по улицам Адер охраняла дюжина стражей в стали и бронзе – в доспехах Сынов Пламени.
«Убей их!» – шепнул кто-то у него в голове.
Он мог бы убить, застав врасплох двенадцать вояк, за годы подзабывших, чему там учили их жрецы-командиры. Он мог расчленить их, по одной отсекая руки и ноги, и усеять дорогу трупами. Валин уже потянул из-за пояса топор, но остановил себя и, покачав головой, вернул на прежнее место. Что-то в нем жаждало врезаться в стену охраны, но в свалке Адер могла сбежать. Или, хуже того, погибнуть. Валин, конечно, в любом случае собирался ее убить, но прежде хотел поговорить, выяснить, что она сделала с Каденом: жив ли брат, гниет где-то в тюрьме или уже мертв. К тому же теперь, когда он снова среди кеттрал, открывается другой способ, более элегантный.
Валин переложил руку с топорища на похищенные из запасов Гвенны взрывснаряды: одна дымовуха, одна слепилка – более чем достаточно, чтобы вызвать потребное ему смятение.
Все продлилось не более двадцати ударов сердца. Он запалил оба снаряда одновременно, швырнул в гущу конных, выждал, пока удушливый дым не затянет узкую улочку, набрал в грудь чистого воздуха и шагнул в клубящуюся мглу. Он снова ослеп. Даже его сверхъестественное зрение в дыму не действовало, но это ничего не значило. За долгий год в темноте он выучился слушать и составлять картину мира из звуков. Вот слева бьет копытом конь. Справа сталь шуршит о кожу. Он нырнул под неловкий слепой выпад, обогнул перепуганную лошадь и оказался внутри оцепления. Он чуял сестру: мыло и придавленный страх. Он слышал, как бьется ее хилое сердце.
Одним прыжком он очутился в седле у нее за спиной, напялил ей на голову черный мешок и послал лошадь вперед из слепого месива клинков. Адер извернулась, попробовала закричать, сдернуть мешок рукой. Ткань зацепилась за скрещенные шпильки в волосах, а Валин уже зажал ей рот сквозь полотно, вытянул из-за пояса нож и приставил ей к боку – к тому самому месту, куда долгие месяцы назад пырнула она.
– Выбирай, – прошептал он, склонившись к самому ее уху, – молчание или смерть.

– Где Каден?
Вместо ответа Адер задергала головой, тщетно пытаясь избавиться от капюшона.
– Не старайся, – сказал Валин, – не сбросишь. И кричать не стоит труда – ты в ливневом стоке в двадцати шагах под улицей.
Это была самая хитрая часть замысла. Боеприпасы оказались под рукой, капюшон тоже, но чуть не вся ночь у Валина ушла на поиск короткого пути от точки похищения до безопасного места для допроса. Высоты узкого туннеля едва хватало распрямиться в рост. Под сапогами журчал грязный ручеек, сток одного из каналов. Темные полосы на стенах отмечали высоту воды во время бури. Место было не идеальным – в таком можно нарваться на горстку бродяг, рискнувших на засушливое время года поселиться в туннеле, – но идеал недостижим. Он взялся бы отпугнуть любого, а кого не сумел бы отпугнуть, убил бы. Да и не думал, что ему понадобится много времени.
– Кто вы такой? – высоким звенящим голосом проговорила Адер. – Чего хотите?
– Хочу знать, где Каден, – повторил он. – Ты его убила?
Адер снова завертела головой, но теперь медленнее, будто вглядывалась в темноту. От нее хлестало колючим красным смрадом паники и похожим на прогорклое масло смятением. Оба запаха были такими густыми, что Валин дивился, как она еще не сломалась.
«Была бы ты слабой…» – угрюмо проговорил он про себя.
– Меня будут искать, – сказала она. – Осмотрят…
– Они будут искать твою лошадь. А она уже за милю отсюда.
– Вернутся.
– И как раз найдут твой труп, – кивнул он.
Адер замерла, словно только теперь осознала, что происходит. Стоя в мутной воде с мешком на голове, со стянутыми за спиной руками, она не походила на императора. А походила на испуганную, выкраденную из дома, вырванную из ткани привычной жизни женщину.
– Кто ты? – прошептала она.
Было у него искушение потянуть время, заставить ее гадать, надышаться ужасом до холодного озноба.
– Я твой брат, – сказал он вместо этого. – Которого ты пыталась убить.
Течение воды разрезало тишину тихим плеском. Частые вдохи Адер шуршали по теснящим людей стенам.
– Валин, – наконец шепнула она.
Имя прозвучало как проклятие.
– Здравствуй, сестра.
– Как ты…
– Выжил?
– Я стояла на причале, – заговорила она тихо, сама с собой, словно его здесь не было. – Я полдня смотрела, как прочесывают дно. С каждым поднятым телом меня пробивала дрожь – думала, что твое.
– Удивительная забота после того, как ты вогнала мне нож между ребер.
Она резко вздохнула, будто собралась отвечать, но только покачала головой. Страх, поначалу такой острый, почти погас, резкую вонь ужаса сменила усталость.
– Так ты решил отомстить.
– Среди прочего. Прежде всего я хочу знать, что ты сделала с Каденом.
– Я с ним ничего не делала, – покачала головой Адер.
Валин скрипнул зубами:
– Я тебе не верю. Он был здесь, в Аннуре. Гвенна с ним встречалась. А когда вернулась, он пропал, и никто якобы не ведает куда.
– Он уже не раз приходил и уходил. – В голосе Адер прорезался гнев. – Он ходит через те врата, поцелуй их Кент, потому никто его и не видит.
– Как удобно! – съязвил Валин.
– Для меня ничего удобного. Я пытаюсь удержать этот клятый город, подготовить его против ургулов, не дать Аннуру рассыпаться на куски, а первый оратор совета тем временем появляется и исчезает, как ему вздумается, гоняется за своими чудовищами, показывается на несколько часов и снова удирает вслед за этой несчастной сучкой из тюрьмы…
Она прикусила язык, будто сказала лишнее. Валин, закрыв глаза, втянул смесь запахов: гнева, серо-голубой печали, смятения и глубокий густой аромат мучительного раскаяния. Но лжи он не учуял. Стиснув зубы, он протянул руку, снял с ее головы капюшон. Узел на затылке еще держался, но несколько прядей обвисли на лицо. Она хотела их стряхнуть, не сумела и обожгла его взглядом сквозь потную путаницу волос. Глаза ее светились ярче, чем ему помнилось, – так ярко, что в темноте ливневого стока чудилось, будто горит все лицо. Когда она открыла рот, Валин ожидал услышать пылкий вызов. Но она заговорила тихо, почти неслышно даже для его уха:
– Прости…
Он отступил от нее, словно слова могли обжечь:
– Поздновато теперь умолять…
– Я ни о чем не умоляю. После того как ударила тебя, я только и хотела все вернуть. – Она покачала головой, заглядывая сквозь него в тюрьму памяти. – Все случилось так быстро. Фултон погиб, ты бросился на ил Торнью, а ведь сражение еще шло. У меня нож оказался в руках, и я думала, ты все погубишь, погубишь Аннур, и я просто… не выдержала.
Валин смотрел на нее. Где-то в груди снова и снова отбивало бешеные удары сердце, не хотело сдаться.
Помолчав, Адер сказала:
– Я каждый день просыпалась с мыслью, что тебя убила. Безумие, но я почти все время считала, что была права. Ты совершенно свихнулся, ты и вправду собирался убить единственного, кто мог сдержать ургулов. – Она покачала головой. – Но почему-то в конечном счете правота ничего не значила.
Следующие слова Валин тянул из глотки, как острый стеклянный осколок:
– И ты думаешь, я тебя пощажу за эти запоздалые сожаления?
– Мне плевать, пощадишь или нет! – взорвалась она. – Плевать, что ты вообще думаешь. Ты стал еще безумней, чем тогда, – стоит только на тебя посмотреть. Я не для тебя это говорю. Говорю, потому что столько месяцев этого нельзя было сказать, а теперь можно.
Она задрала подбородок, подставила горло:
– Давай, убивай! Мсти! А потом подумай, как спасти этот город, эту, чтоб ее, страну, которая была империей, а теперь не знаю что – что-то другое… Придумай, как все устроить, исправить, как уберечь миллионы, которых принесут в жертву на кровавых алтарях Мешкента. Придумай, потому что я понятия не имею как!
У нее хлынули слезы, мокрые щеки в свете ее глаз заблестели, словно облитые расплавленным стеклом. Она устало, зло мотнула головой:
– Каден в доме Кегеллен. Когда убьешь меня, найди его, если тебе не совсем насрать. Ты ему нужен.
– Зачем нужен? – спросил Валин.
Он понял, что дрожит. Ныла ладонь. Он опустил взгляд, увидел зажатый в руке нож – успел обнажить. Он не запомнил, как тянул его из ножен.
«Кончай с ней, – шипел голос зверя. – Хватит, поговорили».
Валин шагнул вперед, приставил нож к ее шее.
Адер поморщилась, но смотрела ему прямо в глаза.
«Давай! Кончай!»
Он заново ощутил в горле желчный вкус черного, словно ночь, яйца сларна. Услышал, как кашляет, давясь воздухом, убитый им гонец легиона, ощутил под своим ножом хрящ гортани и жилы. Он чуял дым от горящих трупов Андт-Кила, глотал кровь, свою и вопящей в страшном наслаждении Хуутсуу. Он снова услышал удары ужаса в сердцах тех, кого убивал на обвалившейся стене Миертина. Ощутил, как топор входит в человеческое тело, будто в гнилую мякоть, и свою жадную спешку высвободить лезвие для нового удара. Все, чем он мог бы стать, обернулось зверем, чудовищем страшнее рыщущих в Халовой Дыре сларнов – кровавой, темной, смертоносной тварью.
«Кончай!»
Через лезвие ему передалась дрожь сестры, на языке стоял медный вкус ее ужаса. Здесь уже не было правосудия, мести, ничего такого, что можно высказать человеческими словами. Только потребность в крови – злобная, неумолимая, властная.
«КОНЧАЙ».
Не милосердие удержало его руку. Милосердие кончилось – стерлось, выгорело, сносилось до основания вместе со всем, что делало его человеком. И не справедливость. И не любовь – ни одно из людских чувств. Все это пропало. Против ярости осталось только тупое упрямство, животное нежелание покориться, то же упрямство, что поддерживало в нем жизнь северной зимой, заставляло обходить ловушки и пихать в рот сырое мясо. То же упрямство, от которого еще билось глупое сердце.
«ВЫРЕЖЬ ЕЙ СЕРДЦЕ!»
Медленно, осторожно, чтобы не поранить кожу, Валин отвел нож.
«Нет».

58

Каден долго молчал, наблюдая за братом и решая для себя, поверил ли Валин его рассказу о запертых в человеческих телах богах и богинях, об ужасном замысле кшештримского гения отыскать этих богов, выгнать из укрытия и, выследив, уничтожить; о том, как близок ил Торнья к исполнению замысла, как мало осталось времени.
По лицу Валина судить было трудно. Его убитые глаза ничего не выдавали. Каден искал брата в том, кого видел перед собой, в том, кто метался по винному погребу Кегеллен, как зверь по клетке. Мальчика больше не существовало, его стесали долгие годы воинских учений, да и мужчины, с которым Каден провел несколько дней в Костистых горах, командира крыла кеттрал, тоже, как видно, не стало. Каден тщетно искал имя для истощенного, изуродованного шрамами, голодного существа, что сейчас стояло перед ним.
Валин явился с полуденным гонгом, всего час назад – вместе с Адер и в сопровождении Кегеллен, которая провела их по лабиринту своих подвалов в погреб, где Каден с Тристе искали способа обойти солдат ил Торньи и пробиться в Копье Интарры.
– Как теплеет на сердце, – произнесла Королева улиц, распахнув дверь и прижав к пышной груди широкие ладони. – Семья воссоединилась! Возможна ли любовь сильнее, чем между братьями и сестрами?
Каден не назвал бы это любовью.
Напряжение плеч и шеи Валина, то, как его руки поминутно сползали к древкам страшных топоров за поясом, то, как он, слушая Кадена, держался все время спиной к стене, – все говорило о неприязни, недоверии, опаске. О чем угодно, но не о любви.
– И этот бог теперь в тебе? – наконец спросил Валин ржавым, как железо, голосом.
Каден кивнул. Он чувствовал напор испытывающего пределы тюрьмы Мешкента.
– А зачем вам в Копье? – наседал Валин. – Почему нельзя провести обряд здесь?
– Не получится, – объяснил Каден. – Копье… оно как бы священное место. Оно связывает наш мир с миром богов. Как алтарь.
– На алтарях люди умирают, – буркнул Валин.
– Риск есть, – признал Каден, проглотив остальное: «Смерть неизбежна. Смерть и есть наша цель».
Беда в том, что он сам не представлял, каким образом смерть приведет к исполнению задуманного. Мешкент в его сознании сто раз переходил от бешенства к молчанию и обратно. Бог проклинал, ревел, заискивал, но о подробностях обвиате не обмолвился. По словам Киля, кшештрим тысячи лет назад нашли на вершине башни мертвые тела людей-сосудов, но историк тоже не знал, как они умерли. Достаточно ли подняться на башню и ждать, пока бог сам не сбросит оковы слабой человеческой плоти? Или следует произнести какие-то слова, преклонить колени, совершить некий тайный путь? Этого Каден не представлял.
При других обстоятельствах разумнее было бы выждать, постараться вытянуть из бога рассказ о ходе обряда, но время истекло. Ил Торнья подступил слишком близко, и расставленный им капкан смыкался.
Тристе рядом с Каденом шевельнулась, придвинулась ближе. При Валине с Адер она еще не промолвила и слова – боязливо следила за ними в напряжении, словно решая, сражаться или бежать.
– В Копье вам не пройти, – сказала Адер. – Его заняли люди ил Торньи.
– Надо пройти, – покачал головой Каден. – Нет другого способа.
– Есть другой способ, – угрюмо бросил Валин. – Найти ил Торнью и врезать ему топором промеж глаз. Как тебе такой?
– Не годится, – возразил Каден. – Даже если ты сумеешь убить ил Торнью, боги внутри нас останутся взаперти. Я непрерывно, даже во сне, сопротивляюсь Мешкенту. И сейчас тоже не даю ему себя подчинить.
Адер всматривалась в его глаза, как будто могла разглядеть бога в темных зрачках.
– Почему бы его не выпустить? Если он действительно бог, сумеет сам себя спасти.
– Ты не поняла, – тихо ответил Каден. – Тот, кого я ношу в себе, – Владыка Боли. Он пришел сюда, в наш мир, чтобы распространить свою империю страданий на всю землю, поставить алтари в каждом поле, в каждой роще, напитать землю кровью и воздух наполнить воплями. Если я его выпущу, отдам ему это тело, он победит или будет уничтожен. Нельзя допустить ни того ни другого. Да, мы сражаемся против ил Торньи, но при этом не вступаем в союз с Мешкентом. У нас остается один путь – обвиате.
Только договорив, он заметил, что Валин перестал метаться. Он застыл в полной противоестественной неподвижности в дальнем конце узкого погреба, уставив на Кадена рассеченные рубцами глаза.
– Чувствуешь искушение? – тихо спросил он.
Каден всмотрелся в брата:
– Искушение чем?
– Выбрать другой путь. Путь боли или небытия.
Тристе обняла его за пояс. Такая хрупкая нить связывала его с миром.
Каден кивнул на вопрос брата, вспомнив, как стоял над обрывом в Рашшамбаре, как нож впивался в кожу.
– Раз было искушение. Больше нет.
– Почему нет?
К удивлению Кадена, это спросил не Валин, а Адер. Ее глаза полнились пламенем, опущенные руки сжались в кулаки.
– В чем ты нашел веру?
– А это вера? – спросил Каден.
Он поискал в себе, но на тонкой грани между яростью Мешкента и пустотой ваниате нашел только воспоминания и ожидания. Надежда, что с помощью кеттрал они сумеют попасть на вершину Копья, смешалась с отчаянием при мысли, что там их могут ждать люди ил Торньи. Радость от яростной силы рук Тристе и грусть о том, что ждет впереди. Ничего этого он не назвал бы верой.
– Не думаю, что это подходящее слово.
– Его клинки, – тихо и гневно бросила Адер.
Каден недоуменно смотрел на сестру.
– Так он назвал нас – своими клинками. Отец. В последнем письме. – Адер оскалила зубы, словно от боли. – Все бы ничего, только он умер, так и не узнав, как мы изломаны.
Каден с удивлением услышал смех Валина. Неприятный сдавленный смех, но и в такой, понял он, вплеталась надежда. Адер обрушилась на брата:
– Аннур на краю гибели, Каден с Тристе готовы себя убить, все повисло на волоске, а ты смеешься?
Валин остался равнодушен к ее упрекам:
– Просто забавное слово ты выбрала: «изломаны». Человек, каким мне никогда не быть, однажды сказал: «Бывает, нужно сломать вещь, чтобы узнать, что там внутри».
Каден вытаращил глаза.
– И что за хрень ты ожидаешь найти у нас внутри? – возмутилась Адер.
– Понятия не имею, – признался Валин, – но одно скажу: что бы в нас ни было, оно держится. Может, мы упрямые уроды, бьющие в спину, но никто – ни кеттрал, ни Присягнувшие Черепу, ни кшештрим, ни сларны, ни целые полчища ургулов пока что не смогли с нами покончить.
Губы Адер едва дрогнули в вымученной улыбке, когда дверь погреба распахнулась. В проеме стояла Кегеллен. Каден и глазом моргнуть не успел, как топоры прыгнули Валину в руки. Тот в два шага пересек помещение, и острое лезвие приникло к горлу женщины. Королева улиц тяжело дышала, но взгляд ее не дрогнул.
– Не тупи о меня сталь, солдатик, – сказала она.
– Что случилось? – требовательно спросила Адер.
– Здесь Северная армия.
– Не первый день, – напомнила Адер.
– Я не про город, – ответила Кегеллен. – Они здесь, в доме. Ищут вас.

59

В особняке Кегеллен подвалы были не просто подвалы, а лабиринт пересекающихся коридоров, лестниц и кладовых, протянувшихся под улицами наподобие корней огромного старого дерева. Очевидно, обнесенное стеной здание было лишь частью куда более обширных подземных строений: крепости, склада, потайных путей доставки незаконного товара. Пока Королева улиц вела их по лабиринту, Валин мельком замечал помещения, под потолок уставленные ящиками без надписей, штуками тканей, огромными глиняными амфорами, похожими в полумраке на терпеливый строй солдат. Самые крупные перекрестки перегораживались стальными воротами, не уступавшими толщиной замковым укреплениям, и охранялись группами людей. Громилы Кегеллен были неприглядны – избыток шрамов при недостатке зубов, – но, видно, умели обращаться с оружием и, едва завидев толстуху, мигом принимались за дело: распутывали цепи, сдвигали засовы.
– Откуда они узнали? – спросила Тристе под лязг захлопнувшихся за ними ворот. – Как солдаты узнали, что мы здесь?
– Не в курсе, – коротко ответила Кегеллен.
В платье из дорогого красного шелка, с унизанными перстнями пальцами, с колыхающимися складками на шее она нисколько не походила на воительницу. На Островах она выглядела бы неуместной, как волоокая жрица Эйры, и все же в ее голосе, в манере держаться, в ее уверенном и решительном продвижении по узким переходам Валину виделось сходство с инструкторами кеттрал. Она, эта женщина, вопреки безобидной наружности была опасна. Вопрос только: опасна для кого?
– Вас могли выследить, – предположила Кегеллен.
– Слежки не было, – мотнул головой Валин.
– Тогда заметили у дома. Под наблюдением даже черный ход, хотя я, признаться, не подозревала о таком интересе армии к моему скромному жилищу.
Адер оглянулась, словно ожидала увидеть за собой солдат.
– Мы прятали лица, – сказала она. – Оба.
Кегеллен, не замедлив шага, пожала плечами:
– Не столь важно как, сколь что они будут делать дальше.
Валин глубоко вдохнул, просеивая запахи плесени на камне, тонких духов, смятения и страха. Он остро чуял спешку Кегеллен, но в ней не было коварства. Если женщина и лгала, она умела утаить ложь даже от собственных чувств, да к тому же, намеревайся она выдать их Северной армии, незачем было и предупреждать, и разыгрывать спектакль с гонкой по коридорам.
– Ил Торнья, – сказал Каден. – Он здесь. Его работа.
Валин, обернувшись, уставился на брата. Остальных упоминание кенаранга явно напугало, но он давно изжил свой страх. Вместо страха он ощутил… нетерпение. Если Каден прав, если ил Торнья как-то проник в город, выпадает еще один шанс, последний, исправить то, что несколько месяцев назад не удалось на башне Андт-Кила.
– Невозможно, – возразила Адер. – Ты сказал, ил Торнья был в Анказе… Сколько? Неделю назад? Чуть больше? Разве что он прошел через…
– Нет, – перебил Каден, покачав головой. – Кента для него слишком большой риск. Солдат он сквозь врата не проведет, пришлось бы идти одному, а ишшин несложно взять под охрану переходные острова. Устроить там засаду.
– Я думала, ишшин не осталось, – возразила Адер. – Он их перебил.
– Не всех. Один человек с луком в руках может удерживать весь остров.
От Кегеллен потянуло любопытством, но она помалкивала, предоставив говорить другим.
– Лич? – предположила Тристе. – Может, тот лич помог ему вернуться?
Валин свел брови, воспроизводя в памяти карту:
– За те дни, что вы провели в Рашшамбаре, его никто видел.
– Он мог отправиться к Аннур в ту же минуту, как Пирр нас вытащила, – покачал головой Каден.
– Зачем? – удивилась Тристе. – Что ему тут делать? Откуда ему знать?
– А все остальное откуда? – невесело отозвалась Адер. – Как он мгновенно проведал о твоем бегстве из Копья? Откуда знал, где тебя искать?
Шагая по коридору, она вглядывалась в темноту, словно ожидала, что кенаранг вдруг возникнет из теней.
– Ил Торнья давно ведет эту игру и овладел ею лучше нас.
– Он знает, куда нам нужно попасть для обвиате, – сказал Каден. – И у него есть ак-ханат.
Адер кивнула:
– Первое привело его в Аннур, вторые – к дому Кегеллен.
За разговором Валин мысленно вычерчивал карту, рассчитывал время и расстояния.
– Пешком пришлось бы идти только от Анказа до Моира. Дальше по рекам, озеру, каналу. Вероятно, он двигался круглые сутки, и течение ему помогало. Может, он уже здесь. И он, и лич, и Кентом драные ак-ханаты.
Дальше шли в угрюмом молчании. Валин в путанице коридоров совсем утратил чувство направления, но Кегеллен на каждой развилке не задумываясь выбирала нужный поворот.
– Им трудновато будет нас догнать, – заметила аказа. – Подвалы у меня… запутанные, не говоря уж о воротах и охране.
– Они и не станут догонять. Во всяком случае, не все разом. – Каден ткнул пальцем в своды потолка. – Большинство будет выслеживать нас на улицах.
– Это было бы впечатляюще, – шевельнула бровью Кегеллен, – и весьма затруднительно.
– Где мы выйдем? – спросила Адер.
– Пока что мы двигались на восток, к вашему штабу на стене. До самой башни туннель не дойдет, но выведет далеко за оцепление, поставленное армией вокруг моего дома.
– Нам нужно в Копье, – напомнил Каден.
– Безнадежно, – покачала головой Адер. – Я же сказала, башня набита солдатами ил Торньи. С того дня, как они вступили в город.
– Кеттрал, – сказал Валин. – Птица донесет нас до вершины.
– Хорошо, – кивнул Каден.
– Где ваши кеттралы? – осведомилась Кегеллен.
– На площади у самой стены, – ответил Валин.
– Неудачно, – заключила женщина. – Вам придется почти две мили пройти улицами.
– Значит, пройдем улицами, – отрезала Адер. – На две мили мы сумеем оторваться от этих ублюдков.
Отважные слова, но Валин чуял ее сомнения.
– Нет, – возразил Каден. – Ак-ханаты идут по следу Тристе. Может быть, и по моему тоже. Значит, если мы разделимся, Адер сможет добраться до кеттрал, а мы на это время затаимся здесь, в подвалах.
– Хорошо, – медленно проговорила Адер. – А когда я доберусь до кеттрал?
Валин мысленно рассчитывал сроки. Две мили по людным улицам. Адер в крепких башмаках, но она не училась ни у кеттрал, ни у хин. Путь займет минут двадцать, притом что Адер крепче, чем выглядит. Блеск ее светящихся глаз говорил, что, если надо будет бежать быстрее, она побежит быстрее.
– Будем считать удары сердца, – сказал он. – От порога у Адер будет тысяча ударов. Надо уложиться в этот срок. Она доберется до Гвенны и сообщит, где нас искать. К нашему выходу наружу, если все не накроется дерьмом, птица должна быть над нами и готова нас подхватить.
– По-моему, все уже накрылось, – покачала головой Адер. – Потому мы и бежим по этим туннелям.
– Думаю, оказавшись наверху, ты еще помянешь добром эти туннели, – усмехнулся Валин.
– Ступай с ней, – сказал Каден. – Ей понадобится защита.
– Ни в коем случае, – мотнул головой Валин. – Адер можно пожертвовать. Вами – нет.
– Она должна добраться до кеттрал, – настаивал Каден. – Если нас поймают солдаты, а птицы не будет, ты ничего не сможешь сделать.
– Смогу, – ответил Валин. – Я их убью.

Гвенна чуть не все утро провела, разбираясь, что за хренотень вокруг творится. Ургулы стали лагерем за полосой разрушений, в которую Адер превратила северную окраину Аннура, и, хоть и подошли только вчера, уже деловито расчищали проходы в дымящихся обломках. От Балендина не было ни слуху ни духу, что само по себе внушало опасения, а они, вместо того чтобы с птицы вести разведку вражеских позиций, пытались понять, куда запропала императрица, поцелуй ее Кент.
– Валин, – решил Блоха. – У него были и возможности, и мотивы.
И правда, от всего, что дошло до Гвенны об утренней атаке, попахивало работой кеттрал: засада в узком месте, дымовухи и слепилки, исчезновение императора, притом что охрана ни единого солдата не видела… И конечно, отсутствие самого Валина, пропавшего еще с ночи. Все складывалось, если бы не один вопрос: если Валин взбунтовался и ускользнул из расположения части, чтобы казнить сестру, почему до сих пор не казнил? Где труп?
Гвенна послала все пять своих крыльев обыскивать город, пешком и с воздуха. Они пока ничего не обнаружили.
«Нет, – поправилась она, мрачно разглядывая развернутую на столе карту. – Кое-что обнаружили».
Она обвела взглядом черные камешки для ко, которые все утро выкладывала на карту. Каждый обозначал замеченных ее людьми аннурских солдат, подчиненных генералу Вану. Им бы, учитывая угрозу со стороны ургулов, всем стоять начеку на долбаной стене. Камешки отчетливо складывались в оцепление, словно легионеры тоже искали Адер. Только поиск они вели методичнее, как если бы солдаты Вана знали что-то, неизвестное Гвенне.
– Что мы упустили? – пробормотала она, изучая карту.
Блоха покачал головой. Как ни упиралась Гвенна, они с Сигрид притащились из лазарета в штабное здание. На свежей повязке командира крыла проступала кровь, но лицо уже не казалось присыпанным пеплом, как накануне ночью. И лич выглядела лучше, чем ожидала Гвенна. Ее черная форма опять была безупречно чистой, длинные светлые волосы уложились в идеальную прическу, словно она все утро расчесывала их тонким рабийским гребнем.
– Тут без кеннинга не обошлось? – напрямик спросила Гвенна явившуюся из лазарета женщину.
– У каждого свои секреты, – спокойно ответил Блоха.
Гвенна бы больше обрадовалась, обрати Сигрид свои умения на поиски клятой Адер, но, как не раз повторял Талал, личи не всесильны. К тому времени, как солнце встало над башнями Рассветного дворца и поползло к вершине Копья Интарры, Адер так и не объявилась, а ургулы все накапливали силы к северу от стены, готовясь к неизбежному штурму.
Гвенна снова скользнула взглядом по карте:
– Ну и Хал с ней. Следующую вернувшуюся с докладом птицу отправлю на север. Воевать можно и без императора.
Блоха озирал расположение камней.
– Трудно победить в войне, не зная, что творится по твою сторону стены. Делка сказала, в городе шепчутся о возвращении ил Торньи.
– Думаю, будь это правдой, ублюдок обратил бы больше внимания на орду варваров. Он, в конце концов, кенаранг, и значительную часть его обязанностей составляет спасение Аннура от уничтожения. Самое малое…
Она прервалась, заслышав со двора крики, и поискала взглядом причину суматохи.
– Что ж, – тут же заметил Блоха, – на один вопрос ответ есть.
Адер. Император. Она бежала по мощеной площади в окружении кучки людей, на вид столь же бесшабашных, сколь и неряшливых. Гвенна поначалу приняла их за похитителей, но нет… Они выстроились в подобие защитного кольца, прикрывая ее.
Гвенна вскочила из-за стола и побежала навстречу. Блоха с Сигрид не отставали. Женщины сошлись посреди площади.
– Каден, – выдохнула Адер.
Пот залил ей лицо, пропитал одежду. Она отчаянно задыхалась, пыхтела и чуть не падала с ног, но сообщение сумела выложить внятно:
– Тристе и Валин. Точно на углу… Шерстяного квартала и Цветочной… куда выходит старый аннурский рынок. Им нужна… птица.
– Укройте ее, – приказала Блохе Гвенна. – Смотрите, чтобы с ней ничего не случилось. Следующую же вернувшуюся птицу отправьте на север наблюдать за ургулами – пора уже готовиться к бою.
Она оставила Адер и устремилась через площадь к ожидавшему в тени стены Аллар-ра.
– Джак! – гаркнула Гвенна. – На взлет!
Талал и Анник с башни Адер наблюдали за расположением ургулов. Оттуда был виден и двор, так что, когда Гвенна добежала до Джака с птицей, они уже во весь дух неслись по мостовой, причем Анник с луком в руке. С появления Адер до взлета сердце отбило не больше ста ударов, но все это время у Гвенны сводило живот.
«Не успеем, – думала она, взмывая над шиферными и медными кровлями и вспоминая измученную бегом Адер. – Что, если мы опоздаем?»
До угла Шерстяного квартала добрались за считаные секунды. Мили, которые Адер преодолела пешком, под огромными крыльями птицы просто таяли.
– Что ищем? – прокричал Талал, вглядываясь в улицы под собой.
– Похоже, неприятностей. Кадена и Валина. Тристе. Может быть, бой. – Гвенна покачала головой, мысленно торопя птицу. – Не знаю.
Анник свесилась с дальнего когтя, натянув страховочные ремни, и наложила стрелу – спокойная, собранная, даже безмятежная, словно они взлетели насладиться свежим ветерком. Гвенна готова была соскочить с лапы и броситься бегом.
Приближаясь к цели, она всматривалась в улицы. В строении города, в движении горожан есть логика: тысячи случайных взаимодействий складываются в рисунок, и рисунок этот, почти сразу убедилась она, был нарушен. Первой Гвенна отметила одну улицу, одно необъяснимое скопление людей. Затем вычленила второе, и еще – группы солдат, аннурцев, пробивались по проспектам и переулкам.
– Они нацелились не на Шерстяной квартал. – Талал указал нужную точку.
Гвенна взглянула туда и выбранилась:
– Они не ищут, а окружают.
Птица чуть заметно легла на крыло – Джак готовился заложить неспешный круг на высоте. Гвенна зло задергала сигнальный ремень. Птица почти сразу заложила вираж круче и начала снижение.
– Видишь их? – спросил Талал.
Гвенна указала на низкое каменное строение в полумиле от них. Она не сумела бы выразить в словах, что видит, точно обрисовать сложившуюся картину, в которой сходились десятки примет, но видеть – видела.
– Они там, Каден и остальные. Солдаты к ним и стягиваются.
– Как будем подхватывать?
– Птицу придется посадить, – скривилась Гвенна. – Ты берешь девушку, я займусь Каденом. Валин сам взгромоздит свою задницу. Анник будет отстреливать кого надо. Посадим их на птицу, поднимем, а там разберемся, что за дерьмо творится.
Она и за разговором продолжала сигналить Быстрому Джаку. Аллар-ра пригнул голову, и они заскользили вниз, как по невидимому склону, выровнявшись у самых высоких крыш. В тысяче шагов от земли легко забывалось, как стремительны кеттралы. А вот в пяти футах над крышами скорость давала себя знать так, что нутро сводило. Черепица, трубы, кровли – все сливалось под ногами. Гвенна, готовясь к развороту, не сводила глаз с изломанной линии крыш.
Она успела мелком увидеть: Каден и Тристе бежали рядом, Валин с окровавленными топорами в руках опережал их на несколько шагов – а потом, когда до земли оставалось еще футов сорок, что-то с жестокой силой ударило птицу в бок.
Мир для Гвенны опрокинулся, а когда встал на место, она висела на креплениях, вращаясь под порывами ветра. Птица кричала. Талал запутался в ремнях, но все же держался на дальнем когте. Анник пыталась подтянуться в сколько-нибудь сносную позицию для стрельбы.
– С воздуха бьют! – выкрикнула Гвенна, подбирая ноги и вытягивая шею в попытке заглянуть за крыло Аллар-ра. – Кто-то еще обзавелся птицей.
Другого объяснения быть не могло, но, сколько она ни высматривала в небе второго кеттрала, видела только несколько облачков в вышине, дым из труб и просторную непорочную синеву. Между тем в птицу пришелся новый удар.
– Не кеттрал! – прокричал Талал, тыкая пальцем не вверх, а вниз. – Это кеннинг. Кеннинг!
Гвенна моментально все обдумала.
– План меняется, – сказала она. – Пикируем…
Новый жестокий удар обрушился на Аллар-ра, отшвырнул его так, что правое крыло проскребло по длинной каменой стене, и птица повернула к востоку.
– Джак, сукин сын! – выбранилась Гвенна.
– Он прав, – покачал головой Талал. – Мы здесь как мишень.
– Понимаю, – сплюнула Гвенна. – Потому и надо садиться. Будем работать на земле.
Она потянулась к сигнальному ремню, но тот обвис, лопнув при резких бросках. Она осталась без связи с Джаком, и, какие бы планы ни лелеяла, ей приходилось только висеть на сбруе в надежде, что Валин каким-то чудом проведет тех двоих сквозь армейский заслон и что их сбитая птица не разобьется о мостовую. Гвенна как раз разворачивалась в страховочных ремнях, когда птицу ударило в третий раз. Аллар-ра открыл клюв, чтобы закричать, и тут Быстрый Джак притер его к земле так низко, что по сторонам замелькали окна и балкончики одной из сравнительно широких улиц.
Следующие мгновения стали самым страшным летным опытом в жизни Гвенны. Она не представляла, откуда бьют по Аллар-ра, не знала, можно ли парировать удар или уклониться, – знала только, что скрытый от глаз лич лупцует их в пух и прах. Сейчас и связь с Джаком не помогла бы. Пилоту оставалось одно: прижаться ниже, спрятаться, выжить.
Размах крыльев взрослого кеттрала достигает семидесяти футов – ему было бы тесно даже на самых широких аннурских улицах. Гвенна чувствовала, как птица борется с собственным весом, стремится взмыть над крышами, расправить крылья. Но тут, едва они поднялись над уровнем самой высокой, лич нанес новый удар, на несколько шагов отбросив птицу в сторону.
Ра яростно, обиженно заорал. Гвенна не представляла, тяжело ли ранена птица. Уже то, что они держались в воздухе, походило на Кентом драное чудо, и только полный болван мог рассчитывать, что оно затянется. Джак, видно, рассудил так же. Он дал птице волю, позволил семью-восемью мощными взмахами подняться вверх, потом снова пошел круто вниз. Ра наполовину прижал крылья к бокам – вплотную к кеттрал снова мелькали стены. Отчаянный маневр – набрать высоту и скорость и тут же укрыться за крышами, пронестись по тесным улочкам, где первая же ошибка превратит их в кляксы на стене жилого дома или храма.
Когда они наконец вырвались из теснины последней улицы на простор нижней гавани, удары прекратились. Джак осторожно повел птицу вверх, еще выше. Ничего.
Гвенна оглянулась на Талала:
– Здесь безопасно?
– Откуда мне знать? – беспомощно развел руками лич. – Я ничего подобного не повторю, хоть весь мир сделай стальным.
«Потрясающе, – думала Гвенна, пока Джак уводил птицу на северо-запад, к их новому штабу. – Какой-то лич непомерной силы, и не на нашей стороне».

Адер взбиралась по каменной лестнице башни, как поднимаются на эшафот. Конечно, на вершине ее ждала не виселица – всего лишь голая каменная площадка, откуда открывался вид на север, зато он был похуже петли. Петля означала бы смерть для нее одной, а застывшая в ожидании ургульская армия – гибель всего Аннура. И это если забыть о беде, оставшейся за спиной, о двух братьях, которых она бросила в туннелях Кегеллен.
Адер еще не отдышалась после броска через город, после безумного бега. Что касается ее, их расчет оправдался. Какими бы средствами ни выслеживал их в лабиринте ил Торнья, едва Адер отделилась от остальных, его ищейки потеряли след. Кегеллен отправила с ней десяток своих людей, но тем не нашлось дела, кроме как пыхтеть рядом, грозными взглядами пугая встречных. Она бы радовалась, если бы не очевидный вывод: солдаты искали не ее. Каден прав, охота идет за ним и за Тристе.
С лестницы Адер все поглядывала на юг – туда, где скрылся громадный златокрылый кеттрал. Гвенна и трое остальных более чем доказали свои способности. Если кто и мог выхватить беглецов из капкана ил Торньи, то лишь это крыло с птицей. План работал, они сделали верный ход, но в душе у Адер засела грязная трусливая тошнота. Она бежала со всех ног, чтобы быстрее вызвать кеттрал, чтобы спасти оставшихся позади, но это не отменяло главного: она бежала.
«И ничего тут уже не исправишь», – злобно напомнила она себе.
Победой или катастрофой закончится схватка, рядом с которой война против ургулов виделась заметкой книжника на полях истории, повлиять на нее Адер уже не могла. Гвенна либо успеет вытащить Кадена с Тристе и доставить их на Копье для проведения обвиате – либо не успеет. Адер отвечала за другое: чтобы, если они победят, если ил Торнья не сумеет уничтожить самих богов, ургулы не превратили уцелевшее человечество в варварское царство мучений и пепла.
На подходе к верхней площадке ее размышления оборвал голос Ниры:
– Выбирай ты нарочно время слинять, дерьмовей бы не нашла.
Нира одна стояла на вершине башни, ветер трепал ее спутавшиеся седые космы. Оборачиваясь к Адер, старуха тяжело опиралась на трость, словно сотни лет жизни разом легли ей на плечи. Глаза блестели по-прежнему, но глубоко ввалились в глазницы. Та, что смотрела сейчас на Адер, напоминала портрет – портрет сильной, твердой, стойкой, но давно скончавшейся женщины.
– Что нового? – спросила Адер.
– Не считая того, что ургулы вот-вот превратят в конюшню твой лощеный городишко?
Одним шагом одолев оставшиеся две ступени, Адер остановилась, взглянула на север через полосу разрушений, которыми окружила свой город, на войско ургулов за руинами. Она почти год провела вблизи фронта, всего в нескольких десятках миль от самых ожесточенных боев, но после Андт-Кила ни разу не видела больше нескольких всадников разом. Открывшееся ей зрелище ужасало и завораживало. Они переливались через невысокие холмы, еще, еще и еще, так что казалось, скоро целиком заполонят поля по ту сторону заграждения.
– Сколько их? – спросила она.
– Хватает, – буркнула Нира тоном, показывающим, что больше добавить нечего. – Это он?
– Он? – не поняла Адер.
– Ил Торнья, – пояснила Нира. – Он тебя сграбастал?
Она смотрела больше на юг, чем на север, – не на ургулов, а на бесчисленные стены и крыши Аннура. У Адер похолодело в животе.
– Мы гадали, не вернулся ли он. Вернулся?
– И мой брат с ним, – медленно, устало кивнула Нира.
– Откуда ты знаешь?
– Во-первых, чувствую, – тихо ответила старуха. – Оши. Я тебе не говорила, но он – мой колодец. Я чувствую, как он движется по городу, где-то в южной части.
Адер проследила ее взгляд:
– Если Оши там, там и ил Торнья.
– Сама знаю. – Нира порылась в складках платья. – Он тебе любовную записочку прислал.
Адер уставилась на сложенный пергамент. В последнее время все письма несли беду.
– Ты вскрыла, – отметила она.
– Ясно, вскрыла, – кивнула Нира. – Думала, не убита ли ты.
– И что он пишет?
Адер чувствовала, как ужас кольцами сжимает сердце, стискивает все туже, пока собственный пульс громом в ушах не заглушил ужасающий шум от всадников на севере. Война и нечто похуже войны пришло в Аннур, но этот листок пергамента пугал ее более всех ургулов на свете, более, чем готовая развернуться на улицах внизу битва.
– Что он пишет?
Слова пересыпались во рту сухим песком.
– Пишет, что твой сын у него, – ответила Нира, морщась.
Легкие будто зажали в кулак. Она только и могла, что разевать рот, как глупая рыба, выхваченная из воды и шлепнувшаяся на вершину башни, чтобы там умереть. Наконец она выдавила одно слово:
– И?..
– Занимайся ургулами, – сказала Нира. – Не касайся происходящего в городе, и с мальчиком все будет хорошо.
Адер медленно выдохнула. В груди хрипело.
«Занимайся ургулами». Она для того и поднялась на башню, но Гвенну еще прежде отправила на юг. Ил Торнья, конечно, видел режущую воздух золотую птицу. Разглядит ли он за ней руку Адер? Неужели все кончено?
Она, дрожа, оперлась ладонями на парапет в поисках поддержки у древней каменной кладки. На стене к западу она видела расставляющего Сынов Пламени Лехава. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом оказался Фултон, до пронзительной боли захотелось ощутить его вселяющее уверенность неуклонное присутствие, и от этой боли она на миг лишилась дара речи.
– Вот так, – с простотой и беспощадностью наковальни уронила Нира.
– Так, – повторила Адер, сдерживая рвущийся на свободу крик.
– Что будешь делать?
– Что и собиралась. Отбивать ургулов, пока кеттрал разбираются в городе.
– И с чем они там разбираются? – прищурилась Нира. – Что там такое происходит, что целая, поцелуй ее Кент, армия, похоже, забыла о нашествии всех ургульских племен?
Адер покачала головой, не зная, как рассказать, где найти нужные слова.
– Они пытаются нас спасти, – проговорила она наконец.
Нира, вглядевшись в ее лицо, кивнула:
– Если придется решать: сын или брат, кого ты выберешь?
– Не придется.
– Легко сказать…
– Не… – слова застряли у Адер в глотке.
Она стояла лицом к северу. За время разговора на вершине башни ургулы разделились надвое, оставив широкий проход. Она не обращала внимания – думала, до штурма еще не один день. Думала…
Не отрывая глаз от ургулов, она нашарила на боку зрительную трубу, подняла. Посреди прохода ехал конный – человек, о котором она тысячу раз слышала, ни разу не видев. Он был одет по-ургульски, в шкуры и меха, но волосы и кожа были слишком темными для ургула. Серый больной цветок отчаяния распустился в душе Адер. В трубу она рассмотрела мрачную улыбку на лице этого человека, пристегнутые к его седлу цепи, а на концах этих пут привязанных за шеи пленников – десяток мужчин и женщин, аннурцев.
– Балендин, – тихо назвала его Адер.
Это имя наконец проняло старуху. Нира тоже достала трубу, молча всмотрелась:
– Он ведь лич? – Она покачала головой. – Эмоции. Мощный колодец. Один из сильнейших.
– На что он способен? – спросила Адер.
Рассказывали, что в Андт-Киле этот человек держал на весу целый мост с проезжающими по нему ургулами. Адер не знала, верить ли слухам, – к ее появлению мост уничтожили, а Балендин скрылся.
Нира нахмурилась:
– На многое. Он не только из этих обреченных засранцев сосет. – Она обвела тростью стену. – Здесь тысяч пять человек. Все о нем слышали. В этом Кентом драном городе о нем слышал каждый. Как только узнают, что лич здесь, он ощутит их ненависть, ярость, страх… Тут даже Северная армия не поможет.
Старуха покачала головой.

К тому времени, как Быстрый Джак посадил Аллар-ра в новом расположении кеттрал, все там были на грани безумия. Крылья вернулись из разведки. Кадена, очевидно, никто не нашел, зато к северу от стены все видели одно и то же: ургульское войско расступилось, пропустив Балендина с его кровавыми жертвами. Сигрид с Блохой сумели восстановить подобие порядка, но Адер с башни тыкала пальцем в ту сторону, и на булыжной мостовой уже выстроились в ряд гонцы, доставившие один и тот же приказ: «Убейте лича».
– Сукин сын, – спрыгнув с когтя, ругнулась Гвенна. – Давно он там?
– Недавно. На слух похоже, только готовится, – ответил Блоха и кивнул на юг. – А что у вас?
Гвенна покачала головой, затрудняясь вложить все в короткие слова:
– Ничего хорошего. Валин с Каденом и Тристе. Адер говорит, им необходимо попасть в Копье Интарры. Зачем, не представляю, но все, похоже, уверены, что это охренеть как важно. В том числе Северная армия – она их ловит.
– Достать их не удалось?
– С этим гадом лич. Чуть не сшиб нас в небе, а мы его и не увидели.
– Лич? – повторил Блоха.
Он взглянул на Сигрид: светловолосая, мотнув головой, что-то булькнула горлом.
– Выходит, двое, – невесело заключил Блоха. – Этот, к югу от стены, и Балендин к северу. Сигрид считает, если он полдня повырезает сердца, то будет в силах расчистить так усердно устроенные Адер завалы. А может, и стену проломить.
– Да, нехорошо, – сказала Гвенна, силясь сложить хоть подобие плана, годного для спасения одновременно Кадена с Тристе и Аннура.
– Валин с Каденом… – прорезал ее мысли голос Блохи. – Где их видели в последний раз?
– Западнее Шерстяного квартала, они двигались дальше на запад.
Командир крыла наморщил лоб:
– А ты говорила, им нужно в Копье.
– Угу, но, похоже, остаться в живых чуток важнее, чем попасть в Копье. Валин вел их на запад: учитывая расстановку загонщиков, неплохая идея.
Блоха обернулся на Сигрид. Та встретила его взгляд и кивнула.
– Ими мы займемся, – снова повернулся к Гвенне Блоха. – Птицы у нас все равно нет, а там работа для пехоты. Ты разберись с Балендином.
– Разберись? – выпучила глаза Гвенна. – Есть предложения?
– Нет. Потому и поручаю тебе. – Блоха махнул рукой в сторону птиц. – У тебя пять крыльев. Пользуйся.
Гвенна на миг окаменела, ошеломленная величиной предстоящего, придавленная ответственностью. Блоха шагнул к ней, крепко взял за плечо:
– Ты хороший солдат, Гвенна.
Она взглянула ему в глаза, но слов не нашла.
– Тебя этому учили, – тихо и ровно, как набегающий на берег прибой, говорил Блоха. – Никто не думает, что готов к подобным вещам, но тебе я скажу один раз и повторять не стану, так что слушай хорошенько.
Он помолчал, улыбаясь своей кривоватой улыбкой.
– Ты готова, – сказал Блоха.
И, не дав Гвенне ответить, они с Сигрид бегом рванули на юг – к Валину, к Северной армии, к немилосердно могущественному личу и, по всей вероятности, к бессмертному, не знавшему поражений полководцу-кшештрим.
– Вот дерьмо, – буркнула Гвенна.
– Согласен, – подал голос Талал.
Они с Анник стояли в двух шагах от нее.
– Мы бы могли прикрыть их с воздуха, – сказала Гвенна.
– В прошлый раз не очень-то вышло, – напомнил лич. – Кроме того, здесь Балендин. Не можем же мы сражаться на всех фронтах.
Кивнув, Гвенна через его плечо взглянула на Быстрого Джака, который проверял крылья Аллар-ра, перебирал перья в поисках повреждений.
– Летать сможет? – крикнула она.
Пилот заколебался:
– Летать сможет, но мне еще нужно оценить урон.
– Некогда. Бьем по Балендину. Когда он сшибет половину стены, поздно будет. – Она кивнула проверявшим вооружение и птиц кеттрал. – Командиров и пилотов ко мне.
План был совсем простым и совсем дерьмовым. У них пять птиц. У Балендина нет глаз на затылке. Четыре крыла заходят с четырех сторон, а одно пикирует прямо сверху.
– У Балендина щит, – напомнил Талал. – Во всяком случае, в Андт-Киле он прикрывался. Если лич на юге бил молотом, то кеннинг Балендина больше похож на невидимую стену.
Гвенна кивнула, мысленно перепроверяя свой замысел:
– Он прикрывается от стрел, арбалетных болтов, копий. А восемь тонн падающего быстрее коня в галопе кеттрала удержит?
Талал колебался.
– Не знаю. Может, да, может, нет.
Остальные кеттрал нервно переглядывались. Быстрый Джак, только что доказавший свое искусство пилота, сейчас был близок к панике. Он, явно не замечая, что делает, до крови расковырял кожицу в лунке большого пальца.
– Слушайте, – заговорила, шагнув к ним, Гвенна. – С каждой минутой Балендин будет набирать силу. Чем больше народу в городе о нем узнает – узнает, кто он такой и что вытворяет, – тем трудней будет его убить. Не ручаюсь, что мой план сработает. Может, нам повезет, может, кто-то прорвется, а может, погибнем все. Но вот что я вам скажу. Вы кеттрал – каждый из вас, поцелуй его Кент. Мы звали вас отсевом, но вы больше не отсев. Вы спускались в Дыру, вы сражались со сларнами, вы выпили их яйца и вернулись. Значит, вы, чокнутые сукины дети, – кеттрал, а про кеттрал я вам вот что поведаю. Нам легких заданий не дают. Не ставят часовыми на стену и не поручают охранять обоз. За право летать на этих здоровенных коршунах-людоедах нам достаются самые опасные дела, мы разгребаем самое смертельное дерьмо, и если вы на это не подписывались, так говорите сразу.
Она помолчала, обводя глазами солдат.
– Кто из вас не кеттрал? Кто хочет снова отсеяться?
Никто не шагнул вперед. Никто не сказал ни слова.
– Хорошо. – Гвенна наконец позволила себе улыбнуться. – На взлет.

Их наспех составленный план провалился, едва они шагнули из-под прикрытия складского здания Кегеллен на улицу. Выйти, конечно, было необходимо, иначе с птицы их не нашли бы, но, проморгавшись на жарком уличном свету, они не увидели в небе кеттрала. Каден с Тристе и Валином стояли на широком бульваре, одном из крупнейших в Аннуре. Нижние этажи зданий по его сторонам были отданы торговцам: в основном, судя по вывескам, кожевенникам, и вся улица была забита торгующимися и покупающими, тележками с товаром, продавцами и разносчиками. Почти обычная городская улица в обычный день, если бы не аннурские солдаты – их насчитывалось чуть не десяток, – рысцой подбегавшие с юга. Они еще не заметили добычу, но останавливаться и не думали, даже чтобы обыскать лавки торговцев. Двигались с уверенностью охотников, точно знающих, где найдут дичь.
Валин, взглянув на солдат, махнул Кадену с Тристе:
– На север! Пока не заметили – быстрым шагом, потом бегом.
– Где кеттрал? – прошипела Тристе.
– Не знаю.
– Можно бы отступить. – Каден кивнул на покинутый склад, где остались Королева улиц с кучкой охранников.
– Нет, – рыкнул Валин, увлекая их в поток пешеходов. – Нельзя. Пока у ил Торньи те Шаэлевы пауки, вы не спрячетесь. Забьетесь в туннели – там и сгинете. Зажмут и выкурят – у него для этого вся Северная армия.
Объясняя все это, Валин обшаривал глазами улицу перед собой. Топоров он из-за пояса не доставал, но хватало его разрубленных глаз, чтобы встречные отшатывались, предпочитая смотреть в другую сторону и вообще держаться подальше.
– Птица для нас – самый простой путь попасть на вершину Копья.
– А если птицы не будет? – спросил Каден.
– Тогда пойдем трудным путем.
– Это как же? – накинулась на него Тристе.
– Пешком, – объяснил Валин. – Пробьемся внутрь – и наверх. Выбирать уже не приходится, оставаться нельзя.
Тристе застыла на месте, возмущенно обернулась к Валину:
– Пробьемся внутрь?!
– Нас трое. – Каден ухватил Тристе за локоть, заставляя двигаться. – Трое против целой армии ил Торньи.
Улыбку Валина словно ножом прорезали на лице.
– Ты, по-моему, не понимаешь.
– Чего я, по-твоему, не понимаю?
– Всего, что случилось за этот год, – ответил Валин и помолчал, качая головой. – Я уже не тот брат, которого ты знал, Каден. Я нечто… другое. Подсчитывая, кто в этой войне хороший и благородный, кто на стороне добра, меня в список не вноси. Я уже не из тех. Думаю, не очень-то долго я пробыл в этом списке.
Он казался потерянным и загнанным, словно кто-то выдолбил изнутри этого воина, пробиравшегося по улице, не снимая изуродованной ладони с рукояти топора.
– Это не важно, – сказал Каден. – Сейчас не важно.
– Важно.
Крик за спиной прорвал пузырь будничной суеты. Солдаты шумно перекликались, кто с вопросом, кто громко отдавая приказы. И бежали они уже не рысцой, а во весь дух, тыча пальцами прямо в Кадена. Отвернувшись от них к северу, тот увидел, что дальний конец улицы перегорожен спешно выстраивающейся цепью вооруженных людей. Валин по-прежнему улыбался.
– Чего ты не понял, мой тихий, невозмутимый братец, это что добра и благородства не всегда хватает. Случается, против чудовища тебе приходится выставить такую же чудовищную темную тварь. – Валин вытянул из петли на поясе один топор, за ним другой. – Я – такая тварь, Каден. То, что было во мне от человека… то, что знало товарищество, дружбу, любовь… Нет его больше. Осталась темнота. Я уже не брат, если честно. Не друг. Не союзник и не сын. Я ничем таким быть не умею. Для меня остались только кровь и борьба. Ничего другого во мне нет. Вот для этого боя, что сейчас идет, я и существую.
А потом началось.
За годы послушничества в Костистых горах Каден не раз видел с высоты узкого гранитного Когтя, как охотится скалистый лев. Эти совершенные хищники скользили между камнями, как зимние тени, беззвучно подкрадывались к жертве, стекали с уступа на валун с такой плавностью, что казались сновидениями охотника. Каден видел, как зверь час проводил в неподвижности, а потом, развернувшись пружиной, одним безошибочным ударом покрывал десяток шагов. Такой Кадену представлялась смерть: совершенной, терпеливой – вот она выжидает, а вот наносит удар, так мгновенно и точно пересекая жилы, что гибнущая жертва – медведь или горный козел – падает на камни уже мертвым. Только те горные львы при всем их совершенстве и бесшумном хищном изяществе показались бы до смешного неуклюжими рядом с существом, в которое превратился Валин.
Тот не атаковал перегородивших улицу солдат – слово «атаковать» тут не годилось. Атака подразумевает бой, оборону – хотя бы самую слабую, условную – со стороны противника. У аннурских солдат обороны не было. С тем же успехом они могли бы, стоя на краю прибоя, сдерживать хлипкими копьями напор серого, как сталь, моря. Валин швырнул топоры еще за двадцать шагов. Каден едва смог проследить за кувыркающимся в воздухе оружием, а оно уже долетело. Оба топора нашли цель. Валин между тем извлек из-под черной одежды ножи и их тоже метнул в строй солдат. Звук достиг Кадена с задержкой – четыре хлюпающих удара стали, входящей в беззащитную плоть.
Ряд дрогнул, когда четверо из середины затряслись в агонии. Валин не сбился с шага.
Между ними и аннурцами развернулась поперек дороги тяжелая, нагруженная скобяным товаром телега. Мулы бесились от запаха крови, метались, били копытами, разбрасывали во все стороны стонущие чугунные горшки и сковородки. Бородатый хозяин промедлил, пока желание спасти свое добро боролось с осознанием, что между ним и несущимся по улице безумцем ничего не стоит. Когда скобарь ничком распластался по земле, Валин перелетел через телегу, на ходу выхватил две тяжелые чугунные сковороды, упал наземь, ударился плечом, перекатом вскочил, отбил летевшие в лицо стрелы и, очутившись среди легионеров, разбивая лица и выворачивая суставы, рявкнул Кадену с Тристе: «За мной!»
Пока те одолели несколько десятков шагов, легионеров в живых не осталось, кровь из страшных рваных ран сворачивалась в пыли, а Валин снова держал в руках топоры.
– Пошли, – проворчал он. – И постарайтесь больше не отставать.
В самом начале этого кровавого безумия Каден успел увидеть златокрылую птицу. Та с криком свалилась с неба, словно огромная кукла, притянутая невидимой нитью жестокого кукловода, и почти сразу скрылась, исчезла из виду за крышами. Устремляясь вперед, Каден еще надеялся, что улицу за их спинами заступят хотя бы десяток кеттрал, пусть только с копьями и мечами.
– Где они? – крикнул он.
– Ушли, – ответил Валин. – Подхват не удался.
Он еще не договорил, когда из переулка шагах в двенадцати впереди вывалились новые солдаты. Валин и так летел стрелой, а теперь рванул еще быстрее. Каден впервые видел такое стремительное движение. Не только человек – никто не бывает так быстр. Топоры срослись с его плотью, словно он с ними в руках и родился, и аннурцам нечего было противопоставить жестокой стали. Валин был всюду сразу, под ними и над ними, проходил навылет слабую защиту, иногда одним ударом по занесенному клинку разбивал его или отбрасывал, как тростину, заточенный меч в руку длиной.
– Вперед, – прорычал он, указывая на пробитую дыру в солдатском строю.
На лице у него темнели брызги крови.
Дальше был безумный бег. Каден не бегал так с тех пор, как спасался из Ашк-лана от пришедших за ним эдолийцев. Тогда против него были аннурские солдаты. И в этот раз. И в этот раз он сознавал, как велика ставка, как один неверный шаг, подвернувшаяся лодыжка станут их концом. Все было так же – и совсем не так.
В гонке через Костистые горы была надежда – сама земля там благоприятствовала монахам. Аннурские улицы не давали Кадену такого преимущества. Хуже того, солдаты ил Торньи теперь не шли по их следу – они были со всех сторон, выскакивали из дверей и переулков, возникали на перекрестках, сигналили друг другу рвущими слух трубами. Если бы не Валин, Каден с Тристе уже десять раз погибли бы, но Валин умудрялся быть всюду сразу.
Если аннурцы скакали верхом, он убивал лошадей. Если выставляли копья – он, перекатившись под древками, срубал руки копейщиков. Раз, когда Каден, вывернув из-за угла, оказался под прицелом двух лучников, Валин вылетел вперед. Кувыркающийся топор полетел в лицо одному, а что было дальше, Каден не разглядел. Вот стрела, летящая стрела, – и нет ее. Ему показалось, что Валин выхватил стрелу из воздуха, но ведь так не бывает… Задуматься ему не хватило времени. Валин оказался перед вторым стрелком, рассек ему горло, вернул себе топор и снова махнул – вперед!
Каден сбился с шага от его вида. По плечи в крови, в пропитанных кровью лохмотьях, Валин не выглядел бойцом в смертельной схватке. Он выглядел… радостным.
«Нет, – подумал Каден, – это не радость. Что-то другое».
Некогда было подбирать слова. Стоило ему замедлить шаг, аннурцы стали смыкаться вокруг.
– Пошли, Каден! – Тристе потянула его за руку. – Идем.
Каден поймал ее взгляд, увидел в нем страх, решимость и побежал.
Их едва не погубили красные стены Рассветного дворца. Они вышли к укреплениям с юго-запада, пробились по залитым толпой улицам, вырвались на открытое пространство и очутились перед коротким мостом к Береговым воротам.
Береговые ворота не сравнить было с гордыми воротами Богов на главном проспекте Аннура. Этой дорогой ходили мелкие чиновники, доставщики вин и снеди, рабочие, вызванные на починку крыш и стен. Да, маленькие ворота, но их перегораживала стальная решетка, а топоры Валина, так легко рубившие плоть, против стали были бессильны.
– На запад, – бросил Валин, сдержав бег перед коротким мостиком через ров. – Войдем через Большие.
Слова еще не сорвались с его губ, когда двадцать или тридцать солдат с заряженными арбалетами выдвинулись из боковой улицы, перегородив путь на запад.
– На восток, – пропыхтел Каден. – В гавань.
Но и улицы на востоке перекрыло плотное оцепление.
Валин качнул в руках топоры – как взвесил:
– Пройдем насквозь.
– С ума сошел! – выдохнула Тристе.
– Она права, – сказал Каден. – Как бы ты ни был хорош, живым тут не пройти.
– Значит, пройдем мертвыми, – отрезал Валин.
От его голоса у Кадена по хребту пробежали мурашки.
– Канал. – Он указал на мутную воду под стеной.
Кто-то из стрелков не утерпел – выпустил болт. Наконечник высек искры из булыжника в двадцати шагах от них.
– Не вышло, – шептала Тристе. – Не пройти.
Ответить Каден не успел, потому что ряд солдат на западе смяло безумием. Они вскрикивали от боли, ошарашенно вертелись, обращали мечи и луки против нового невидимого врага, поверх тел падающих соратников выкрикивали бестолковые приказы. Строгий, подтянутый строй прогнулся, смялся, как сминается и рушится подрытый разливом берег реки. В средоточии толпы Каден кое-как высмотрел двоих – едва ли не тени в тучах взбитой пыли, спина к спине прорубавшие строй застигнутых врасплох аннурцев.
– Новое войско… – заговорил Каден и осекся, потому что порыв ветра сдул пыль.
Не было там войска. Не было свежих солдатских рядов против смертоносного строя прежних. Лишь эти две тени – не столь молниеносные, как Валин, но тоже быстрые, с парными клинками в руках шаг за кровавым шагом прорубались, оставляя за собой кричащие, искореженные человеческие останки. Еще мгновение – и они прорвались сквозь передний ряд легионеров и с разгона метнулись к мосту. На обоих была черная форма кеттрал, но на этом сходство заканчивалось. Мужчина малорослый, рябое лицо чернее угля, голова выбрита наголо. Женщина – высокая красавица с призрачно-бледным лицом и развевающимися за спиной соломенными волосами.
– Ну святой Хал! – впервые с начала отчаянного бегства обомлел Валин.
– Не Хал, – поправил подбежавший мужчина, – а всего лишь пара помятых солдат.
Если Валин на аннурских улицах походил на какого-то сверхъестественного охотника, то эти двое выглядели полутрупами. Оба в крови, волосы на голове у женщины наполовину спалила жестокая вспышка. У мужчины клинок был выщерблен в десятке мест. И все же они сумели пройти через город, прорубиться сквозь Северную армию, а голос бойца звучал твердо и ровно, сосредоточенно:
– Что дальше?
– Нам надо в ворота, – указал Валин.
Кеттрал не спросили зачем. Светловолосая просто вскинула руку – небрежным жестом, словно стряхивая воду. За спиной у Кадена застонало, словно разверзлась сама земля, и оглушительно грохнуло. Обернувшись, он увидел смятую, отброшенную в сторону решетку.
– Пошли. – Валин, ухватив брата за плечо, потянул того на мост, а кругом уже снова свистели болты и стрелы. – Пошли!
– Тристе… – заговорил Каден, но малорослый кеттрал уже бегом увлекал девушку за собой.
Что это кеттрал, сомневаться не приходилось, но больше того Каден и предположить не мог. Все равно, кто они и откуда, – сейчас важно было одно-единственное.
– В Копье, – выдохнул он, указывая на возносившуюся в небо немыслимую стеклянную башню. – Нам надо в Копье.

Адер со стены наблюдала за атакой кеттрал.
Балендин стоял на маленьком опаленном пригорке, где уцелевшие стены снесенного храма защищали лича со спины. На этом месте он полдня разыгрывал выворачивающее желудок представление: как кукол, распускал по швам мужчин и женщин, вскрывал кожу, поднимал к свету темные содрогающиеся органы, купался в воплях ургулов и, надо думать, в ужасе солдат на укреплениях.
Он как раз вырвал язык у нового беспомощного пленника, когда налетели пять птиц: четыре со всех сторон света и одна пикирующим ударом сверху. Казалось, атака неотразима. Каждая птица не уступала величиной канальной лодке – вихрь крыльев, клюв, когти. Адер в трубу видела на когтях кеттрал, до зубов вооруженных клинками и луками. Они еще издали начали обстрел и все стреляли, приближаясь.
– Прорвутся, – тихо выдохнула Адер. – Убьют гребаного ублюдка.
Нира рядом молчала, в такую же трубу изучая битву. Потом покачала головой и, опустив трубу, мрачно уронила:
– Нет, не убьют.
Первый кеттрал вспыхнул, не долетев ста шагов до лича, второй – мгновением позже. На месте мчавшихся с боевым кличем птиц остались безжизненные обугленные комки, кувырком падающие с неба, пока горящие кеттрал пытались обрезать сбрую. Тщетно.
– Свет доброй Интарры! – выдохнула Адер.
– Им бы сейчас малость не помешало, – согласилась Нира.
То ли лич использовал разом слишком большую силу, то ли не оценил атаки во всей полноте, но трем другим птицам удалось подобраться ближе. Ближе, но недостаточно. Балендин поднял и уронил руку, и ближайший кеттрал, уже снижавшийся для удара, рухнул, разметав коней и людей, пропахал мягкую землю. Конные ургулы с воплями окружили его, роем накрыли разбитую птицу, облепили, как муравьи – гниющую падаль.
Четвертая птица, ударившаяся о невидимую стену, удержалась в воздухе, но по сбивчивым ударам ее крыльев Адер видела, как тяжело она пострадала. Впрочем, она и раненая сумела уйти на север, и, хотя несколько всадников вскачь пустились ее догонять, оставалась надежда, что пристегнутые к когтям солдаты спасутся.
Осталась пятая, отвесно падавшая с облаков.
«На этой Гвенна, – угадала Адер, вглядываясь в трубу. – Самая большая, золотая птица – ее».
Она впустила в себя искорку надежды. Может, Балендин не заметил, может, отвлекся, отбивая четыре атаки с четырех сторон. Не мог же он видеть все сразу, должен хоть где-то недосмотреть. Труба дрожала в руках, не давая разглядеть лица лича. Адер перегнулась со стены, подстроила линзы, и тогда у нее свело живот. Балендин смотрел прямо вверх. Смотрел вверх и улыбался.
Адер стиснула зубы, ожидая неизбежного и для этой птицы, – ее последняя надежда вот-вот вспыхнет пламенем или разобьется оземь. Но в последний момент огромный кеттрал отвернул, ушел на восток, не доведя атаку до конца. Не помогло. Новый удар, не уступавший тем, что покалечили четырех первых, обрушился на золотого коршуна сбоку. Он с воплем перевернулся, чудом выровнялся и исчез за крышами в направлении Разбитой бухты.
Адер не держали ноги.
– Даже близко не подошли, – тихо выдохнула она. – Атака пятью крыльями кеттрал разом, и даже не приблизились.
– Хуже того, – добавила Нира. – Победа еще углубила и пополнила его колодец.
Адер обернулась к старухе.
– Вспомни свой трепет, – негромко пояснила Нира и указала на ургулов, затем на стену с защитниками-аннурцами. – А теперь помножь его на сто тысяч.

Гвенна все еще бранилась, когда Быстрый Джак посадил птицу южнее стены на занятую кеттрал площадку. Правда, из всех кеттрал осталось одно ее крыло.
– Шлюха драная, Шаэлево семя, – рычала Гвенна. – Ублюдок. Сукин сын.
Ругательства, бессвязные и невнятные, сыпались в пустоту, зато помогали не разрыдаться.
Она сознавала риск. Все они сознавали риск. Она, отдавая приказ к атаке, понимала, что люди могут и не вернуться, что Балендин без боя не сдастся и кто-то погибнет. Она сознавала вероятность, что лич попросту слишком силен, да потому и решила напасть сейчас, пока он не стал еще сильнее. Все это так, но видеть, как вспыхивают птицы, как наспех обученные ею люди горят, падают, умирают… Она не представляла, как это будет больно.
Оттого что ее крыло уцелело, делалось еще хуже, и когда Быстрый Джак спрыгнул со спины Аллар-ра, Гвенна свирепо схватила парня за глотку, сбила наземь. Она видела в его глазах страх, чуяла вонь паники, и от этого ей хотелось убить его на месте, покончить раз и навсегда.
– Ты почему отвернул?
– Гвенна, – тихо позвал Талал.
– Не лезь, Талал! – Она не сводила глаз с пилота. – Почему отвернул?
Джаку удалось слабо мотнуть головой:
– Он… нас сделал. Ты же видела.
– Откуда тебе знать?! – заорала Гвенна. – Ты не мог знать, дерьмо негодное! План, драть его не передрать, требовал бить прямо и не сворачивать. Все так и сделали, как ты заметил, если не слишком был занят, обсирая портки!
Джак побагровел, но не попытался ни дать сдачи, ни высвободиться.
– Остальные… – выдавил он, – погибли.
– Случается и так! – вопила Гвенна. – В бою, чтоб тебя, случается, гибнут. Это не повод выходить из боя. Зато у тебя был другой повод – ты перетрусил, тряпка, потому что в тебе что-то сломалось!
Пилот открыл рот, закрыл его и глаза закрыл.
– Гвенна… – На этот раз Талал взял ее за плечо, потянул. – Отцепись от него. Он нас спас, только потому и живы.
Гвенна еще раз ударила пилота головой о землю и, выпрямившись, ткнула пальцем в лицо Талалу.
– Спас, – прошипела она, – потому что удрал. Я послала те крылья в бой. Я сказала им, что мы идем вместе, согласованной атакой, вместе, а потом слиняла.
– Лучше было бы, если бы мы тоже погибли?
– Да, – удивляясь собственной уверенности, ответила она. – Да!
– Нет, – медленно покачал головой Талал.
За его спиной неуверенно поднимался на ноги Быстрый Джак. Гвенна прерывисто вдохнула, задержала воздух в груди и выпустила. Вдохнула еще раз и еще.
«В бою, – писал Гендран, – люди гибнут. Человек не может быть равнодушен к потерям, но это человеческое чувство следует устранить. Тот, кто слишком бережет людей, терпит поражение».
Решив, что уже может говорить, не срываясь на визг, Гвенна повернулась к своему крылу.
– Оставайтесь с птицей, – велела она и кивнула на стену с башнями. – Я доложу императору о нашем провале.

Адер разослала по стене, на запад и на восток, десяток гонцов. Не заметить битву кеттрал было чрезвычайно трудно, но ей нужна была уверенность, что Сыны Пламени понимают, что им предстоит.
– Лич сегодня же нанесет удар, – через гонцов передавала она. – И мы полагаем, удар придется сюда, на эту башню.
Так, во всяком случае, по не вполне доступным Адер причинам полагала Нира. Права была старуха или окончательно свихнулась, но после того, как кеттралов на ее глазах стерли с лица небес, Адер требовалось что-то делать – хотя бы рассылать предостережения. Она искала себе нового занятия, когда из люка на площадке башни шагнула Гвенна:
– Ваше сияние. – Она склонила голову, проявляя несвойственную ей почтительность. – Атака не удалась.
Адер проглотила первые пришедшие на ум резкие слова:
– Сожалею о ваших потерях.
Это прозвучало сухо, бесполезно, бездушно, но что еще ей было сказать? Лич сокрушил самое сильное оружие, какое она могла против него выставить, – без видимых усилий.
– Благодарю, ваше сияние. Павших оплачем потом. У нас осталась одна птица. Какие будут приказания?
Адер еще складывала в голове ответ, когда из люка выскочил потный, запыхавшийся гонец.
– Кенаранг, – выговорил он. – Ваше сияние, я из дворца. Киль послал. Он видел кенаранга.
Нира рядом с Адер окаменела.
– Где? – требовательно спросила она.
– В Копье. – Посыльный задыхался. – С сотней солдат вошел в Копье.
Адер обомлела. Предупреждение ил Торньи – сложенная записка – тяжело оттягивала карман.
– Как и Каден, – пробормотала она. – Вот ублюдок, вечно на шаг впереди.
Гвенна изучала ее лицо.
– Не знаю, какого Хала понадобилось Кадену в Копье, но направляется он не туда. Мы их мельком видели. Валин уводил их на запад. И правильно, потому что, сверни они ко дворцу, напоролись бы на всю Северную Кентом драную армию.
– На запад, – тихо повторила Адер. – Изменили план.
– Столкнувшись с целой армией? – фыркнула Нира. – А ты бы не изменила?
Адер глубоко вздохнула. Она ощутила в себе вспыхнувшую искорку надежды: жгучую, яркую, страшную. «Не вмешивайся, – предостерегал ил Торнья, – в происходящее к югу от стены. У меня твой сын».
С содроганием она безмолвно ответила: «Зато ты в моих руках. Сейчас. Ты впервые угодил в ловушку».
– Когда? – Она резко обернулась к гонцу. – Когда он вошел?
– Давно. Я бежал… через весь город. – Он устало покачал головой. – Простите, ваше сияние.
– Давно… – Искра в ее душе разгоралась огоньком. – И не выходил?
Гонец мотнул головой:
– Насколько знаю, нет, ваше сияние.
– Хорошо, – медленно покивала Адер. – Это хорошо.
– Хорошо, что кенаранг захватил твой дворец? – изумилась Нира.
– Он не во дворце, – с улыбкой ответила Адер. – Он в Копье. Пора Интарре явить себя.
– То есть?
– Настало время для чуда.
Нира из-под приспущенных век вгляделась в ее лицо:
– А если богиня не отзовется?
– О, я ее драной милости ждать не стану.
– То есть? – еще тише спросила Нира.
– То есть я сама подожгу Копье.

«Мы убиваем хороших людей», – думал Валин, снося топором гвардейца дворцовой охраны.
Он лупил обухом в надежде, что солдатский шлем смягчит удар. Возможно, солдат выживет. Если повезет, выживут многие. Блоха в основном опускал меч плашмя, и Сигрид тоже, но случалось, что пройти удавалось только насквозь, а побери его Шаэль, если Валин в этом последнем бешеном броске остановится из щепетильности к лишней капли крови.
Едва Сигрид разнесла Береговые ворота, в Рассветном дворце воцарился хаос. Обычные стражники, ошеломленные нежданным нападением, разбегались во все стороны, нелепо тыча копьями в пустоту. Будь у них время, Каден мог бы с ними поговорить – с его глазами его должны были принять в собственном дворце, – но времени не было. Солдаты ил Торньи тоже ворвались за красные стены и теперь настигали, пробивались с боем, да еще, как будто этого мало, на шум парами и четверками сбегались эдолийцы и атаковали беглецов. Хорошо хоть Каден с Тристе не поддались панике. Они двигались между выстроившихся треугольником кеттрал, да и Каден старался прикрывать Тристе собой.
«Прикрывает ее, – подумалось Валину, – или богиню в ней?»
Он так до конца и не поверил безумному рассказу брата, но задумываться над ним было некогда. Что там будет в Копье, не важно, но сейчас перед ним стояла простая тактическая задача: попасть в башню. Лестницы выше нижних уровней представляли собой почти идеальный оборонительный рубеж. Имея преимущество в высоте, в вертикальном бутылочном горлышке, трое кеттрал отобьются, сколько бы солдат ни бросил против них ил Торнья. Только бы прорваться внутрь.
Жасминовый двор – последнюю открытую площадку перед Копьем – они одолели с разлета. Блоха на ходу выхватил у кого-то лук. На полпути черед двор он припал на колено и выпустил полдесятка стрел по цепи солдат, перекрывших вход в башню.
«Это не дворцовая стража, – мрачно отметил Валин. – Люди ил Торньи».
– Армия! – крикнул Блоха и, бросив лук, снова взялся за мечи.
– Держитесь за мной, – через плечо гаркнул Валин брату. – Пригнитесь.
В цепи еще оставалось семь или восемь человек, из них трое с луками. Валин видел, как ужас наползает на их лица, слышал панику в заходящихся сердцах. Они – легионеры, как и те, кого он убивал на улицах, ничего плохого не хотят. Выполняют приказ, повинуются генералу, который уже год снова и снова спасает Аннур. Хорошие люди или не слишком, едва ли они заслужили смерть за свою верность. Давненько он не живал в мире, где каждый получает, что заслужил.
Валин, не сбившись с шага, метнул топор, второй. Рухнули двое солдат. Третий успел выстрелить, не целясь. Стрела пропала впустую, а потом перед уцелевшими возникли Блоха и Сигрид, танцующими движениями, сталью и кулаками подсекали колени, разбивали лица, вскрывали тела, предоставляя Ананшаэлю тихо завершить дело.
Бой продолжался, пока они не очутились внутри. Словно шагнули из хаоса уличной давки в тихую часовню – полированное дерево и бронза, разодетые чиновники с круглыми глазами рассыпаются перед кеттрал, потом, тихо ступая подошвами домашних туфель, снова собираются вокруг лестницы и замирают, как загнанные олени, в надежде, что смерть пролетит мимо.
– Дошли, – простонала Тристе.
– Еще нет, – ответил Каден. – Нам на вершину.
– Отсюда до верха лестница длинная, – крякнул Блоха, не убирая клинков. – Шевелитесь.
И они шевелились, пробираясь сперва сквозь пристроенные людьми нижние этажи, потом, выше дела рук смертных, – сквозь пустотелую колонну света и воздуха. Здесь Валин задержался. Грудь у него ходила ходуном. Он почти десять лет не бывал в Копье Интарры – десять лет с тех пор, как они с Каденом вместе взбирались по этим лестницам, останавливались, чтобы плюнуть через перила, пренебрегая упреками эдолийцев и глядя, как слюна разлетается в воздухе, исчезает, не достигнув пола внизу. Воспоминание провернулось в нем, как нож в ране. Тот незнакомый мальчуган погиб в числе многих убитых в этой войне аннурцев. Даже трупа не осталось.
Валин кинул взгляд на брата. У того светились глаза.
«Не помню, чтобы раньше горели так жарко, – подумалось ему. – Так ярко».
Каден хранил невозмутимость, невероятную для человека, только что убегавшего от смерти по улицам Аннура; видевшего, как порубили в куски десятки людей; несущего в своих костях, в своем дыхании самого Владыку Боли. Но то ледяное равнодушие, что учуял в нем Валин в Костистых горах, не возвращалось. В руке, обнявшей хрупкие плечи Тристе, не было монашеской отрешенности. Кадену было не все равно, что происходит. Валин чуял его печаль, дождевой запах предчувствия потери.
– Не задерживаться, – позвал Блоха; они с Сигрид не отставали, прикрывая им спины. – Дружки ил Торньи лазят по лестницам не хуже нас.
Предупреждение, пожалуй, было излишне. Валин сам слышал тяжелый топот сапог – этажами десятью ниже, может, двенадцатью. Он повернулся к Кадену:
– Куда?
– Наверх, – поднял тот палец. – Нам на вершину.
Валин кивнул:
– Доберемся до тюремного этажа. Там мы с Блохой и Сигрид сможем их задержать. Сколько времени займет обряд?
– Не знаю, – медленно покачал головой Каден.
Валину показалось вдруг, что брат борется с взметнувшейся в нем болью. Лицо дернулось и застыло.
– Только бы туда добраться, – добавил Каден.
Еще миг он смотрел Валину в глаза, затем обернулся к Тристе. Девушка плакала, слезы стояли в фиалковых глазах, в них читалось изнеможение. И все-таки она кивнула: идем дальше.
Свирепое наслаждение, уносившее Валина во время гонки через Аннур, померкло вместе с насилием. Ноги налились свинцом. Дыхание обжигало грудь. Судя по звукам, другим приходилось не легче, но они держались. Добравшись до тюремного уровня, можно будет захлопнуть стальные двери. Снизу к ним не подберутся.
Он оглянулся на Кадена.
– Справимся, – сказал тот.
А потом Валин уловил запах дыма. Поначалу только намек, слабый и едкий, он делался все сильнее. Валин остановился, ухватился за перила, чтоб не упасть, прикрыл глаза и вслушался. Все в нем перевернулось, когда он понял: сквозь грохот сапог по ступеням, сквозь дыхание тех, кто был с ним, сквозь стук крови в ушах долетел звук тише и грознее: шипение и гул огня, пожара в самом Копье, прогрызающего нижние этажи, – еще тихий, но нарастающий.

Когда Гвенна вернулась к крылу, Быстрый Джак перебирал хвостовое оперение Аллар-ра. В нескольких шагах от пилота тихо разговаривали Анник с Талалом – слов Гвенна не расслышала. Она задержалась на краю площади в прохладной тени под стеной. Так было легче, чем снова взглянуть им в лицо, чем увидеть в их глазах отражение своего провала. Она хотела было опереться о камень, но толчком выпрямилась.
– Брось это, сука! – тихо приказала она себе.
И расправила плечи, проверила клинки, шагнула из тени на площадь.
– Мы разбиты, – сказала она.
Все трое обернулись к ней. Талал смотрел озабоченно, у Быстрого Джака настороженность переходила в испуг. Гвенна загнала ярость внутрь.
– Мы разбиты, – повторила она, – но бой продолжается. Сейчас я хочу услышать все, что вы можете предложить: как добраться до Балендина, пока он не разнес этого город, поцелуй его Кент.
– Пешком, – помолчав, предложила Анник. – Птиц он видел. Знает, что мы уцелели, значит к новой атаке с воздуха готов. Мы могли бы внедриться в группу пленных, подобраться вплотную…
Талал тихо возразил:
– Чтобы нас проще было убить. Он слишком силен. Он черпает из всех ургульских племен и нарастающего ужаса аннурцев; такого могущества мир не знал со времен атмани, и оно никуда не денется, если не заставить миллион человек разом забыть о нем. – Талал покачал головой. – Я пойду за тобой. Испытаем предложение Анник. Просто я не вижу способа победить.
Джак молчал. С возвращения Гвенны он ни разу не взглянул ей в глаза.
– А ты? – резче, чем ей хотелось, обратилась к нему Гвенна.
Пилот долго молчал. Потом, так и не повернувшись к ней, нацелил подрагивающий палец через ее плечо на юго-восток, на Копье Интарры, и тихо спросил:
– Что это?
Гвенна знала, чего ожидать, и все равно окаменела. Основание громадной башни мерцало. Это можно было принять за игру бликов, за луч низкого солнца, скользнувший по несокрушимому стеклу. Но свет двигался, вился по колонне, разгорался все ярче, и вот уже казалось, что пылает вся башня.
– Император, – мрачно ответила Гвенна. – Услышала, что ил Торнья внутри и подпалила всю хреновину.
План представлялся безрассудным, отчаянным, но Гвенна, памятуя о судьбе собственных планов, промолчала, когда Адер отдавала приказ. Что ни говори, она император. Вправе поджигать свои башни, коль ей охота.
Только это пламя не походило на обычный огонь. Стеклянные стены пропитались светом, и мерцание, начавшись с нижних этажей, окрасило в красное золото все Копье, устремившееся в облака огненным наконечником. У Быстрого Джака отвисла челюсть, и даже Анник как будто проняло. Адер требовала чуда и получила чудо – огненный столб в небе. Гвенна представила себе, что творится на стенах: солдаты ахают, оборачиваются, тычут пальцами в огненную колонну посреди города, хоть на минуту забыв о враге за стеной.
И тут ее осенило.
– Птица! – рявкнула Гвенна.
Она ощутила потребность действовать, точно боль. Она одной рукой пихнула Джака, другой потянула Талала.
– Марш по местам, долбоклювы! Это наш шанс!
Кеттрал уставились на нее как на сумасшедшую.
– Все смотрят на Копье, – прокричала она. – Ургулы, аннурцы – все!
На миг все остолбенели, а потом Талал кивнул.
– Святой Хал, – зашептал он. – О Балендине никто не думает.
Такого суматошного взлета Гвенна не видывала с кадетских времен – перепутанные ремни, крики, бьющаяся на ветру незастегнутая сбруя, – зато сердце не отбило и двадцати ударов, как Джак поднял их в воздух.
«Должны успеть, – зашептала про себя Гвенна, когда под ними мелькнула стена Аннура. – Хал, пожалуйста, дай успеть!»
Копье за ними все пылало – конечно, не стеклянные стены, а деревянные перекрытия в основании, но они освещали всю башню. Гвенна не сразу смогла оторвать взгляд: чудилось, сама Интарра снизошла наконец, чтобы водрузить свой стяг посреди Аннура, заявив права на древнее сооружение. Народ высыпал на улицы. Дома, храмы, таверны опустели. Принцы и нищие Аннура онемело хлопали глазами.
Гвенна с усилием перевела взгляд на север, на ургулов. Низкие холмы просматривались довольно ясно: сожженный храм и посреди – окруженный пленниками Балендин. Даже они, казалось, засмотрелись на юг, на немыслимый огненный столб. Джак заложил вираж, направил птицу на цель, повел над землей, набирая скорость.
– Справимся? – прокричала Гвенна, обращаясь к Талалу.
Лич смотрел вниз.
– Не знаю. Копье вытянуло у него много силы, но не всю. Бедолаги, умирающие у его ног, могли и не заметить огня. А если и заметили, их ужаса никакое зрелище не пересилит. Он слабее, много слабее, чем был, но «слабее» не значит «слаб».
– Шаэлево дерьмо на палочке, Талал! Тебе трудно просто сказать «справимся»?
Лич ответил ей невеселой мимолетной улыбкой:
– Справимся.
Наверное, надо было еще что-то сказать, найти другие слова, но ее вдруг потянуло в сторону, чуть не сдернув с когтя, – это Джак круто направил Аллар-ра вверх. Гвенна удержалась, но с ужасом смотрела, как удаляется земля – земля и Балендин вместе с ней. Она ухватилась за подшитый второпях кожаный ремень, яростно задергала, повторяя раз за разом один и тот же сигнал: атака. Атака! Атака!!!
Быстрый Джак не реагировал. Он продолжал набирать высоту, и каждый взмах крыльев уносил их дальше от цели.
– Сукин сын, – взревела Гвенна. – Был один шанс! Один хренов шанс, а он свалил!
Талал угрюмо сжал зубы. Анник на другом когте, не веря себе, качала головой.
– Я ему сердце вырежу и в глотку забью, – рычала Гвенна.
Без толку. Глупая угроза. Джак сидел на спине кеттрала, а она внизу – и не могла до него добраться. Не было у нее способа отвести беду, направить птицу вниз. Хоть сто раз убей пилота после посадки, ничего не изменишь. Окно для атаки, и без того крошечное, закрывалось на глазах.
Аллар-ра взмахивал крыльями и над облаками. Подъем становился все круче, словно Джак в слепой панике решил увести птицу к самым звездам. Гвенна чувствовала, как воздух в легких становится жидким, как леденит кожу. От крутизны подъема трудно стало держаться на когте.
– Нет… – Голос Талала почти затерялся в шуме ветра.
Гвенна повернулась к нему. На сердце лежал камень.
– Он тебя не слышит. Ничего не изменишь.
– Нет, – повторил Талал, склоняя голову, будто вслушивался в немыслимо далекий мотив. – Он не бежит. – И с мрачным торжеством лич заключил: – Он набирает высоту.
– Что ты мелешь? – опешила Гвенна.
Птица встала вертикально, нацелив клюв прямо в небо. А потом Гвенна сорвалась в невесомость.
Ребенком, еще до Островов, Гвенне поручали наколоть дров на всю семью. Она целые недели поздней весны проводила за этой работой и до сих пор не забыла тяжести колуна в руках – усилие при замахе и тот чудесный миг, когда топор, зависнув в высшей точке дуги, вдруг терял вес, на миг застыв в голубом небе.
– Мы – топор, – прошептала она.
Миг неподвижности, тишины. Она слышала только голос Быстрого Джака, дрожащий, но упрямо повторяющий как заклинание:
– Я кеттрал. Я кеттрал. Я кеттрал.
Потом птица издала короткий, яркий, как солнце, крик, и они, перевернувшись, стали падать – вместе со сложившим крылья Аллар-ра пронзили облако и устремились к земле, к Балендину.
У лича осталось время на один отчаянный удар. Гвенна увидела изумление и ужас в его расширенных темных глазах, увидела, как он вскидывает руку, ощутила, как воздух становится твердым и разлетается вдребезги, словно они пробили ледяную корку. Она обнажила клинки, готовясь к прыжку и не сомневаясь, что приземления на такой скорости им не пережить. А потом, как первый весенний побег, невидимый под прогретой землей, пока не возникнет внезапно и необъяснимо, в глазу Балендина проросла стрела. Он ошеломленно поднял руку, коснулся древка, медленно повернулся, словно озирая груды трупов, наваленные вокруг изувеченные тела. И упал. Казалось бы, должно быть что-то еще. Больше ярости, больше сопротивления, больше неопределенности и насилия, но человеческое существо по сути своей – слабое создание, душа у него так зыбко привязана к телу, что одна стрела, пластинка металла на деревянной палочке, легко с ним покончит. То, что было Балендином, что несло такую боль и такой ужас, оборвалось между двумя ударами сердца.
Пока Быстрый Джак выводил птицу из пике, Гвенна смотрела на Анник – на поющий арфой лук в ее руке, на ее залитые слезами щеки.

Все кончилось прежде, чем Адер успела понять. Только что птица заходила в атаку, потом резко скрылась за облаками. Адер готова была вновь повернуться к пылающей безмерности Копья, но Нира развернула ее в другою сторону:
– Там.
Она успела произнести только этот короткий слог, прежде чем упавшая из-за туч птица выровнялась над ургульскими всадниками и свернула к востоку. Адер, подняв к глазам трубу, долго искала распластанный в грязи труп лича. Пленники – искалеченные, умирающие – уже рвали его на части. Адер не слышала их криков, но в лицах не осталось ничего человеческого. Звериные морды.
– Они его убили, – выдохнула Адер, оторвавшись от трубы.
– Это Копье, – кивнула Нира. – Все на него смотрели. Осушили ублюдку колодец.
Адер протяжно, неровно выдохнула, осмыслила все наконец и снова подняла к глазам трубу, глядя на север:
– Что теперь?
Ургулы кишели роем: кто скакал подальше от кровавого пригорка, кто гнал лошадей навстречу. Одно было ясно: без лича всадникам не пробиться сквозь полосу разрушений на северных окраинах Аннура. Им пришлось бы не один день растаскивать бревна, расчищая проходы.
– Теперь дождемся смерти моего брата и твоего генерала, – тихо ответила Нира.
Она устремила на Копье отрешенный суровый взгляд.
– Они уже мертвы, Нира. – Повернувшись к старухе, Адер тронула ее за плечо. – Прости, но там никто не мог выжить.
– Рошин жив. Я его чувствую. Чувствую свой колодец. Так близко – я бы узнала о его смерти. Ощутила бы, что он… ушел. – Нира указала тростью на Копье. – Горят нижние этажи, но до вершины огонь не добрался. Это просто отсветы на стенах.
Адер молча кивнула и скрипнула зубами:
– Если Оши жив…
– Значит, жив и ил Торнья.
Адер зажмурилась, увидела надолго выжженные на веках блики пожара и наконец снова открыла глаза:
– Ты сможешь его убить?
– Ил Торнью? Или брата?
– Обоих, – сказала Адер.
Нира медленно, рывками втянула воздух сквозь пожелтевшие зубы. Может быть, она видела, как скользит мимо тысячелетие – тысяча лет, когда она стерегла Оши, последнего из безумных атмани, любила, без устали искала для него исцеления.
– Убить смогу, если окажусь достаточно близко. Брат силен, но его сила – моя сила. – Нира покачала головой и вдруг рассмеялась так, словно что-то прорвалось в ней изнутри. – К тому же он рехнулся, на хрен.
– Птица, – сказала Адер.
При этом слове у нее все перевернулось в животе. Огромный кеттрал, перелетев городскую стену, опустился на площадь. Гвенна с остальными как раз слезали с когтей.
– Птица доставит нас на вершину Копья.
– Никаких «нас», – буркнула Нира. – Твое место здесь, на стене. Защищай город. Забыла, что писал ил Торнья?
– Нет, – уронила Адер. – Не забыла.
Нира столкнулась с ней взглядом:
– Он не шутки шутит, девочка. Встанешь против него – убьет твоего мальчика.
Адер беспомощно смотрела на старуху.
– Вероятно, уже убил, – сказала она. – Может убить, хотя бы я повиновалась каждому его слову.
Ей казалось, кто-то вскрыл ее тело, сшил в один ком все внутренности, туго затянул нитку и завязал узлом. Каждое мгновение отдавалось болью. Больно было дышать. Думать о Санлитуне, о его шарящих в воздухе ладошках, о светлых удивленных глазах – все больно.
– Мой сын – не единственный ребенок в городе, – выдавила она из себя, и слова резали, как клинки. – Неизвестно, спасла бы я Санлитуна. Ил Торнья враг всего, что мы есть. Как бы я смотрела в глаза сыну, в глаза любому ребенку, зная, что дала ему волю?
– Ты ему воли не даешь, – буркнула Нира. – Ты меня посылаешь.
– Летим вместе. – Адер удивилась стали в собственном голосе. – Тот, кто убил моего отца, ослепил брата, похитил сына, – в этой башне. Я лечу.
– Ты ничего не можешь сделать, – бросила Нира.
– Могу увидеть его смерть.
– Или сама сгинешь.
Адер кивнула. И повторила, потому что это звучало правдиво:
– Или сама сгину.

Стальные перекрытия тюрьмы отрезали пожар. Хотя бы на короткое время. Под вопли из клеток с заключенными Валин захлопнул тяжелые металлические двери, закрепил их цепями, запирая солдат ил Торньи в пылающей топке. Странно, что они не видели и следа тюремщиков, будто те задолго до пожара покинули свои посты. Каден не понимал причины, но ломать голову времени не было. Поднимаясь, он чувствовал, как возмущаются деревянные балки и металлические пластины пола, как они скрипят, трещат, выгибаясь от идущего снизу жара. Наконец все перекрытие прогнулось, взвизгнуло, треснуло и обвалилось.
Каден цеплялся за перила содрогающейся лестницы, ожидая, что его вместе со всем колодцем затянет в кипящее под ногами пекло. Волна раскаленного воздуха ударила с крошечным запозданием и снова отбросила его в тень лестницы. Он словно стоял внутри огромного каменного дымохода, какой был в Ашк-лане, и, хотя пламя пока до него не дотягивало, воздух опалял горло и обжигал легкие. Он крепко зажмурился от ударившего снизу жара. Тристе обнимала его обеими руками, одновременно утешая и ища утешения.
Кеттрал спешно совещались. В их негромких голосах не было страха, только усталость и решимость. Когда через несколько секунд ступени перестали дрожать, Валин склонился через перила, взглянул вниз и разогнулся:
– Конец. Обломилась футах в пятистах под нами. Вместе с солдатами.
– Зато с ними не придется драться, – заметил Блоха.
Тристе проследила взглядом уходящие вниз ступени:
– Почему мы не сорвались?
– Канаты. – Валин, не глядя, указал вверх. – Нижние пролеты держались на опорах, средние были подвешены к тюремному уровню. Тех и других больше нет. Мы в верхней части. Она крепится к потолку, без опоры снизу, но надо подниматься дальше, уходить от жара.
Вопящие в агонии легкие и мышцы ног превратили подъем в пытку. Каден насчитал сто ступеней, тысячу ступеней, но огонь внизу не отступал, разгораясь ярче и ярче, прогрызая обломки, превращая все, что устроили в Копье смертные, в прах и пепел, словно сама богиня явилась очистить свой монумент, омыть его оскверненную святость в непорочном пламени. Беглецам уже казалось, их тоже настигнет и возьмет огонь, но им ничего не оставалось, как лезть выше, и они, все в крови и поту, взбирались по угрожающе раскачивающейся лестнице.
Наконец, спустя еще тысячу ступеней, вокруг стало остывать. Каден с облегчением наполнил легкие, снова вдохнул, втягивая воздух большими глотками. Хотел окликнуть рвущегося вверх с пылающими кровью топорами Валина, но вместо крика получилось прерывистое сипение. Облизнув губы и сглотнув, он попробовал заново.
– Постой, – вырвалось у него. – Нужно передохнуть.
Обогнавший его на несколько ступеней Валин задержался, обернулся. Взглянул растерянно, будто забыл, где они и зачем здесь. Его изуродованные глаза слишком долго шарили по лицу Кадена. Наконец Валин кивнул:
– Место не хуже других.
Тристе навалилась на перила, застонала и сползла, почти распластавшись на площадке. Ее шумно вытошнило, рвота накатывала раз за разом, пока в желудке не стало совсем пусто. Блоха с Сигрид расположились друг против друга, одна десятком ступеней ниже площадки, другой – выше. Каден не понимал, какого врага они ждут. Солдаты не спрашивали, зачем они прорывались в Копье и что им тут делать. С ними Кадену было спокойнее – если бы не они, ил Торнья уже добился бы своего. И все же его страшили эти воины, готовые убивать, не задавая вопросов и не требуя объяснений. Каден не мог угадать, что они чувствуют, оставив за собой по всему городу след из мертвецов. Возможно, ничего. Возможно, это и означало – быть кеттрал. Возможно, их, как хин, учили изгонять из себя чувства.
– Что дальше? – спросил Валин.
Каден посмотрел на брата, перевел взгляд на Тристе. Та стерла с подбородка брызги рвоты и кивнула, закрыв глаза.
– Обвиате, – медленно проговорил Каден, силясь вместить в человеческие слова непомерную истину. – Близится время освободить… то, что мы несем в себе.
Блоха не обернулся. Не обернулась и Сигрид. Простые солдаты, верные своему ремеслу. Каден позавидовал их простоте. Убивай, беги, охраняй. Они встречали тысячи опасностей, но те опасности были человеческими: мечи, стрелы, огонь. Для борьбы с такими угрозами люди и созданы. Иногда они гибнут в бою, но никто не просит их перемолоть собственные жизни.
– Эта башня, – помолчав, сказал Каден, – связующее звено. Мост. Между этим и иным миром.
– Что бы это ни значило, – проворчал Валин.
– Я понимаю не больше тебя. Единственное, что знаю, – только отсюда могут вознестись боги.
Кажется, Валин хотел возразить, его снова одолевали сомнения. Но он только мотнул головой:
– Прекрасно. Вот мы здесь. На вершину вас проводим. И что тогда будет?
Тристе тихо всхлипнула – как рассмеялась.
Каден тронул ее за плечо, но обратился не к ней, а в себя, в глубину собственного сознания.
«Мы рядом, – сказал он богу. – Пора. Объясни суть обвиате. Скажи, как тебя освободить».
Он долго думал, что не дождется ответа. В сотнях футов под ними пламя жадно выедало тела и дерево, ревело, поглощая лакомые яства. Каждый вдох врывался в горло пеплом и жег раскаленным железом. У Кадена подкашивались ноги. Мокрая от пота кожа Тристе опаляла ладонь, точно лава.
«Говори, – приказал Каден, – или здесь и умрешь».
Внутри – молчание. Во внешнем мире – пожар.
И наконец бог отозвался: «Покорись, и я испепелю твоих врагов».
Каден угрюмо мотнул головой и подступил к краю площадки.
«Объясни суть обвиате, или я покончу с собой».
Рычание бога резануло мозг зазубренным лезвием: «Ты споришь со своим богом?»
Каден не сводил глаз с пожара внизу.
«Я учился у ног бога древнее тебя».
«Я обдеру тебя клинком воплей».
«Нельзя ободрать то, чего нет», – покачал головой Каден.
Он одним движением мысли приставил к горлу бога отточенный клинок пустоты: обещание и угрозу.
«До сих пор я тебя нес. Дальше не испытывай меня».
Мешкент, Владыка Боли, содрогнулся от ярости и обмяк. Голос, который открыл наконец правду об обвиате, отдавался в мозгу Кадена всхлипами заблудившегося в пещере ребенка.
– Что будет на вершине? – не вытерпел наконец Валин. – Боги просто… уплывут в небо?
– Не совсем, – тихо ответил Каден, зажав в себе тяжкую простоту истины.
– В каком смысле?
– Нужно соблюсти обряд. Сказать предписанные слова. – Каден помолчал, заставляя себя взглянуть брату в глаза, и договорил: – А потом нам придется умереть.
Все молчали. Лицо Валина исказили ярость или недоумение – будто что-то человеческое тщилось пробиться сквозь звериное бешенство, с которым он прокладывал путь через город. На долю секунды в его чертах мелькнуло смятение – смятение, горе, гнев. И все пропало, все чувства стерлись, как пятна крови, пролившейся и больше не нужной.
– Другого выхода нет? – спросил Валин.
Каден покачал головой. Этого он не объяснял им в доме Кегеллен. И незачем было, и слов не нашлось.
– Нет другого выхода. Человечество не может без Сьены и Мешкента. Пока они не обретут свободу, гибель грозит всем, а им не обрести свободы, пока мы живы.
– Как, во имя Хала, попал в тебя этот мерзавец? – прорычал Валин.
– Я уже говорил. Я его впустил.
– Так выпусти обратно!
– Это единственный способ.
– Ну а мы найдем другой, – процедил Валин. – Здесь мы в безопасности, время есть. Мы…
Он оборвал фразу, склонил голову к плечу, прикрыл глаза, прислушался. Каден видел, как сжались у него челюсти. Валин занес топор, будто угрожая брату.
– Нет. – Он растянул короткое слово в тихое протяжное рычание и повторил: – Нет.
– Что такое? – спросил Каден, уже смутно угадывая ответ.
Валин открыл глаза. Лицо его стало ужасающе пустым.
– Они над нами.
Тристе вскочила:
– Кто?
– Ран ил Торнья.
– Один? – спросил Блоха.
Он не смотрел вниз, не поднимал меча, он вовсе не шевелился. Как будто ловил последние мгновения отдыха, упивался секундами неподвижности, готовя себя к предстоящему.
– Нет, – угрюмо ответил Валин. – С ним не менее полусотни человек.
– Откуда знаешь? – вскинулся Каден.
– Я его чую. Их.
В Кадене полыхнул страх. Он зажал его в кулаке и раздавил. Не время бояться. Перегнувшись через перила, он вывернул шею и посмотрел вверх:
– Нам еще футов триста.
– Они спускаются, – кивнул Валин.
– Сможете их удержать?
– Ненадолго, – покачал головой Блоха. – У них преимущество в высоте.
– И лич, – добавил Валин.
Сигрид рывком обернулась к нему.
– Тот, что чуть не сшиб птицу Гвенны, – кивнул Валин. – Я думал, он где-то внизу, на улицах. Ошибся.
Сигрид оскалилась, выдавила из глубины горла злое рычание и, оставив пост внизу, поднялась по ступеням и встала плечом к плечу с Блохой. Ее черную форму пятнали брызги крови, мозга, осколки кости. По лицу размазалась пропитанная потом гарь. Закрыв глаза, она опустила руку на плечо Блохи, и Каден увидел, как грязь сошла с ее одежды, лица, рук, отлетела в сторону, зависла на миг тенью в воздухе и рассеялась, сдутая горячим ветром. Женщина сияла чистотой, словно провела этот день в банях. Даже волосы легли по сторонам лица изящными волнами. И только глаза казались осколками льда.
Блоха, скользнув по ней взглядом, хмыкнул:
– Ты не раз говорила, что хочешь умереть в лучшем виде. Так я тебе скажу, Сиг: выглядишь потрясно.
Тристе на женщину не смотрела. Она, как животное по клетке, металась по площадке.
– Сделаем здесь. Мы сделаем это здесь, – сказала она наконец и обернулась к кеттрал. – Если вы их не подпустите, мы все сделаем здесь. Обвиате.
Она обернулась к Кадену:
– Ты ведь знаешь как? Он тебе сказал.
Каден встретил ее взгляд и кивнул, не отводя глаз.
– А высоты хватит? – хрипло спросил Валин. – Ты говорил, надо на вершину Копья.
– Не уверен, – тихо ответил Каден. – Но выше мы вряд ли заберемся.
– Теперь и я слышу, – подал голос Блоха.
Командир крыла обернулся к Сигрид. Он говорил тихо, но Каден ясно расслышал:
– Сколько тебе от меня понадобится?
Женщина взглянула ему в глаза и двумя руками обхватила ладонями плечо. Говорить она не пыталась.
– Давай, – велел Блоха.
Сигрид не шевельнулась.
– Давай, – повторил он. – Я готов.
Она не шевелилась.
– Я готов с того дня, как он погиб, Сиг, – тихо и ласково проговорил Блоха. – Вперед.
И она неуловимым движением выхватив из-за пояса нож, вбила его в бок мужчине. Он напрягся под ударом, чуть не упал, но удержался на ногах.
– Что?.. – вырвалось у невольно качнувшейся к нему Тристе.
Каден удержал девушку, крепко обнял за плечи. Он чувствовал, как колотится в груди ее сердце.
Валин угрюмо объяснил:
– Ее колодец – боль. Блоха даст ей силу схватиться с личем ил Торньи. – Он медленно выдохнул. – И я тоже.
– Нет, – процедил Блоха, не позволив голосу сорваться. – Ты должен драться… Прикроешь ее, пока она работает.
Валин скрипнул зубами, но даже Каден уже слышал шаги – десятки подошв грохотали по лестнице над ними.
Сигрид достала из-за пояса второй нож и его тоже, только уже медленно, погрузила в тело Блохи. Тот упал на колени.
«Умер», – подумал Каден и остановил свою мысль.
Он заставил себя рассмотреть раны – увидеть, под каким углом сталь вошла в тело. Разрезы были кровавыми, жестокими, немыслимо болезненными, но не смертельными. И Блоха встал на ноги, встретил взгляд лича и зашипел, как животное.
«Нет, – поправил себя Каден. – Это не шипение – слово: „Еще“».
Женщина погрузила третий клинок в тело своего командира, и в третий раз тот упал, и в третий раз медленно встал.
– Хватит? – прошептал он.
Сигрид взглянула ему в лицо, потом обхватила за плечи и поцеловала прекрасными губами в измазанный кровью лоб. Кивнула, и оба повернулись к лестнице – навстречу тому, что спускалось сверху.
– Пора, Каден, – прохрипела Тристе, вырвав того из кошмара. – Надо приступать, сейчас же.
Каден кивнул. Ему с трудом верилось, что нескончаемое бегство, сражения, подъемы, пожары и смерти привели их сюда. Целая жизнь свелась к нескольким последним мгновениям. Он медленно подогнул дрожащие от напряжения колени, опустился на узкую площадку. Тристе встала на колени рядом.
– Как нам?.. – заговорила она.
– Закрой глаза, – ответил Каден.
Над ними кричали люди, гремели шаги. Каден перестал их замечать.
– Постой! – вскрикнула Тристе, сжимая щеки ладонями.
Каден покачал головой:
– Некогда, Тристе. Будь у нас хоть год, хоть десять лет, времени бы не хватило. – Он протянул руку, коснулся ее щеки. – И не надо. Не надо об этом говорить.
Слезы залили ей лицо. И снова он увидел ее такой, как в первую ночь в Ашк-лане: те же фиалковые глаза, то же безупречное лицо, тот же страх.
«Нет, – думал он, вглядываясь в нее. – Совсем не то же».
Кожу изрезали шрамы, а глаза… В глазах стоял страх, но теперь она боялась не его. И когда она потянулась к нему в ответ, в движении не было той горячечной безнадежности, как в первую ночь в его шатре, не было безумной животной спешки.
«Всю жизнь, – подумал Каден. – Я буду помнить ее всю жизнь».
Нелепая мысль, когда смерть стоит с ними рядом, но почему-то это ничего не меняло. Смерь ждет каждого, она всегда в одном вздохе, в двадцати вздохах, в десяти тысячах вздохов от человека – он запомнил этот урок Присягнувших Черепу, учеников нежного Ананшаэля.
– Я буду помнить тебя всю жизнь, – сказал Каден.
Почему-то ему захотелось сказать это вслух. Хин так во многом ошибались, и все же их старинная премудрость вернулась к нему, произнесенная отчего-то шершавым, как камень, голосом Тана: «Живи сейчас. Будущее – сон».
Тристе улыбнулась ему, улыбнулась сквозь слезы, склонилась, поцеловала в лоб, потом отстранилась и закрыла глаза.
В лестничном колодце над ними сталь звенела о сталь. Слышался дикий звериный вой, в нем звучали вызов и голод.
«Валин», – понял Каден.
Валин в одиночку стоит против ил Торньи с его войском, пока Сигрид черпает в мучениях Блохи силы сдерживать лича. Каден еще миг вслушивался в нестройную музыку брата – вопли и звон клинков, – тоже по-своему прекрасную. Было время, когда он пожелал бы Валину чего-нибудь – удачи или сил, но теперь они, все они, ушли слишком далеко для его пожеланий. Каден закрыл разум от бойни, сосредоточившись на том, что было внутри.
– Богиня, входя в тебя, создала дверь, – повторил он слова Мешкента. – Тебе нужно всего лишь ее открыть.
Он слышал тяжелое дыхание Тристе над самым ухом:
– Дверь? Что за дверь?
– Вроде кента, – сказал Каден, – только в душе.
– Как мне ее найти? Как открыть?
– Сказать слова на чужом языке. Теперь чужом. – Каден закрыл глаза и произнес: – Ак ланца, та диамен. Тел аллаен та ваниан са сиа пелла.
Что-то дрогнуло в его сознании, словно эти непонятные слова сдвинули опорную балку, глубоко скрытое основание самого его существа.
– Я – врата божества, – с благоговейным трепетом перевела Тристе. – Я уничтожаю свой разум, пропуская его.
Каден кивнул, и они уже вместе повторили страшные слова.
Над ними ревели мужчины, вопили, срываясь в провал под ступенями. Воздух дрожал пламенем. Все это ничего не значило. Только слова – слова, которые росли, ширились, пока не сравнялись с целым миром.
«Я – врата божества. Я уничтожаю свой разум, пропуская его».
Лестница дрожала, словно готова была сорваться в бездну.
– Я – врата божества. Я уничтожаю свой разум, пропуская его.
Что-то кричал ил Торнья – грубо, уверенно.
– Я – врата божества. Я уничтожаю свой разум, пропуская его.
Тристе всхлипывала, повторяя эти слова, и сжимала руки Кадена. И он сжимал ее кисти, словно мог удержать над невообразимой бездной, словно она, в свой черед, могла удержать его в рушащемся мире.
– Я – врата божества. Я уничтожаю свой разум, пропуская его.
С каждым повтором Каден ощущал, как в нем открывается дверь. Сперва это было неприятно. Потом пришла боль. Яркий невидимый нож вырезал дыру в его душе. Он задрожал. Свет был несравним ни с каким человеческим светом. Слишком яркий.
– Я – врата божества. Я уничтожаю свой разум, пропуская его.
В его сознании взвыл Мешкент: «Нет! НЕТ! Не здесь. НЕ ЗДЕСЬ!»
«Поздно», – подумал Каден, потому что дверь теперь открывалась сама собой, разрывая его надвое, разрушая его.
Он крепче сжал руки Тристе – все, что у него осталось.
«Поздно».

Адер никогда не испытывала такого восторженного ужаса, как сейчас, когда повисла на сбруе под лапами взлетающей над городом птицы. Она с бьющимся в горле сердцем уставилась на уходивший вниз город, его улицы, площади, проспекты – на все, что так старалась спасти. Все это стало крошечным, ничтожным. Вот храм Интарры – маленький, как сверкающий на солнце драгоценный камень. Вот широкая дорога Богов погружается в сердце города – статуи на ней меньше букашек. Вот буро-зеленые каналы вьются от Пруда к морю, на воде покачиваются заякоренные суда. Вот кривые переулки Ароматного квартала и длинные причалы гавани. Вот красные стены дворца, зеленые беседки в цветах. Ее город, с высоты столь небольшой, – не верится, что он стал домом для миллиона душ; столь хрупкий, что его можно снести одним ударом. Адер смотрела бы на него без конца, если бы Гвенна, грубовато взяв за плечо, не развернула ее в другую сторону.
– Они захватили вершину башни, – прокричала она, указывая направление.
Адер прищурилась. Птица так быстро набрала высоту, что даже пылающее внутренним огнем Копье Интарры осталось внизу. Адер с такого расстояния ничего не могла рассмотреть и дивилась, как это удается Гвенне, но когда кеттрал приблизился, увидела рассыпавшиеся по верхней площадке крошечные фигурки – десятки людей. Среди них должен быть ил Торнья. И от пожара ушел. Опять спасся.
«Последний раз», – безмолвно поклялась она, снова поворачиваясь к Гвенне.
– Вы сможете?..
– Их убить? – спросила та.
Адер кивнула.
Молодая кеттрал хищно усмехнулась:
– Какой херне нас, по-вашему, учили на Островах? Любовные записочки сочинять?
– Что мне?..
– Не лезть под ноги. Сидеть на птице. Вам и старухе. Мы спрыгнем с первого захода. Джак заложит круг и высадит вас на расчищенную площадку.
Адер хотелось возражать, спорить, добиваться, чтобы ее тоже взяли, но это в ней говорила идиотская гордость. Да и времени на споры не осталось. Птица сбросила тысячу футов, поравнялась с верхушкой башни. Адер не сводила глаз с приближающегося Копья. Теперь она смогла оценить скорость – безумную скорость. Они все погибнут. Все. Разобьются о верхушку. Никто не выживет. И тут птица пронеслась над самой башней, и Гвенна исчезла, и снайпер, и лич – все трое спрыгнули с когтя в людскую толчею. Блеснула сталь, взмыл хор воплей и криков, а птица, миновав башню, уже снижалась по другую сторону.
Желудок застрял у нее в груди. Адер взглянула на Ниру:
– Ты Оши видела?
Старуха ответила мрачным взглядом. Она держалась скрюченной старушечьей лапой за лямку над головой, но, в отличие от Адер, полет ее как будто не пугал.
– Нет. Ни его, ни кшештрим.
– Они, должно быть, внизу, – сказала Адер. – В самом Копье.
– Тем лучше для спрыгнувших болванов. Мечи мечами, а Оши их по стенкам размажет.
Но когда птица пошла на второй заход, стало ясно, что никто их ни по чему не размазал. Кеттрал выстроились треугольником посреди площадки, с обнаженных клинков капала кровь. Солдаты вокруг, мертвые или умирающие, застыли в нелепых позах. Анник с Талалом двинулись по площадке, перерезая глотки с будничным мастерством жнецов, спешащих до дождя убрать последние колосья.
– Свет доброй Интарры… – прошептала Адер.
– Блескучая сучка свое дело сделала, – отрезала Нира, указывая на пылающее Копье. – Теперь твоя очередь.
На сей раз пилот посадил птицу на площадку, прямо на трупы. Все здесь пропахло мочой и кровью. Шагнув вперед, к люку, Адер поскользнулась на чьих-то потрохах.
– Они внизу. – Гвенна ткнула пальцем на вход в Копье. – И там, как я слышу, сам Шаэль дерется.
Адер медленно, одолевая рвоту, вдохнула через нос. Кеттрал сделали свое дело: убили людей ил Торньи и нашли кенаранга, но она не могла видеть мертвецов. Она угрюмо принудила себя смотреть, запоминать, хоть на миг засвидетельствовать, чем обернулся ее приказ. Клинки были в руках кеттрал, но смерть людей и на ее совести. А это еще не конец. Когда слова Гвенны дошли до сознания, Адер перевела взгляд на лестничный люк:
– Дерется? Мы считали, ил Торнья там один. С кем он дерется?
– С хрена ли мне знать? – сплюнула Гвенна. – Так и будем ковырять пальцем в письках да языками чесать?
Адер невольно ответила злой улыбкой.
– Нет! – рявкнула она. – Я не буду. Я иду вниз.
Внутри башни ее улыбку как рукой сняло. Снаружи дул резкий прохладный ветер. Здесь было только пламя, крики, ударивший кирпичом в лицо жар. Все помнили, что Интарра – госпожа света, но в плоть Адер у Негасимого Колодца впечаталась иная, жестокая истина: богиня повелевала всяким огнем, в том числе губительными пожарами и несомым ими опустошением.
– Он здесь, – прервала ее размышления Нира, спускавшаяся по винтовой лестнице. – Оши. Близко.
Адер резко остановилась и спросила:
– Он тебя так же чувствует?
– Брат – мой колодец, а не я – его, – покачала головой Нира.
На первой сверху площадке старуха протиснулась мимо кеттрал и встала, вглядываясь в ад под собой.
– Это будет мой бой, – проговорила она тихо, как если бы ее слова не предназначались для людских ушей.
– Погоди… – сказала Гвенна.
Старуха круто обернулась к ней:
– Нет, и не подумаю. Я иду убивать брата и тварь, сделавшую нас тем, что мы есть. И иду одна. – Она заговорила мягче: – Ты бешеная злобная сучка, детка. Ты мне нравишься. Но ты мне поверь: там внизу ты только и могла бы, что умереть.
Гвенна открыла рот – уж конечно, собираясь спорить, – но Адер тронула ее за плечо:
– Пусть идет. Ты не все знаешь.
Скрипнув зубами, Гвенна кивнула:
– Две сотни ударов сердца твои. Потом мы спускаемся.
Адер искала слов. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как Нира выдернула ее из толпы на дороге Богов, разглядев невидимое другим. Потом были месяцы боев и переходов, и лучше всего Адер запомнились непрестанная брань, насмешки, попреки старухи. Она сто раз мечтала отослать Ниру от себя, избавиться от потока злословия.
«Только она бы не ушла, – поняла сейчас Адер, глядя в морщинистое старушечье лицо. – Оши она не бросила и меня бы не бросила».
– Спасибо тебе, – сказала она.
– Засунь свое спасибо… – Нира вдруг осеклась.
Она мотнула головой, закрыла глаза, распрямила спину. А когда вновь подняла веки, взгляд ее был прямым, царственным. В ее речи не осталось ни следа от говора городских подонков, ни намека на сквернословие, которым она щеголяла с первой их встречи. Перед Адер стояла королева, предводительница миллионов, и ее слова несли в себе всю тяжесть прожитых лет.
– Ты – хороший император, Адер уй-Малкениан, – сказала атмани. – Лучшей правительницы я не видала, и запомни хорошенько, потому что это мои последние слова: если переживешь этот день, станешь светом для своего народа. Верь не верь в свою богиню, а свет в твоих глазах – твой свет.
Она еще на миг задержала взгляд на Адер, кивнула той, как кивают, покончив с делом, – хорошо, раз навсегда. Потом улыбнулась, отшвырнула клюку и, отвернувшись, стала спускаться по лестнице навстречу воплям, смерти, огню.
Гвенна втянула в себя воздух, задержала в груди и выдохнула:
– Охренеть, где вы такую взяли?
Адер только головой покачала, отсчитывая в уме удары сердца – каждый как удар огромного бронзового гонга, возвестившего кончину отца. Лестница сотрясалась, сталь, словно выкручиваемая безжалостной рукой, визжала под ногами. Адер споткнулась, ухватилась за перила. Мощный громовый раскат, и еще, и еще один: вокруг полыхнуло невиданного цвета пламя и погасло, раскалив воздух. К тому времени, как Гвенна махнула ей – вперед! – шум внизу утих.
– Посмотрим, кто там умер, – угрюмо проговорила кеттрал, – а кого еще надо убить.
Первыми в двадцать шагах вниз по лестнице они нашли Ниру с Оши – сидящими на ступнях, привалившись к низким перилам и обхватив друг друга руками. Адер показалось даже, что они еще живы. Потом она увидела пропитавшую одежду и натекшую на ступень кровь Оши и страшную рану на виске Ниры.
«Какие обыкновенные», – подумалось ей.
Во дворце было полно изображений атмани – могучих, с бурей в глазах, шагающих по стонущей и трескающейся под их ногами земле. А Нира с Оши выглядели маленькими, серыми, тихими – бабушка с дедушкой, каких полным-полно в городе, не властители, а просто брат с сестрой, прожившие самую заурядную жизнь. Конечно, они ее прожили. Не одну жизнь, а больше десятка – столько веков вместе, разносчиками или крестьянами, галантерейщиками или рыбаками, под многими именами и масками, сменяя их одни за другими. Какой бы жестокий ни настиг их конец, глаза стариков были закрыты. Может быть, они умерли, сражаясь, но сейчас Нира обнимала брата, как часто обнимала прежде, прижимала к себе, убаюкивала.
– Это и есть лич? – спросила Гвенна, взглянув на трупы.
Адер онемело кивнула.
Кеттрал перешагнула тела, как вязанки поленьев.
– Ил Торнья где-то ниже, – заметила она.
Адер медленно выпустила перила. Ее прошиб пот, сердце билось как перед смертью.
– Так пойдем его убьем, – сказала Адер.
Вчетвером они стали спускаться по вздрагивающим ступеням. Еще двадцатью шагами ниже, на узкой площадке, их ждал бой – или то, что от него осталось. Десятки и десятки тел, разрубленных, раскиданных по платформе, и кровь, переливающаяся через край в огненную пропасть.
«Аннурцы», – тупо сказала себе Адер.
Все они были в мундирах Северной армии. Среди мертвецов на ногах стояли двое – один с узким изящным клинком, другой с окровавленными топорами. Валин и ил Торнья. Кенаранг и в гуще бойни казался спокойным, как на балу, и бесконечно терпеливым. Валина же можно было принять за чудище из кошмара – ужасающую тварь в вонючих клочьях кожи и шерсти, с облепившими лоб волосами, с пустыми, как зимняя ночь, прорезанными шрамом глазами. В отличие от замершего в стойке ил Торньи, Валин раскачивался взад-вперед, переступал с ноги на ногу, словно что-то толкало его изнутри и он едва сдерживал эту силу.
А потом он сорвался.
Адер не могла уследить за происходящим. Она год провела при войске, стала свидетелем самых значительных сражений в аннурской истории, но до сих пор ничего не понимала в боях, мечевых схватках и поединках. И все равно даже ее неопытному глазу в безумном вихре стали была очевидна разница между бойцами.
Валин превосходил в скорости. Его топоры мелькали всюду разом: вверху, внизу, согласно или противореча друг другу, стальным ливнем обрушиваясь на защиту ил Торньи. Но защита немыслимым образом держалась. Длинный изящный меч каждый раз оказывался на пути окровавленных стальных клиньев. Валин рычал и выл от ярости, а ил Торнью окружал омуток спокойствия. Он был медлительнее противника, намного медлительнее, но неизменно успевал, неизменно оказывался в том узком промежутке, где не было топоров Валина, словно давным-давно видел этот бой, изучал годами и просчитал каждый шаг дикого танца.
«И все-таки плечо у него рассечено», – заметила Адер, когда Валин прервал атаку.
Грудь кшештрим вздымалась, но окровавленные губы растянулись в некоем подобии улыбки.
– Здравствуй, Адер, – произнес ил Торнья в мгновенном затишье, не сводя глаз с ее брата.
– Убей его, Анник, – сказал Гвенна.
К изумлению Адер, кенаранг уронил оружие и обернулся, поднял руки:
– Я сдаюсь.
Он встретил ее взгляд и улыбнулся такой знакомой улыбкой. И произнес как ни в чем не бывало:
– Мой труд здесь окончен, а бой с ургулами еще нет. – Он поднял бровь. – Надо ли напоминать, что твой сын у меня?
Валин хищно шагнул к нему, но Адер вскинула руку:
– Не убивай его!
Чуть развернувшись, она увидела в руках снайперши ее странный лук из кости кеттрала. Тетива была оттянута до уха, наконечник стрелы смотрел на ил Торнью. Анник держала его на прицеле, но тетиву не спускала.
– Да ради Шаэля! – сплюнула Гвенна.
– Не убивайте, – громче, с напором повторила Адер.
Валин подался вперед, словно не чувствуя тяжести топоров. Он, как и Анник, смотрел только на ил Торнью, хоть и обращался к Адер.
– Мы это уже обсуждали, сестра.
– Действительно, – бодро согласился кшештрим. – Может, ты припомнишь, как в прошлый раз, в Андт-Киле, я уговаривал тебя сложить оружие. И тогда же сказал, что ты еще многого не понимаешь.
Он развел руками, словно раскрывая объятия всем разом.
– Вы все многого не понимаете.
– То было давно, – отозвался Валин, взвешивая топоры на ладонях. – Я с тех пор поумнел.
И, не дав Адер возразить, не дав ей даже задуматься, он развернулся всем туловищем. Движение было неуловимо быстрым, как и полетевший в кенаранга топор. Адер представить не могла как, но кшештрим предвидел удар и успел уклониться, пропустив сталь в паре дюймов от виска. Ил Торнья беззаботно повернулся, проводил глазами улетающий в бездну топор и улыбнулся, когда оружие кануло в ревущее далеко внизу пламя.
– Предлагая сложить оружие, – обратился он наконец к Валину, – я подразумевал другое.
– Убью, – оскалился Валин. – В куски изрублю.
– Нет, – упрямо повторила Адер, шагнув к ним.
– С дороги! – предупредил Валин.
Она услышала смерть в его голосе, но сделала еще шаг:
– Нет.
– Ты что? – гневно спросил Валин. – Все еще хочешь, чтобы он воевал за тебя? Все еще веришь, что без него не справишься? После всего ты еще играешь в свою говенную политику?
– Нет, – ответила Адер, глядя в рассеченные глаза брата и извлекая из волос отравленную шпильку, подарок Кегеллен.
Она с разворота вбила ее в живот кенарангу, с криком вогнала глубже, еще глубже, выдернула и ударила снова. Кшештрим поднял руку, будто хотел возразить, – и уронил. Адер уставилась на рану, на промочившую ткань кровь, потом взглянула ил Торнье в глаза.
– Не вам его убивать, – тихо проговорила она. – Я сама.
Она подняла в дрожащих пальцах ядовитую иглу и снова вонзила ее под ребра кшештрим.
Взгляд ил Торньи стал пустым, как беззвездное небо. Наигранное веселье пропало. Маска, которой он столько лет прикрывал истинное лицо, сменилась непроницаемым, непостижимым, чужим взглядом. И даже теперь в душе Адер что-то дрогнуло.
– Но ведь у меня твой сын, – пробормотал он.
– Что ты с ним сделал? – прошипела Адер, схватив кенаранга за лацканы мундира. – Что ты с ним сделал?
– Ничего, – покачал головой кшештрим. – Он в безопасности.
Адер впилась взглядом в его нечеловеческие глаза, ища в них правды.
– Не верю, – прошептала она. – Почему? Почему после стольких убийств ты пощадил бы одного младенца?
Ил Торнья смотрел мимо нее, за край лестничной площадки, в светлую пустоту Копья.
– Устаешь, – ответил он наконец зыбким голосом, – убивать собственных детей.
Всхлип вырвался у нее из горла, как зазубренный обломок. Слезы залили лицо. Ил Торнья склонил голову к плечу, изучая ее, как ботаник изучает необычный и незнакомый цветок.
– Какая изломанная, – пробормотал он, сползая на пол. – Я столько лет пытался вас починить, а вы все такие же изломанные.

Сильные руки бережно подхватывают под мышки и под колени, поднимают, несут.
Каден хотел закричать, но в нем уже нечему было кричать. На месте души зияла дыра, проход в ничто, в небытие. Мешкент, свирепо рыча, длинными когтями цеплялся за его останки, но сам Каден уходил, распадался. Сделанного не исправишь. Еще несколько ударов сердца, совсем немного времени, и все кончится.
«Не удалось».
Смутные звуки не складывались в слова. Он попытался найти в них смысл и отступился.
– …наверх, на крышу. Обоих…
Голос брата, яростный, настойчивый, так прочно привязанный к миру.
– Дыхание слабеет. Не могу нащупать пульс. Подожди…
Этот голос родил образ огненно-рыжей женщины.
– …идем… дальше, дальше…
Он уплывал. Ушла ярость насилия, и он уплывал вверх дымком в луче света.
«Не удалось».
Внутри бушевал отчаявшийся Мешкент.
Той малостью жизни, что еще оставалась в нем, Каден ощутил острый нож сожаления, но и оно гасло.
– Сюда. Открывай. Открывай! За дверь.
– Каден! – Голос сестры. – Каден!
Он хотел открыть глаза. Не сумел. Руки опустили его на что-то твердое и немыслимо далекое.
Мешкент… мгновенное, пугающее молчание.
«Не удалось».
А потом голос бога, владеющего собой, свободного, огромного, как мир, беспощадного и торжествующего:
– ДА!
Дыра в нем, только что такая темная, заполнилась светом. Как много света… Слишком много. Каден открыл глаза, спасаясь от него, и среди закаленного стекла в шаге от себя увидел фиалковые глаза Тристе. Она смотрела на него. Она улыбалась.
То, что было Каденом, вспомнило падение, холод снега и камня. Вспомнило падение, подобное этому. Он ждал удара о землю, но в этот раз земли не было. Весь мир стал ее глазами, ее лицом. Имя пропало, но оно ничего не значило, никогда ничего не значило. Было лишь падение, бесконечная легкость падения, лишь смерть, показавшаяся вдруг просторной и сильной, как любовь.

60

Утро раскололо долину Вечного Сна лазурным топором. По древней морщине земли лениво тянулась равнодушная голубовато-серая струйка узкой реки. Много лет назад Адер одолела труд по гидравлике. Том главным образом касался сооружения каналов, но был в нем и целый раздел по естественной истории рек – о том, как даже малый ручей, дай ему достаточно времени, может прорезать землю ущельем. Она попробовала представить это место до того, как оно стало долиной, – когда течение еще не рассекло почвенный слой, обнажив низкие известняковые стены, служившие усыпальницей ее роду. Сколько же пришлось трудиться водам над этим клочком земли? Десятки тысячелетий? Сотни?
Их работа еще не кончена.
И сейчас рядом с собравшимися в долине молчаливо ожидающими ее речи аннурцами протекал поток, продолжая свой терпеливый труд: углубляя, стесывая дно и берега. Настанет день, когда каменные гробницы в стенах долин поднимутся на недосягаемую высоту. Какой-нибудь путник, стоя на дне ущелья, станет дивиться на памятники императорам малкенианской династии – на выветренные глыбы, бывшие некогда каменными львами Алиала Великого, на военные барельефы Оланона, на восходящее солнце, высеченное над могилой ее отца, – и гадать, кто создал все это на такой высоте, зачем и куда ушли строители.
Могилы Кадена путник может и вовсе не заметить. Огромные кедровые двери к тому времени истлеют, открыв проход в темноту пещеры. Даже если путешественник вскарабкается по отвесной стене, чтобы заглянуть внутрь, он не найдет тела, стертого в прах безмолвным молотом времени. Если люди тысячу лет спустя и вспомнят имена: Аннур, Малкенианы, никто уже не опровергнет лжи, которую произнесет сейчас Адер, никто не станет глазеть на труп, никто не докажет, что лежащий в этой последней гробнице Малкениан – вовсе не Малкениан.
Тело Кадена она сожгла десять дней назад, в ночь после пожара в Копье Интарры. Она могла бы попросить Гвенну спустить тело на землю. Кеттрал уже сделали два захода: сперва перенесли Блоху с Сигрид в дворцовый лазарет, со вторым спустили тела Ниры, Оши и Рана ил Торньи.
– Потом возьму вашего брата, – глухо бросила Гвенна. – И Тристе.
– Их сожжем здесь, – покачала головой Адер.
Под ней еще тлела башня. Над головой медлительно чертили свой путь по небосводу закопченные звезды. Валин уставил на нее рассеченные рубцом глаза.
– Здесь? – удивилась Гвенна.
– Здесь, – кивнула Адер, удивляясь собственной убежденности. – Сюда они прорывались с боем. Здесь схватились с гибелью. Здесь одержали победу в нашей войне. Зачем их отсюда спускать? Зачем забрасывать землей?
И за полночи они вместе с Гвенной, Анник, Талалом и Валином сложили подобие погребального костра из обломков лестницы. Стерли руки до крови. У всех криком кричали спины.
– Вы хромаете, – тихо заметила Гвенна.
Как будто об этом стоило говорить после всего, что случилось в тот день, как будто это можно было счесть за жертву.
– Переживу.
Два тела подняли на костер перед рассветом. Лич затеплил искру. Огонек дрогнул, занялся. Клинки пламени превращали мертвых в дым. Кеттрал молчали. Даже Валин уставился в огонь, будто хотел ослепнуть. Адер открыла рот – и закрыла. Разве она знала Кадена и Тристе? Что ни скажи, все будет ложью. Молчание было им лучшим хвалебным словом, и ей легче было молчать. В ближайшие недели хватит времени – с избытком хватит – для речей и высокопарной лжи.
«И вот, – подумала она, озирая собравшуюся в долине толпу, – время пришло».
Она глубоко вздохнула, овладела собой и заговорила:
– Найдутся среди вас те, кто, глядя на эти блестящие похороны, станут шептать: «Напрасные траты».
Она кивнула на колонну солдат – могучих, как быки, эдолийцев, легионеров, Сынов Пламени в начищенной бронзе, что прошли от самого Аннура через развалины под стеной, через холмы на краю длинной извилистой долины и застыли каменными статуями здесь, перед ней. Стальные наконечники тысячи копий в утренних лучах пылали, словно факелы.
– Глядя на этих людей, вы скажете, что лучше бы им трудиться на пользу живых, чем попусту бдеть над мертвыми. Глядя на вызолоченные рога быков, вы спросите: «К чему мертвецам золото?»
Быки – восьмерка больших черных животных с промасленной, начищенной до блеска шкурой – влекли погребальные носилки от самого Рассветного дворца. Сейчас они застыли под ярмом, обратив на запад круглые темные, непроницаемые, как камень, глаза. Скоро эдолийцы поднимут помост из благоуханного кедра, перенесут закутанные в шелк тела в прорубленный сквозь скалу холодный туннель, бережно опустят на каменный постамент и потянутся наружу. Налягут плечами на тяжелые дверные створки, закроют ход в гробницу – и все. Не скоро, но дело наконец будет сделано.
Адер покончила бы с ним раньше, но несколько дней после пожара в Копье в долину Вечного Сна было не пройти – тысячи ургулов все еще стояли под стенами. Без Длинного Кулака, без Балендина всадники лишились возможности штурмовать город. Им не провести было здесь лошадей, но они все налетали день за днем, разбивались о выгоревшие руины северных кварталов, кричали на своем странном языке, угрожали копьями с завалов камня и бревен, падали под стрелами аннурских лучников.
Адер следила за их избиением со своей башни на северной стене.
– Безумие, – пробормотала она на второй день.
Валин стоял с ней рядом, устремив на бойню мертвые глаза. Он долго молчал, прежде чем возразить:
– Не безумие. Жертвоприношение.
– Смерь в обреченной на поражение атаке?
– Не смерть, а бой. Закалка.
Адер взглянула на воина с волосами цвета солнца. Когда стрела прошила ему грудь, он запел. Новые стрелы. Песня на его губах запузырилась кровью.
Лишь спустя полную неделю, когда руины улиц на севере были завалены телами, всадники наконец угомонились. Трудно было сказать, что их остановило. Адер видела в трубу женщину – светловолосую, в шрамах, как и все они, немолодую, но крепкую, как резное дерево. Она стояла босая на конской спине, раскинув руки, словно открывая грудь для копья, и неразборчиво кричала.
– Хуутсуу, – назвал ее Валин.
Непонятное чувство, точно крючками, растянуло углы его губ.
Адер уставилась на него:
– Это имя такое?
Он медленно кивнул.
– Ты ее знаешь?
Снова кивок.
– Во имя Шаэля, что она делает?
Валин склонил голову, словно мог за добрую милю разобрать слова:
– Велит им идти домой.
Адер всмотрелась. Вокруг женщины с волчьим воем кружили тысячи всадников.
– Они ее убьют.
– Возможно. Но не думаю.
И Валин, к потрясению Адер, шагнул на низкий парапет башни.
– Ты что делаешь? – спросила она.
– Ухожу, – отозвался Валин, указывая на север.
– Куда уходишь?
– Хуутсуу мне однажды помогла. Постараюсь помочь ей.
– Валин, ургулы тебя прикончат.
Он смотрел на нее, сквозь нее, обдумывая эту мысль. Неужели этот незнакомец, это существо из жил, шрамов и тьмы, может быть ее братом?
– Вероятно, – согласился Валин.
И, не дав Адер времени ответить, он прыгнул. До улицы под башней было тридцать пять футов, но Валин приземлился по-кошачьи, поднялся – страшный, как неуязвимая тварь из кошмаров, – и скрылся среди руин. Адер уже тогда понимала, что он не вернется.
Без похорон можно было обойтись. Кроме Гвенны и ее кеттрал, никто в Аннуре не видел, как умирал Каден. К тому же Каден своей волей отрекся от Нетесаного трона. Но похороны нужны не умершим, и когда ургулы скрылись за северным горизонтом, ускакали в свои степи, Адер должна была как-то – обрядом, общим делом – отметить перелом.
Могила была готова. После упокоения ее отца каменотесы принялись выдалбливать в скале новое отверстие. Однако над каменным входом не было ни резьбы, ни статуй, ни барельефов. По обычаю, их еще при жизни выбирал сам император, но Каден не оставил указаний, а все, кто его по-настоящему знал: Рампури Тан, Тристе, монахи, среди которых он жил, – умерли. Наверное, нужды в этом не было – он уже обратился в прах и кости, – но народ ожидал изваяний, и потому Адер обратилась к Килю, к кшештрим:
– Чего он хотел? Хотел бы?
Наука смерти давалась ей с трудом.
Историк устремил на нее непроницаемый взгляд:
– Вы говорите о своем брате? Или о том, кто займет его место в гробнице?
Адер моргнула. Она сказала только Валину и Гвенне. Она сама заворачивала нагое тело в текучую, как вода, ткань, начав со ступней, к бедрам и выше, до лица. Она надолго задержалась, прежде чем скрыть новым витком шелка те самые открытые глаза. Ложь далась легко: «Он слишком страшно изранен. Народ не должен видеть Малкениана оскверненным».
– Откуда?..
– Успокойтесь, ваше сияние. Я давно изучаю мир. Никто другой не заметит. – Кшештрим сложил черты лица в улыбку. – Вашему брату не нужен памятник из камня. Да вы сами знаете. Памятник Кадену, как и Тристе, вырезан в памяти вашего рода.
Помолчав, Адер указала на завернутое в шелк тело:
– А ему?
Историк закрыл глаза, склонил голову к плечу, словно прислушивался к неслышимой Адер музыке:
– Мы не «хотим». Ни в каком доступном вам смысле.
– Но должна же я что-то сделать.
– Нет, не должны. Простота могилы скажет все.
И вот Адер стояла перед ничем не украшенным проемом, перед идеальным прямоугольником, прорезанным в скале. Она бы предпочла молчать, как молчала, пока на вершине Копья сгорал Каден, но время молчания прошло, а кроме нее, сказать было некому.
Адер вещала, перекрывая ум ветра:
– Может быть, глядя на меня, вы спросите: «Зачем она здесь? Правит Аннуром, так пусть правит. Пусть позаботится о миллионах выживших. Мертвые в ее служении не нуждаются». – Она кивнула. – Это правда. Мертвые есть прах.
Толпа шевельнулась так, словно тысячи тел слились в единое существо, и существо это взволновалось. У людей могли быть десятки причин пройти долгий путь от Аннура, но после безумия минувшего года, после недели необъяснимо яростных атак ургулов и напоенного кровью крушения их войска, едва ли не каждый здесь искал утешения, ободрения, привычных фраз, чтобы с овечьей покорностью потянуться за ними: «Героическая гибель… во славу Аннура… навеки в памяти».
Они ждали, что император, встав над могилами своих предков, разыграет перед ними освященное веками действо. Они хотели, чтобы пророчица раскрыла уста и вместо слов с ее уст хлынул свет Интарры, разгоняя темноту в их сердцах.
«Но я не пророчица», – сказала себе Адер.
Чудо Копья Интарры было никаким не чудом, а расчетливым поджогом. Огонь Малкенианов горел в ее глазах, но письмена шрамов на ее коже оставались все так же невразумительны. Она помнила удар молнии над Негасимым Колодцем. Короткое слово: «Победи!» – врезалось ей в память, но Адер не могла знать, произнес его глас богини или другого, меньшего существа. Волю Интарры она постигала не лучше пустоглазых быков, взрывающих копытами грязь.
На миг ей пришла мысль признаться: «Я не пророчица. Богиня не говорит ни моими устами, ни со мной. Шрамы мои – простые ожоги. Мое избранничество было ложью».
И что тогда? Праведные восстанут, убьют ее. Другие убьют убийц и объявят ее мученицей. Сколько раз повторялась эта старинная история: вытаскивают из домов трупы, рубят людей на улицах, жгут заживо. Вера бьется с верой, убеждения – с убеждениями. Единственный выход – уцелеть, укрывшись яркой мантией лжи. Перед ней целая жизнь, чтобы найти способ отречься, разобрать изломанную машину империи, придумать, как не переложить ужаса своей ответственности на единственного сына, на крошечное дитя, которое уже везут к ней из промозглой Эргадской крепости.
– Мертвые есть прах, – повторила она. – Но вы это знаете сами. Вы видели.
Она указала на носилки.
– Мой брат, Каден уй-Малкениан, погиб, чтобы спасти город, чтобы поразить затаившуюся в самом его сердце измену, – и он ушел. Ушел туда, куда не досягнуть человеку, теперь он недоступен моим жалким словам. Ушли и посеченные ургулами лесорубы Тысячи Озер. И солдаты, ставшие жертвами на кровавых алтарях севера. И ченнерцы, умершие от голода при блокаде Домбанга, и воины Поясницы, восставшие и перебитые нашими легионами, и сраженные мятежниками легионеры. И бесчисленные ургулы, безымянными погребенные под двойным курганом к северу от Аннура. Мой брат лежит здесь, у моих ног… – В этот раз ложь далась ей легче. – Но он не услышит меня сегодня, как и неисчислимые погибшие, рассеянные по Вашшу и Эридрое.
«Нира, упокоенная рядом с братом на крошечном кладбище у моря… Павшие кеттрал, унесенные на Острова в когтях гигантской птицы… Торжественно похороненный в северных лесах Фултон; Майли, извлеченная из своей висячей клетки и втихомолку преданная огню…»
– Мертвые недоступны речам, так к чему же слова? Зачем мы пришли сюда сегодня? Я вам отвечу. Забудьте мертвых. Похороны – это время живым говорить с живыми.
Она снова вспомнила уходящего Валина, скачущих на север ургулов – скрывшуюся за холмами тучу уносящейся прочь бури.
– Что же скажем мы, уцелевшие? Скатимся ли к избитым словам?
«Вечная память павшим… Они умерли, чтобы жили мы… Живые восполнят…»
– Нет! – покачала головой Адер. – Каждая смерть – разбитый бокал, прогоревший костер, сломанный лук. Их не вернуть.
В двух десятках шагов от нее молчал в своей могиле отец. У самых ног Адер ждал, завернутый в лиранский шелк, труп его убийцы.
«Он станет последним, – решила Адер, окинув взглядом долину, где нашли вечный покой поколения Малкенианов. – Что ни говори, империя, называвшаяся Аннуром, принадлежала ему. Он ее создал, а теперь он мертв».
Адер подняла голову.
Солнце не грело лица.
Когда Адер заговорила, слова прозвучали как историческая запись, словно она слышала саму себя из немыслимого далека.
– Нам остается древнейший труд, единственная бесконечная задача, от которой избавлены лишь мертвые: войти в этот разбитый в щепки тлеющий мир и создать из руин нечто незнакомое, новое, еще неведомое нам.

Эпилог

Женщина с огненными глазами вышла на середину моста над глубокой быстрой рекой. У женщины было имя как и у реки, и у моста: Адер уй-Малкениан, Белая река, мост Мира, – но дело не в именах. Это – первый из многих вызовов, с какими сталкивается историк.
Любая летопись есть перевод. Невозможно засушить эту женщину между страницами книги, невозможно сохранить в словах покрытого шрамами мужчину, что вышел ей навстречу. Любые приближения окажутся несовершенными.

Валин уй-Малкениан, старший сын Санлитуна уй-Малкениана, первого из носивших это имя…
Изуродованный шрамами молодой человек с бугрящимися под смуглой кожей мускулами шагнул на пролет моста…
Избранный Халом в пещерах под Иском воин-пророк, превосходящий всех силой и проворностью…
Командир крыла кеттрал, дезертировавший из Аннура, чтобы присоединиться к ургулам к северу от Белой реки.
Убийца сотен людей, предатель своего народа…
Верный брат…
Зверь…

Характеристики меняются с точкой зрения, как разбросанные по чаше неба облака, как не знающие покоя струи под быками моста. Люди, мужчины и женщины, подобно волнам, существуют лишь в движении. Помести их на страницу – и ты уже ошибся.
А еще и слова.
– Этот мост, – говорила император, сестра, мать, пророчица, указывая на камни под ногами, – это монумент новому миру между аннурцами и ургулами.
Ложь. Этот мост будет означать разное для разных людей в разные годы. Сейчас для Адер он был платой за то, чтобы не допустить ургулов к Аннуру. Ее брат изобразил на лице что-то вроде улыбки. Как ее описать?
– Связующее звено, – согласился он, – между двумя великими странами.
И это тоже ложь. Для Валина этот мост – нож, приставленный к ребрам сестры. Он не вождь ургулов – те, когда кеттрал убили предводителя-лича, рассыпались на сто соперничающих племен, уже не способных штурмовать город. Он не вождь, но он, единственный аннурец среди светлокожих всадников, говорит за всех. Он переводит слова ургулов на аннурский, а чистую правду переводит в ложь, которую выкладывает перед сестрой:
– Он нас сблизит.
Это он придумал мост. На сооружение каменного пролета между двумя берегами ушел год. По мосту могут проехать в ряд двадцать ургулов – и проедут, если император слишком крепко сожмет в кулаке свою империю. Если это еще империя.
Историк назвал бы этот мост «узами» – он сковывает не хуже любой цепи, – но не дело историка выбирать слова. Обрисовывая эту минуту, он запишет то, что и было сказано: «Памятник миру. Связующее звено между странами».
Что еще он запишет? Бесконечное множество деталей. Каждый из десяти тысяч собравшихся на северном берегу коней, каждый из легионеров за спиной императора не уместятся на страницах. Целая вселенная истин кроется в летящей между двумя Малкенианами золотисто-зеленой стрекозе, в гудении ее сетчатых крылышек, в отражениях ее граненых глаз. Прилежный историк мог бы потратить целую жизнь на один качающийся цветок монашкиных слезок, на жилкование его белых лепестков…
Кшештрим занимались этим тысячелетиями: описывали оледенения, учитывали уровень воды при наводнениях и засухах, изучали движение звезд, исследовали законы наследственности, численные закономерности, образование рек – и все это сводили в таблицы и формулы, схемы, карты, графики.
Они не писали истории – бессмысленно трудиться над созданием несуществующего. История кшештрим до появления людей была списками дат и перечислением событий. И даже после историк держался того же подхода – держался, пока этот подход его не подвел.
Брат и сестра смотрели глаза в глаза: его, черные, – в ее, огненные. Тысячи следивших за ними с берегов силились прочесть в их взглядах будущее, но тщетно. Историк достаточно долго занимался своим ремеслом, чтобы понять: будущее недоступно. Недоступно даже настоящее. Слишком обширно даже для него. Оно слишком ярко, слишком многослойно. Прошлое, настоящее, будущее – ничто не дается в руки, все оказывается переводом с перевода перевода. Даже слова достигают слуха с опозданием, застревая в прозрачном янтаре воздуха.
Если этот труд неисполним, что остается делать?
Историк улыбается. Он много столетий учился улыбаться.
Мир есть мир, а его история – дело другое. Что с ней делать? Он ее сочинит.

Боги и расы, согласно представлениям жителей Аннура

Расы

Неббарим  – бессмертные, прекрасные, поэтичные. Противники кшештрим. Исчезли за тысячи лет до появления людей. Возможно, их существование – всего лишь легенда.
Кшештрим  – бессмертные, злобные, лишенные эмоций. Ответственны за создание цивилизации и развитие науки и медицины. Истреблены людьми, исчезли несколько тысяч лет назад.
Люди  – внешне идентичны кшештрим, но смертны и подвержены эмоциям.

Старшие боги, в порядке древности

Пустой Бог  – старейший из богов, существовал до сотворения мира. Почитается хинскими монахами.
Эйе  – супруга Пустого Бога, богиня творения. Ответственна за все, что существует.
Астар-рен  – богиня закона, Мать Порядка и Устроения. Некоторые зовут ее Паучихой, хотя приверженцы Кавераа приберегают этот титул для своей богини.
Пта  – Владыка Хаоса, бог беспорядка и случайностей. Некоторые считают его простым трикстером, другие – разрушительной и безразличной ко всему силой.
Интарра  – Владычица Света, богиня огня, звездного и солнечного света. Также покровительница императорской династии Малкенианов в Аннуре, числящих ее в своих далеких предках.
Хал  – Совиный Король, Летучая Мышь, Владыка Тьмы, Властелин Ночи, покровитель кеттрал, а также воров.
Бедиса  – богиня рождения, та, что свивает души всех живых существ.
Ананшаэль  – бог смерти, Владыка Костей, расплетающий пряжу своей супруги Бедисы, предавая все живые существа забвению. Почитается Присягнувшими Черепу в Рашшамбаре.
Сьена  – богиня наслаждения. Некоторые считают ее матерью младших богов.
Мешкент  – Кот, Владыка Боли и Воплей, супруг Сьены. Некоторые считают его отцом младших богов. Почитается ургулами, некоторыми из манджари и племенами джунглей.

Младшие боги, сверстники человечества

Эйра  – богиня любви и милосердия.
Маат  – бог гнева и ненависти.
Кавераа  – Владычица Ужаса, Повелительница Страха.
Хекет  – бог отваги и битв.
Орелла  – богиня надежды.
Орилон  – бог отчаяния.

Благодарности

Эта история не увидела бы света без веры и трудов моего агента Ханны Боуман и редактора Марко Палмиери. Я вечно благодарен обоим за возможность написать эти книги и за поддержку в пути.
Я также благодарен всем читателям, выбравшим эту книгу. Наткнувшись на препятствия, не зная, что писать дальше, я воображал вас – вас всех, уютно устроившихся под одеялом или слушающих книгу в машине по пути на работу, читающих ее в коридоре, пока засыпают дети, или примостившихся на каком-нибудь камне в поле, – и тогда я снова усаживал себя на стул и писал дальше.
И наконец, спасибо моей жене Джо. Может, и не похоже, но это история о любви, а я ничего не понимал бы в любовных историях – ни как их писать, ни как в них жить – без нее.